Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– Да нет же, у неё все получается! Конечно же! Она – настоящая революционерка! Она знает ответы на все вопросы. Она была на баррикадах! – вмешалась Филлис.

– О Боже! – воскликнула Сьюзен, начиная плакать. – А знаешь, это ты виноват, – обратилась она отчиму. – Виноваты все вы в том, каким дерьмом стал этот мой братец …

– Сьюзен…

– И ради чего они на это пошли? В смысле, ради чего они пошли на смерть? Ради этого куска дерьма?

– Сьюзен…

– Отстань от меня, папа. Это ты позволяешь ему сидеть здесь и извращать все мои слова. Ведь моих родителей казнили, а ты позволяешь ему сидеть здесь и снова делать это!

4. «Ты для меня больше не существуешь». Это проклятие, ибо такова его буквальная форма, по факту состоит из двух стадий. Первая – это предсказание конечного итога: Дэниел может очутиться в собственной заднице, которая является единственным достойным местом для его эгоцентризма. Однако до тех пор, пока это не произойдет, требуется ещё одно действие, чтобы немедленно вывести его из человеческого сообщества. Он будет «вычеркнут» из сознания. Почему в этой сложной конструкции Дэниел не готов сейчас очутиться в собственной заднице? Поскольку он не исчерпал все возможности? Поскольку он ещё не совсем безнадежен? Однажды – это ведь не сегодня, и тем не менее, он должен быть вычищен. Однако, судя по некоторым признакам, сказать это легче, чем сделать, так что по некоторым данным ей в итоге пришлось вычищать его из её сознания такими радикальными мерами как чистка самого её сознания.

События 1947 года.

Однажды их дом наполнился атмосферой некоторой значительности. Ощущение от этого было совсем даже неплохим, почти восторженным. Он надел свою парадную белую сорочку с пристежным галстуком-бабочкой и новые брюки. Ему велели не пачкаться. Хотя никто его особо не беспокоил. На кухонном столе лежало настоящее сокровище из пирожных и сладостей: бисквит, медовый торт с тонко нарезанными орехами в корочке, домашний слоёный торт с розовой глазурью. Бисквит и медовик подавались в бумажных коробочках со слегка подрумяненными краями. Нужно было оторвать гофрированную бумагу от коржа, а потом облизать прилипший к ней торт. Там же стояли белые картонные коробки с печеньем из пекарни – маленьким рассыпчатым печеньем с шоколадной крошкой посередине, липкими коктейльными вишнями или зелёными точками. Там же стояли коробки со сладостями в упаковке, а он складывал эти коробки ярусами позади пирожных. Так он играл в магазин.

На плите стоял стеклянный кофейник с маленькой лампочкой под ним. Чашки и блюдца были расставлены на кухонной стойке. То и дело какая-то тетка с уличным шлейфом, заходила на кухню и, фальшиво-мило улыбаясь ему, говорила какую-то глупость, наливала себе кофе и возвращалась с ним в переднюю часть дома. Иногда они замечали стоящую на холодильнике поминальную лампаду и пытались напустить на себя печальную мину. Голоса, которые его беспокоили, заполнили дом. Звуки болтовни как птицы слетлись на кухню. Тем не менее, он должен был признать, что атмосфера была восторженной. Эта восторженность сотрясала дом, приводя его в состояние устойчивости. Здание, кишащее людьми, его атмосфера, насыщенная их голосами, казалось, ещё устойчивее устраивало всю свою конструкцию на почве. Если бы, к примеру, вдруг налетел мощный ураган, то с такой массой народу сдуть его было бы гораздо сложнее. Могучему ветру, свирепствующему, вопящему, бранящемуся, намного больше пришлось бы потрудиться, чтобы унести такую кучу народу. Все эти люди были словно бы тяжёлыми камнями, удерживающими дом на месте. А может быть, ураган вообще обошел бы его дом стороною, благодаря тому, что сейчас ведь в нем находились не только он и его семья, но и все остальные люди, которые были не при чем, были ни в чем не виноваты.

То и дело кто-нибудь заходил на кухню и наливал себе виски из открытой бутылки, стоявшей на барной стойке в окружении трёх-четырёх крошечных стопочек. Он наполнял из бутылки одну из них, опрокидыал её, после чего облизывал губы или запивал стаканом воды из-под крана. Никого из этих мужиков не волновало, пользовались ли уже этими стопками. Они ставили их на место без мытья и потом снова пользовались ими таким же образом. Но они не пьянели сразу, что обнадёживало. Они выпивали виски и возвращались в переднюю часть дома, не опьянев, что было облегчением. Поэтому горьковатый, летучий запах был терпимым. Запах кофе был приятным, а аромат выпечки, исходивший от пирожных, был очень приятным – тёплым и лимонным. Как и гости, все запахи были новыми – запахами суеты. Они означали то, что если кто-то и умирает, то умирают не все. Осознание этого было очень воодушевляющим. Если умирает кто-то из твоих знакомых, это не значит, что ты тоже должен умереть. Это не значит, что теперь твоя очередь умереть прямо сейчас. Он был благодарен за это. Он был счастлив. Он подумал, не означает ли весь этот смех и болтовня у входа, что все остальные чувствуют себя так же хорошо, как и он. Открывая кому-то дверь, он заметил, что каждый пришедший входил с очень грустным лицом, но через несколько минут пребывания внутри уже весело балагурил, болтал и смеялся. Может быть, они просто радовались смерти его бабули, поскольку она умерла вместо них. А вдруг своей смертью она выполнила некий временный план по умершим и теперь долгое время никто не будет умирать. А может быть, все гости говорили и смеялись, но на деле лишь притворялись веселыми, просто пытаясь подбодрить его маму и убедить её не горевать так сильно. Он прошел по коридору в гостиную, чтобы глянуть на неё. Я застал её в окружении весело судачащих соседок, а она сидела на деревянной лавочке без обуви. Это его обеспокоило. Она была без обуви, распатлана, сидя в скрюченной позе, охватив руками колени как на ночном горшке. Лицо у неё все набухло, вокруг глаз одутловатости. Он стоял, сочувственно глядя на неё, а, она заметив его, распрямилась и протянула к нему руки. – Вот моё счастье, – сказала она, улыбаясь своим незнакомым, набухшим лицом.

Ему не нравилось, что на него глазели. – Гляньте-ка на этого пупса, – сказала одна из соседок. – Он растет просто не по годам!

– Да, он у нас хороший мальчик, – сказала мама. – Очень хороший. – Она посадила его к себе на колени и её юбка поднялась выше колен, когда она брала его на руки. Она крепко прижала его к себе.

– Да он же просто прелесть, – сказала другая соседка. – Хорошо хоть бог наградил её внуками.

– О, она их так любила, – сказала мама несвойственно мягким для неё голосом. – Несмотря на все свои проблемы, она всегда находила время улыбнуться, когда Дэнни входил в комнату. Он был её любимцем. Ей так и не удалось хорошенько поняньчиться с малышом, но Дэнни, в её глазах он просто не способен был сделать чего-то плохого. Она была от него без ума.

– Он даже больше моего Филиппа, – сказала ещё одна из соседок.

Он перестал слушать, дождался момента, когда объятия матери постепенно ослабли, и улизнул, не привлекая её внимания.

В передней части гостиной его отец беседовал с какими-то дядьками. Рукава его были закатаны, галстук слегка приспущен, а воротник расстегнут. Отец курил сигару и жестикулировал ею, когда говорил. Послеполуденное солнце светило в окна, отражаясь на его очках. Когда дым от его сигары попадал под лучи солнца, то он окрашивался в бело-голубой цвет. Он пытался следить за одной струйкой дыма, которая поднималась от кончика сигары, затем вспыхивала ярко-голубой белизной, а затем тускнела и, казалось, исчезала, поднимаясь и растекаясь над солнечными лучами.

– Для меня это немыслимо, – внушал его отец, – что Конгресс США мог принять такой безумный законопроект. Это просто абсурд. Согласно этому закону если американская Компартия не пройдет регистрацию, то она будет вне закона, а если пройдет, то она признает себя организатором заговора с целью свержения правительства США. То есть независимо от того, зарегистрируется она или нет, она все равно будет опорочена. Только безумцы могли принять такой закон. Только безумцы могли рассчитывать на то, что он устоит в суде. – Отец рассмеялся с каким-то деланным изумлением. Его лицо разрумянилось, глаза горели. Он выглядел очень довольным и возбужденным.

Один из гостей возразил ему: – Но, дорогой мой Айзексон, неужто тебе это кажется таким уж немыслимым? Выходит, ты так сильно почитаешь Конгресс, раз ты так изумлен? Ты ожидаешь чего-то иного от этих марионеток? Половина из них – уголовники, а другая половина – мелкие буржуи-спекулянты. Каждый конгрессмен-южанин занимает это место незаконно, так что на каждой сессии все они голосуют за увеличение ассигнований Комитета по расследованию антиамериканской деятельности. Чего же тут удивительного?

Отец снова рассмеялся. Говоривший с ним сидел в большом кресле с выступающими краями спинки, так что, если откинуться назад, лица его не было видно сбоку. Он сидел, скрестив руки на груди и скрестив ноги в лодыжках. Дэниел никогда раньше его не видел.

– Дело в том, – продолжал этот дядька, – что политики прекрасно знают, что законопроект Мундта-Никсона неконституционный. Более того, они знают, что он не будет вынесен на голосование в Сенате до конца законодательной сессии. Их цель – не просто принять закон, объявляющий американских коммунистов вне закона, чего они пока не в состоянии сделать. Их цель – задушить и запугать силы прогрессивизма в этой стране, повернуть ход истории вспять, что, конечно же, бесполезно. Но прежде чем ситуация наладится, она сначала ухудшится: начнутся депортации, судебные разбирательства о неуважении к суду, чёрные списки, тюремные заключения – всё это часть заговора Уолл-стрит, отражение капиталистического империализма, пытающегося укрепить свои прогнившие основы. В этом и заключается вся цель так называемой «холодной войны». В этом и заключается вся цель нашей внешней политики после смерти Рузвельта. Американский капитализм совершенно справедливо полагает, что может выжить только в противостоянии социалистической демократии; в этом истинный смысл доктрины Трумэна. Вот почему мы окружаем нашего социалистического союзника по Второй мировой войне, который выиграл войну на Восточном фронте и тем самым предотвратил завоевание фашистами Западных стран, и теперь мы окружаем его границы военными базами. Вот что делают с тем, кто оказывает вам услугу. Вы не можете признать свой долг, поэтому находите повод, чтобы его ненавидеть. Во время войны мы крутили шуры-муры с Советской Россией, поскольку нуждались в ней. Теперь мы снова её бросаем и возобновляем тот великий заговор, который тянется со времен её Октябрьской революции, когда американские войска оккупировали Сибирь в надежде восстановить царскую тиранию.

– Может, что-то выпьете? – спросил его отец. – Налить кофе?

– Ничего не надо, спасибо. Но, видите ли, внутренние аспекты холодной войны, все эти контрреволюционные преследования дадут лишь эффект, обратный желаемому. Это лишь объединит, укрепит и расширит прогрессивное движение в этой стране. Это откроет глаза и политически разовьёт всех тех, кто, возможно, иначе считал, что империалистический капитализм разумен и что существуют другие, менее радикальные решения, чем марксизм-ленинизм, для социального преобразования Америки.

– Отлично излагает, – прошептал чей-то голос за спиной Дэниела. Сам он бы не сделал такого вывода, поскольку ему этот дядька не понравился. Он был слишком заносчив, видать, считал себя крутым авторитетом. Впрочем, судя по реакции отца, казалось, что тот поддерживал то, что прошептал голос позади него. Пока крутой выступал, отец гордо оглядывался, радуясь возможности представить его всем присутствующим. Отец потягивал сигару, его глаза, увеличенные линзами очков, горели, а лицо под густым слоем бороды раскраснелось. Ему, явно, очень нравился этот важняк.

– Скажи мне, Айзексон. Ты ведь, наверняка, понимаешь всё то, о чем я сказал.

– Да, разумом, конечно, я понимаю, в чём суть проблемы. Но при этом я также не могу не возмущаться ростом фашистского безумиям в этой стране. Меня это тревожит и я ничего не могу с этим поделать. Всякий раз, когда оно обнаруживается, это меня бесит.

– Но при этом ты считаешь все это невероятным… Ты ещё слишком молод, Айзексон. Ты не до конца созрел. У тебя доброе сердце, но оно тебя обманывает. Если ты не можешь распознать силы реакции и их диалектическую неизбежность, то они становятся вдвойне опасными. Ждать от них просветления – ужасная ошибка. Из таких ошибок и состояло заблуждене Браудера. Человек забывает, насколько он молод.

Отец ужасно покраснел. – Да, он только с виду старый, а душою – молод, – встрял доктор Миндиш, дантист, который вечно корчит из себя остряка, и все дружно захохотали.

Дэниел вышел из дому. Стоя на узкой веранде, он начал играть в корабль. Он был капитаном, стоящим на мостике своего парусного судна, а весь дом был судном. Вдруг разыгрался сильный шторм и он, держась за перила веранды, щурился и медленно покачивался, пока ураганный ветер налетал на его корабль. Он создал звуковые спецэффекты – удивительно реалистичные для своих ушей звуки хрустения, расщепления и грохота падения на палубу грот-мачты, опутанной паутиной канатов и разодранных парусов.

В воскресный день улица была пустынна. Дэниел спустился по фасадной лестнице и, подойдя к бордюру тротуара, встал между двумя припаркованными машинами. Глянув по сторонам, он побежал через улицу к школьному двору. На этом конце, Уикс-авеню, от улицы до школьного двора был спуск длиной в девять-двенадцать метров. Школьный двор углублялся в холм, вздымавшийся от Истберн-авеню до Уикс-авеню, и был длиной в целый квартал, а шириной – в полквартала. На другом конце, Истберн-авеню, школьный двор лежал вровень с улицей. Однажды, играя на веранде, он увидел тетеньку, которая, возвращаясь домой мимо школы, шла вдоль её ограды на этом самом месте. В руках у неё были две сумки с продуктами. Стоило ему поднять глаза и заметить эту тетеньку, как вдруг какая-то машина, которую при заносе вынесло на тротуар, протаранила её прямо через школьную ограду, за которой она пропала из виду. В итоге передок этой машины застрял в ограде, а её колёса вращались в воздухе. Приехала полиция, собралась толпа народу, а когда он перешёл улицу, чтобы глянуть на аварию, то увидел тело тетеньки, лежащее внутри школьного двора. В своих сумках она несла бутылки с молоком, котроые разбились и молоко смешалось с её кровью и битым стеклом. Она погибла и её укрытое покрывалом тело понесли на носилках в конец Истберн-авеню, причем её рука свисала с края носилок, покачиваясь вверх-вниз как если бы она была ещё жива.

Его мама сказала, что знала дочь погибшей тетеньки, хотя это было давным-давно. Позже аварийную машину вытянули из ограды и вымыли школьный двор насквозь из пожарных шлангов. Рядом с проломом в ограде дежурил полисмен. Затем через несколько дней они приехали и установили новую секцию ограды, которая теперь стала даже поярче, поблестящее и посеребристее, чем остальная часть ограды, хотя и не настолько, как тогда, когда она была новой.

Сейчас школьный двор был пуст. Сегодня утром был матч по софтболу среди взрослых, но теперь, днём, было так жарко, что никому не хотелось находиться на солнце. Из двора к школе вела длинная каменная лестница, здесь был вход из детского сада во второй класс. Здание школы напоминало замок. Вдоль его стен фиолетового цвета шли ряды длинных окон. Это было самое большое здание, которое он когда-либо видел. С места, где он стоял, он видел окна своего класса, выходящие на школьный двор. Иногда во время урока, когда не видел учитель, он, наклонившись над большой батареей (если она не была горячей), подтягивался к окну и мог взглянуть на свой дом.

Он обернулся к своему дому. На веранде его родители прощались с их гостем, который был для них таким авторитетом. Пожав отцу руку и приподняв шляпу перед мамой, он стал спускаться по лестнице, а они смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом.

Интересно, где живёт этот важный дядька, который разговаривал на одном языке с его отцом, хоть и не был его другом. Значит, отцы общаются друг с другом с помощью длинных мудреных слов. Конечно, он понимал, что их дискуссия касалась того, как облегчить жизнь трудящихся. Но вопрос в том, повлияют ли эти беседы на все дома? Ему казалось, что они должны как-то повлиять на дома, но все напрасно – все дома оставались неизменными. Многоквартирники, поднимающиеся ступенями вдоль по 173-й улице от Истберн-авеню до Уикс-стрит. Частные дома красного кирпича вдоль Истберн. Все холмы, усеянные домами, повсюду. Только школьный двор, похожий на большую прямоугольную яму, был свободен от домов.

Дэниел ждал, что мать с отцом заметят его и окликнут. Рукава отца были закатаны, а мать стояла в чулочных носках. Они повернулись и вошли обратно в дом, его рука на её плече.

Дэниел залез на школьную ограду так высоко, как только смог, хоть она была не очень-то высокой – даже ниже той высоты, до которой он мог допрыгнуть от земли. Ограда была из сетки-рабицы с ромбовидными дырками, в которые следовало вставить носки своей обуви – он хорошо знал этот приём, но пока не мог исполнить его. Повиснув на ограде, он посмотрел обратно на другую сторону улицы. У них был необычный дом – единственный на всей улице, который не примыкал к другому. С одной стороны стоял многоквартирник, а с другой – ряд частных домов. Все остальные дома были кирпичными, но их был облицован тёмно-зелёным асфальтовым сайдингом с текстурой в виде прямоугольников, чтобы смотреться кирпичным, хотя это никого не обманывало. Его можно было отковыривать так, что куски отваливались как у линолеума и на углах дома он закруглялся.

Иногда его тревожило то, как ветер мог пронестись по холму над школьным двором прямо у его дома, а во время шторма даже намочить внутреннюю стену возле входной двери. Небо здесь не защищало, оно было слишком открытым. Возникало чувство незащищённости, чувство уязвимости перед небом, обволакивающим плечи и затылок.

Ведь если твой дом не давал никакой защиты, это поистине ужасно. Впрочем теперь, после смерти бабули, в доме будет получше. Она не будет хватать его за шею, чтобы всучивать ему свои медяки. Она не будет, испытывая свои приступы, костерить его. Ему не нужно будет гадать, полюбит ли она его сегодня или возненавидит. У маленькой сестренки теперь будет своя комната, а у него – своя. Не будет больше этой умирающей сумасшедшей старой бабки, которую он видел голой в день её смерти. Она была очень белой, её волосы были расчёсаны на подушке и она не выглядела старухой. Просто лежала на кровати нагая, пока доктор слушал ей сердце. Он наблюдал это всего секунду, проходя мимо её двери в свою комнату. Эту её белизну.

Он подумал об Уильямсе. Перейдя улицу и обойдя свой дом сбоку по дворовой дорожке, он подшел к боковой двери входа в подвал, где жил Уильямс. Он храбрился, но вообще-то надеялся, что Уильямс там нет. Когда он открыл дверь, его глаза не сразу привыкли к темноте, а к тому моменту, когда он разглядел Уильямса, сам дворник уже смотрел на него. И этим голосом, таящим убийство и беду, таким глубоким, что он звучал как песня, Уильямс спросил: – Чего тебе?

В подвале пахло пеплом, пылью, мусором и зелёной отравой для мышей и тараканов, рассыпанной по углам. А ещё был запах самого Уильямса, который заполнял собой подвал словно его климат и который пугал Дэниела – подавляющий запах гари, доказывающий то, что в этом подвале царствал Уильямс, что, несмотря на то, что семья Дэниела жила в доме, но подвал принадлежал ему, Уильямсу. Это был запах его неутолимой ярости.

Меня завораживало всё, что он делал. Он мог починить всё. Я не знал, стар он был или молод. Я не мог определить. Он был очень рослый и сильный, но его косматые волосы были седыми. Будучи мощным, он ходил медленно и тяжело. Всё, что он делал, было монументальным. Он бросал уголь лопатой – я помню, как он это делал. Кажется, это было летом. Под комбинезоном у него не было рубахи. Угольный самосвал с цепным приводом подъезжал задом к бордюру тротуара перед домом, после чего водитель, оставляя мотор включенным, чтобы привести в движение опрокидывающийся кузов, залезал на его задний борт и сидел на нем верхом, по мере того, как тот всё более опасно наклонялся. Затем он дергал рычаг и уголь с ужасающим грохотом высыпался на тротуар, где его ждал Уильямс с лопатой, который начинал свою работу, когда самосвал ещё не уехал, и продолжал её ещё очень долго после того, как самосвал уехал, уменьшая эту гигантскую гору угля лопата за лопатой, перекидывая уголь из кучи в свою тачку. Когда тачка наполнялась, он втыкал лопату в угольную кучу и тащил свою тачку по дворовой дорожке в своей медлительной, мученической, исполиноподобной манере. А через несколько минут возвращал её пустой и снова брался за лопату. Скрежет и грохот – вот какими были эти звуки. Скрежет металла лопаты по тротуару, мгновение тишины при полете угля по воздуху, а затем грохот угля, упавшего в тачку. При чем Уильямс всегда почему-то зачерпывал уголь не сверху кучи, а снизу. Этот подход озадачивал ребёнка не меньше, чем перенос пламени от огарка одной свечи к верхушке другой.

– Моя бабуля умерла, – сказал Дэниел, стоя у двери. Уильямс поднялся со своей койки, такой невероятно огромный, что ему пришлось чуть пригнуться, чтобы не удариться головой о трубы, идущие под потолком. Он тяжело побрел к Дэниелу и тот напрягся, чтобы кинуться наутек. Но Уильямс схватил два пустых мусорных бака у двери и отнёс их в темноту подвала к угольному ящику. Затем он вернулся и взял ещё два бака, подняв их за края, словно они весили не больше бумажных стаканчиков. Когда Уильямс заботился о мусорных баках, они грохотали словно гром в грозу. В своей комнате выше этажом Дэниел временами слышал грохот этих баков у себя под ногами так, словно некий подземный ураган вот-вот вырвет фундамент дома из земли. Сейчас же он просто закрыл уши руками.

Уильямс спал на своей койке без простыней. Рядом с его кроватью стоял перевернутый ящик из-под апельсинов, а на нём – старый деревянный радиоприёмник в форме дужки, подаренный ему отцом Дэниела. Приёмник был подключен к проводу потолочной лампы, которая вечно горела. В этом ящике хранилась вся одежда Уильямса, кроме его костюма, висящего на вешалке, подвешенной на потолочной трубе. Также Дэниел увидел бутылку виски, из которой Уильямс отхлебывал виски и пьянел. Глянув на свою бутылку, он закрыл уши руками и вошёл в транс, после чего сел на койку и снова охлебнул из своей бутылки.

– Из этого побега она уже не вернётся, – уставившись в пол, сказал Уильямс. – На этот раз она реально сбежала.

– Она ведь была безумна, – отважился заявить Дэниел.

Уильямс зыркнул на него своими красными, смертоносными глазами, – Но не так безумна как некоторые. – Дэниел понял, что речь о его родителях. Теперь он услышал звуки шагов и бухтения гостей выше этажом. – Она свихнулась на своей набожности, – сказал Уильямс. – Никто не верил в бога так, как она. Никто. – Он вытащил из-за уха бычок и прикурил его от кухонной спички, чиркнув её о ноготь большого пальца. Он делал все это с огромной тщательностью.

– Ты ничего не смыслишь, – сказал Уильямс. Он глянул на пол между своих больших, широко расставленных ступней. – Разве это не безумие, что она прожила меньше меня. Знаешь, сколько раз она пыталась сбежать? Иногда это ограничивалось лишь тем, что она просто стояла в этой самой двери, – продолжал Уильямс, указывая прямо на Дэниела. – Они рыщут за ней по кварталам, а она стоит вот здесь, прямо на твоем месте. – Он стал смеяться и его продолжительный басистый смех чередовался с долгими паузами и медленными переходами с одного звука на другой. – А иногда она подметала тут у меня. Брала метлу и сметала пыль, – продолжал Уильямс. – А иной раз даже приносила мне стакан чаю.

Да, Дэниел это видел: бабуля пила чай из стаканов. Она сама кипятила себе воду, чтобы никто не мог её отравить. Стакан, старый памятный стакан, каких было множество, стоящий на блюдце. Она пальцами разламывала кубик сахара (у неё были сильные пальцы – ему это было не под силу), клала одну его половинку себе в рот и отхлебывала чай, процеживая его через сахар. Иногда на дно стакана с чаем она опускала желе и размешивала его. Когда она отхебывала горячий чай, её бледно-голубые глаза прищуривались. В такие моменты если она замечала, что он наблюдает за ней, она начинала рассматривать его с точно таким же любопытством, столь же проницательным пытливо-оценивающим взглядом, ничуть не обезумевшая ни от гнева, ни от любви. Просто отвечала ему взглядом.

– Ты ещё слишком глуп, – сказал Уильямс.

– Нет!

– Боялся эту бедную еврейскую бабку.

– Нет!

– Она – гордость этого дома, – сказал он, кивнув головой в сторону потолка. – Да, сэр. Думаю, я был бы приглашен на её похороны, если бы это зависело от неё.

– Но она же мертва!

– И у неё на похоронах был бы дворник.

– Но она же мертва!

– Брысь! – вдруг взревел Уильямс. Он вскочил с койки. – Вон отсель!

Дэниел кинулся наутек, сердце у него ушло в пятки. Он побежал по дворовой дорожке, яркое солнце резало глаза. Он оглянулся, чтобы проврить, не гонится ли за ним Уильямс. Он вбежал в дом, миновал всех людей в гостиной и побежал наверх. Он прошел мимо бабулиной двери, чтобы попасть в свою комнату. Он остановился. Её комната не изменилась. Кровать из красного дерева и комод в тон. Кедровый сундук с припасами и наполовину сгоревшая банка с травами от астмы. Он все ещё чувствовал её запах. Внизу на кухне мерцало зеркало памяти, похожее на то, которое она когда-то зажигала. Если она мертва, почему он все ещё чувствует здесь её запах? Почему здесь все ещё горит свет?

Он вбежал в свою комнату и захлопнул дверь.

Малышка-сестренка проснулась и заплакала.

Я даже и представить не мог себе, насколько мы были неприметной, малоимущей семьей из Бронкса, вечно страдающей летом от жары и зимой – от холода. Я-то думал, что мы крутая семья. Думал, что мы уважаемые люди. Думал, что мир реально вращается вокруг нашей семьи. Нам привили такое мировоззрение. Не было ничего, что мой отец не мог бы объяснить. И даже если случалось что-то плохое, мы всегда знали, что происходит. Да, мы жили в состоянии невероятного напряжения, но я начинал понимать, что игра стоила свеч. У нас не было ни капли скромности. Мы были просто ослеплены своей самозначимостью. Ведь сами для себя мы действительно были важны. Наши жизни были важны и все происходящее с нами было важно. Нас поглощали наши мелкие ежедневные планы и обязанности. Походы в школу, на работу, по магазинам. Вечерние свидания, повторные свидания. Все это было ужасно важно. Так что, когда родителей друг за другом забрали и в следующий раз я увидел их лишь по телевизору или мельком в газете, то мне показалось, что мир наконец-то согласился с тем, в чем я всегда был уверен: да, мы – важные люди. Это признание было заслуженным. И более того, в нем не было никакого сюрприза.

В то же время то место, где мы жили, всегда казалось мне воплощением безвестности. В нью-йоркском Бронксе таких сдвоенных многоквартирников было полным-полно в каждом городском квартале. Эти шести-семиэтажные дома тянутся вдоль улиц на многие километры. Рядом с их подъездами, на террасах и во дворах вырастали дети. Как и в темных вестибюлях с кафельными полами, а, возможно, с латунной дверью лифта и поддельным старинным английским стулом. Квартал за кварталом. Километры многоквартирников с их коридорами, пропитанными запахами готовки, и целым арсеналом мусорных баков у бордюра. С высоты нашего деревянного домишки на Уикс-авеню я мог видеть вокруг амфитеатра школьного двора ряды многоквартирных домов. За пределами моего поля зрения я знал, что есть ещё другие холмы Бронкса с кучей многоквартирных домов, перемежающихся каждые пятнадцать-двадцать кварталов с пурпурным замком такой же школы как моя. Это было для меня своего рода утешением, поскольку наша уязвимость в этом необычном гниющем деревянном доме на краю этой школьной улицы была тогда не так велика. Мы были достаточно отличными от других, чтобы страдать от безвестности архитектуры Бронкса. Но окруженные ею, мы были защищены от худших вещей – ураганов, метеоритных дождей, нашествий муравьев, небесный потопов – ничто в этом уголке мира не стоило такой энергии, такого разрушения. Я нашел этому объяснение. Жители Бронкса и так побеждены. Так зачем же беспокоиться об их уничтожении? Зачем им беспокоиться о нас, живущих среди них с предательски-живым румянцем на наших щеках и искоркой – в глазах. Моя мать освещала фасады этих домов светом своей личности. Когда мы проходили мимо них, они светились от её отвращения. Сжимая мою руку и толкая детскую коляску сестренки, она спешила мимо нагроможденных склепов тех домов, на которые она смотрела с ненавистью и страхом – так, будто если бы мы шли недостаточно быстро, то смогли бы заразиться жизнью, протекающей внутри них. Мама Рошель испытывала глубокую неприязнь к обычным людям. Её жизнь заключалась в том, чтобы изо всех сил стараться отличаться от соседей. Может быть, поэтому мы жили именно в этом месте. Кто вообще выбирает себе дом – жена или муж? Перед нашим фасадом не было никакого многоквартирника, только небо над школьным двором. Все соседи жили лишь по бокам от нас, так что, если уж на то пошло, то наша улица была полунаселенной, где жили полусоседи с фасадами как у нас, видеть которых нам не было нужды. Я знал мало кого из них. Моих родителей знали все они, но друзьями им не был никто. Возможно, отчасти это было связано со стыдом за бабулю, которая выскакивала из дому в самые неподходящие моменты дня и ночи с её растрепанными волосами и идиш-руганью, хотя я не уверен. Моего отца это публичное зрелище не слишком беспокоило. Я помню, как он однажды рассмеялся, когда бабуля, проходя мимо витрины его лавки на 174-й улице, погрозила ему кулаком, даром что там был ещё и покупатель. Впрочем, в те дни сразу после войны, люди ещё не забыли, что такое безутешное горе. На улицах тогда было гораздо больше инвалидов, чем нынче. Я помню одного парня по имени Игги, который был макроцефалом и болтался на улице вместе с детьми, идущим за ним, и улыбался под тяжестью своей головы. Его считали гением математики, но никто не знал его возраста. Говорили, что он старше, чем выглядел.

Дело в том, что папа Пол и мама Рошель не заводили друзей произвольно. Друзьями не становятся просто потому, что вы – соседи. Мои родители сближались только с «интересными людьми». Это была мамина фраза. У них было знаком уважения сказать о ком-то, что он – интересная персона. Вот стоматолог был интересен. Меховщик, кассир метро, скрипач, учитель, инспектор собеса – эти были им интересны. Они не были обречены на существование в убогих многоквартирниках. Не связаны были по рукам и ногам нищенской зарплатой. Не вынуждены были терпеть рабство. Их разумы были свободны. У них были свои идеи. Они встречались, дискутировали и жертвовали деньги на светлое будущее. Все вместе они как стая сладкоголосых птиц были прекрасны друг для друга, кружили друг вокруг друга, демонстрируя оперение своего вида, распевая ключевые фразы этой очень красноречивой расы птиц, которые были чем-то вроде ритуальной мудрости их предков и которыми они подогревали друг друга: