Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

По-прежнему было неясно, что случится дальше, и настроение было праздничным. Поговаривали, что достижение парка Молл было бесполезным, поскольку это было и так позволено соглашением между организаторами демонстрации и начальством Пентагона. Затем, когда начало темнеть, многие демонстранты стали расходиться, и появилось достаточно пространства для понимания того, что у ступеней главного входа в Пентагон стоит заслон из солдат военной полиции и федеральной гвардии. Теперь даже хватало места, чтобы пройти на передний край. Можно было даже разглядеть рожи этих больших пентагоновских шишек. Бог был на их стороне. Какую бы цель они не поставили, всегда найдутся те, кто согласны ради неё поставить на карту свои жизни. Откуда ни возьмись явятся солдаты и, построившись рядами, пойдут умирать за неё. Как и ученые, которые с радостью устремят свои исследования для достижения этой цели. Как и премудрые академики, которые со всей рассудительностью разработают все высокие теории о ней. Как и поэты, которые найдут вдохновение для её воспевания. И в каждом доме страны лицевые мышцы его обитателей напрягутся от горделивого осознания этой высокой цели. И весь народ ринется зарабатывать ею себе на жизнь, а верующие будут молиться за справедливое её достижение на выгодных для неё условиях.

Теперь уже стемнело и стало очень холодно. Хотя можно было найти костер, чтобы посидеть у него в компании. Косячков с травкой там было хоть завались. На душе было приятно. Тут и там проводили ритуалы сожжения призывных повесток. Постоянные песнопения и перебранки солдат, бродящие повсюду чернорабочие с ломтями хлеба и колбасы, пивом и пепси-колой. И все-таки я уже утомлен всей этой суматохой. Похоже, что мое присутствие тут (пусть и никем из них незамеченное) лишь портит им этот, так сказать, «праздник жизни».

Но тут, среди ночного холода в тени этих огромных черных нависающих стен Пентагона начинает настойчиво заявлять о себе хоть и весьма поредевшая, но охваченная все более нарастающим духом неповиновения группа парней помоложе. Эти ребята не очень-то учтивы, а многие из них явно не подарки, ибо порывы переменного ветра, пахнущие слезоточивым газом, прозрачно намекают на их скрытые от глаз стычки с охраной, как и сопутствующие им отдаленные вопли. Их манеры не назовешь прекрасными, ведь им приходится пройти через многие уровни не особо цивилизованного, если не сказать, черствого, к себе отношения, чтобы доказать как себе, так и этой охране особую ценность этого мероприятия, или, так сказать, его истинную суть. И да, братаны, война – это фуфло, такое же как и американский империализм, а я чувствую неотвратимое приближение морального экстаза. И вот, с наступлением этих поздних часов вечера, может даже, полночи, когда уже разошлись многие пожилые люди, как и репортеры со своими камерами, тут то и рождается это стихийное сообщество, состоящее из закоренелых квакеров, леворадикалов, новых парней и девиц (фанатов нового образа жизни), а также одного трусоватого авантюриста, который только что, подкравшись, оказался в передних рядах участников перебранки, чтобы просто поучаствовать в происходящем. И вдруг он понимает, что заперт там рука об руку с реальными нынешними людьми, сидящими, взявшись за руки, в тесном бездеятельном ряду, к которому приближаются отполированные до блеска солдатские сапоги, отполированные до блеска дубинки и отполированная до блеска латунь шлемов, чтобы совершить прорыв сквозь нашу живую цепь. Этот многошлемный монстр, принадлежащий нашей родной стране, намерен прорваться сквозь нашу плоть своими сапогами, дубинками и оружейными прикладами, прорваться сквозь нашу патологическую непокорность, сквозь нашу пущенную им кровь. Наша страна! И он лупит нас, руками, ногами и дубинками – высоко подними дубинку и резко опусти её, доводи удар, держи голову опущенной, помни о резком движении запястья, завершай замах, высоко подними и резко опусти, представь себе канавку в воздухе, канавку в канавке, следи взглядом за мячом, следи за яйцами, за шмоньками, за точкой на черепе, вверх-вниз, вкладывай в удар всё тело, вкладывай в замах всё, что у тебя есть, начиная от пальцев ног, вверх-вниз, разворачивайся, поднимай повыше, опускай посильнее, как можно сильнее, как можно сильнее: ДОВОДИ УДАР!

Дэниел отведал собственной крови. Это было субботней ночью в Пентагоне. Он также проглотил осколки своих зубов. А потом в эту субботнюю ночь в Пентагоне его подняли за руки-ноги и забрали в полицию.

А сейчас я расскажу о том, как один парень, оказавшись в огромной камере вместе с крупной группой своих повязанных собратьев, не смог ни подружиться с этими побитыми, но радостными сокамерниками, ни как-то озаботиться слухом о том, что якобы Арти Стернлихте, всех их переплюнув, угодил в больницу, ни хотя бы проникнуться духом песнопения их хора из семидесяти шести щербатых ртов и засохших окровавленных повязок на головах. Увы, он сидит в углу, не имея возможности вытянуться во весь рост, спазм опасливости подгибает ему позвоночник, пальцы врезаются в ладони, колени поджимаются к груди, а голова – к коленям. Он не способен находиться в таких заведениях. Слишком уж сильно он с ними знаком, отлично понимая разницу между ними и своим домом. Он не способен переносить эти заведения с помощью своего бесшабашного мужества. Слишком уж он нетерпим к их спертому воздуху, касающемуся его кожи, к их ночной тьме, щекочущей ему уши. Он истекает холодным потом предчувствия своих дальнейших мрачных перспектив, полностью осознав теперь, что значит «поучаствовать в происходящем». В эту ночь, одну-единственную ночь в камере, он отпотел за каждую минуту и секунду всего этого прерванного десятидневного вояжа стоимостью 25 баксов –

«НЕ ВИНОВЕН Я, ПОВЕРЬТЕ! Взгляд его подобно мухе ползает по стене вверх-вниз, словно бы оценивая зазоры между прутьями решеток, а он при этом размышляет о бесконечные отголоски каждого мгновения этого времени, проживая это время отдельными мгновениями и обсуждая каждое мгновение как его тему. Структура, лексика и метафора с ней, со Старфиш, моей молчаливой девочкой-Старфиш.

На следующее утро я заплатил штраф и меня отпустили. Это был ещё один прекрасный день. Я вернулся в Вашингтон, нашел машину и поехал в район старых американских домов, где обнаружил свою жену в тихой белой комнате тихого американского дома. Филлис тут же начала плакать. Мой правый глаз был закрыт. Губы были покрыты коркой и опухли, и я не мог широко открыть рот, чтобы есть. Мне было больно дышать, но я обнаружил, что могу немного облегчить боль, прижимая руки к ребрам. Кровь засохла по всей моей рубашке.

Я не хотел, чтобы она продолжала говорить бесконечно. – Послушай, – сказал я, стараясь не свистеть сквозь зубы. – Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Ничего особенного не произошло. Сейчас быть революционером намного проще, чем раньше.

Книга четвёртая. Рождество

Начало декабря

Дэниел Айзексон поднялся на борт лайнера Боинг-707 авиакомпании «Америкен-Эйрлайнз» рейсом до Лос-Анджелеса. Он был одет в свою флисовую куртку, «тюремные» рубаху со штанами и сандалии. Лицо его заросло густой бородой, длинные патлы его волос были обузданы краснотканной головной повязкой, а стальная оправа его очков поблескивала. Его крупные белые зубы сверкали, а пальцы ног, и без того весьма большие, в этих сандалиях казались просто громадными, грубыми, с выпуклыми костяшками и толстыми желтыми, неухоженными ногтями. Он пошевелил этим своим замерзшим огромным пальцем ноги в ответ на взгляд любопытной дамочки, сидевшей рядом с ним через проход, которая затем, подняв на него глаза, покраснела и отвернулась.

Многие из его соседних пассажиров явно полагали, что Дэниел был здесь, чтобы угнать этот самолёт, и он стал прикидывать свои шансы на это. Двое бизнесменов поспорили насчет длины его волос. Стюардесса с трудом сдерживала улыбку, когда вручала ему ленч-меню, хотя на деле он, похоже, бесил её. Впрочем, она все равно бросила на него свой отработанный услужливый взгляд.

После ленча из нарезки стейка, зеленого горошка и яблочного пирога Дэниел получил от стюардессы пластиковый пакет с чем-то вроде стетоскопа, за пользование которым его Фонд заплатил один доллар. Он предназначен, чтобы слушать фантастическую озвучку фильма «Шпион, пришедший с холода» с актером Ричардом Бёртоном в главной роли. Бёртон, английский разведчик, или шпион, становится жертвой манипуляций и в конце концов предательства со стороны начальства в хитроумном плане, призванном защитить некого двойного агента в Восточной Германии. Его невинная подруга (актриса Клэр Блум) погибает на Берлинской стене, и Бёртон решает умереть вместе с ней, вставая на её защиту. Жизнь никогда не бывает так тщательно организована, но этому фильму следует отдать должное за его реализм. Он снят в черно-белом качестве, что всегда является признаком искренности. Бёртон в фильме ходит повсюду как мужик с реалистичной кучей дерьма в штанах. Да и сама «стена», с этими её сторожевыми постами, полосатыми воротами и прожекторами, очень правдоподобна. Но можно ли считать это реализмом, если показывать Берлинскую стену как обычную стену? Ведь Берлинская стена – это не просто стена. Это – шов соединяющий мир. Весь земной шар заключен в свинцовую оболочку, скрепленную заклепками, болтами, проволокой, плотно зафиксированную и снабженную шипами как гигантская булава. Внутри этой оболочки пустота. Иногда эта раскаленная свинцово-стальная оболочка расширяется и трескается от жара солнца, и по таким швам, один из которых называется Берлинской стеной, временно появляется промежуток или трещина, достаточно большая, чтобы в неё мог провалиться человек. В мире, разделенном на две полусферы, радикал имеет право выбора одной из них, а это и есть радикальный выбор. Полусферы этого мира подобны двум полушариям шизофренического мозга Менглебурга и однажды мои родители провалились в один из его разошедшихся швов, после чего полусферы мира схлопнулись, поглотив их.

Стоя у бровки тротуара рядом с Международным аэропортом Лос-Анджелеса, Дэниел ожидал развозное такси до прокатной фирмы «Аренда-тачки-за-маленький-доллар». Поверх транспортного потока он наблюдал экзотичные кроны тощих пальм. Ну вот он и в Южной Калифорнии. Воздух здесь – странное зелье благовонной отравы. Небо над головой затянуто серо-голубой дымкой, а над горизонтом висит сгусток слякоти.

Дэниел только успел подумать, что снять тачку у этой фирмы было отличной идеей, как тут же подъехала эта развозное такси с большим знаком «маленького доллара» на крыше, из которой вышел черный парень и подошел к тротуару в поисках своего заказчика.

– Это я, – окликнул его Дэниел. – Я заказывал.

– Ты? Ты что, сам?

– Да.

Черный парень снял шляпу и снова надел её. – Так, без обид, но тебе тачку не дадут.

– Какого хера, – ругнулся Дэниел, почухав себе бороду.

– А такого. Нет, я-то отвезу тебя на фирму, мне то что, но я просто говорю как есть.

– Ладно, и на том спасибо.

– Они просто будут тебе пудрить мозги, знаешь. Пока ты сам не поймешь это.

– Ладно. А, можешь хотя бы подкинуть меня куда-то, где я смогу поймать попутку?

– Конечно, а тебе куда надо?

Дэниел стоял на проспекте Сентри-Булвард, прямо перед поворотом на бесплатное шоссе Сан-Диего. Он стоял, держа свою сумку между ног и подняв большой палец. У него ныло в груди. Наконец тормознул автодом Фольксваген. За рулем был светловолосый пацан с длинными усами и голым торсом. В салоне у него была кровать, на крыше – матрас со спальным мешком, на окнах – шторки, на книжной полке – книги.

– Куда тебе?

Дэниел изучал свою карту, пока фургон с воем мчался по шоссе под серым солнцем мимо нефтеперерабатывающих заводов, билбордов, электростанций, промышленных парков, печей, трейлерных стоянок, мусорных свалок, цистерн, пандусов, развязок, торговых центров, развевающихся вымпелов жилых комплексов, и все дальше на юг в сельскую местность.

Я не знаю, как мне в этой книге выразить словами этот скачок температуры. «Эй, снимай свою куртку – здесь жарко!» Головная боль возникает по причине наших глаз. Она обусловлена атмосферой, её радиацией, которая причиняет нам ожоги. Солнечное тепло только нагревает нам кожу, покрывая её загаром, но не ожогами. А вот радиация причиняет нам ожоги, облучая внутренние поверхности наших органов зрения. Поэтому в этой части моей книги должно быть солнце. Этот химический реактор просвечивает своими лучами сквозь серую дымку атмосферы, сквозь спокойствие её целебного воздуха, очищенного от всех грубых природных запахов. Подумать только, ведь когда-то вся эта территория была покрыта лишь апельсиновыми плантациями.

Ныне же вся она сплошь выглядела настолько самопоглощенной, настолько глубоко увлеченной своим обликом, что мне оставалось лишь упиваться этим. Я был в восторге, глубоко вдыхая этот живительный воздух. Небо было пронизано линиями электроснабжения, над степями вздымались столбы сернистого дыма, а стальные города сотрясали землю вибрацией. Это была страна стронциевого поколения.

Родина: Люби её или вали прочь

Хотя ему и пришлось преодолеть три тысячи миль, чтобы оказаться в краю, где он никогда раньше не был, Дэниел понял, что чувствует себя здесь прямо как дома. Впрочем, так было со всеми, кто здесь жил. Все они сами недавно сюда приехали. Это уникальный край, который ни с чем не перепутаешь. Двигаясь по шоссе, мы минуем колонны армейских грузовиков, а в небе над нами грохочут вертолеты, летящие поперек шоссе. Самолеты-маньяки Вдали высоко над океаном в лучах солнца словно назойливые комары кружат реактивные истребители. В своих ландшафтных зонах уютно примостились электротехнические заводы. В глаза бросается один военно-промышленный комплекс. И все это на виду среди широких просторов и под ярким солнцем этого благодатного края – Калифорнии.

Теперь я еду в трейлере, который мчит через великую ровную долину, окруженную холмами. У подножия южных холмов этой долины взлетает темно-зеленый вертолет и с ревом летит по небу. Когда он пролетает над нашим трейлером, нам видно, как компрессия его лопастей взбивает белый воздух до состояния высокой плотности, а он летит дальше через эту великую долину в направлении холмов на её северной стороне, где он идет на посадку. Мне сказали, что это – морской вертолет, который ежедневно и еженощно взлетает, летает и садится на этой великой долине. Никто не знает, зачем. При этом все школьники здесь почему-то выглядят оборванцами и заморышами. На них рваные рубахи, дырявые штаны, подпоясанные веревками, ходят они босиком и в широкополых соломенных шляпах, подвязанных бечевками под подбородком. Наконец мы доезжаем до мест, где вода заливает дороги, и мы пересаживаемся из автотранспорта на велосипеды.

Парень, который подкинул меня на трейлере, был младшим преподавателем, и пользовался этим несамоходным трейлером совместно с ещё тремя своими коллегами. Он культивировал эти западные обычаи молчаливого самосозерцания. В этом новом образе жизни ты ценишь себя и свои чувства. Не задавай никаких вопросов, даже, имени этого парня, если он сам не скажет. Это не имеет значения. Для всех нас существует некий контр-мир, с которым следует иметь дело. Позволь ему воспользоваться твоим кабинетом. Таков новый Калифорнийский университет в Ирвайне, округ Ориндж. Это кольцо огромных бетонных яйцеподобных построек с оранжевыми черепичными крышами, напоминающих Испанию. Они всё ещё недостроены, а посему младшие преподаватели размещают свои кабинеты в трейлерах.

– Есть тут кто? – спрашивает женский голос.

– Филлис?

– Ты здесь, Дэн?

– Да, меня подкинули из аэропорта.

– Ты как?

– Ничего. Хотя здесь просто адская жара.

– Странно, да? Только что, вроде бы шёл снег.

– Какие новости?

– Она держится молодцом.

– Да ладно, ты шутишь?

– Никаких шуток. Я сама её видела. Она выглядит нормально.

– А Луины ещё у неё?

– Только отчим. Мы с мачехой вернулись домой, чтобы приготовить ужин. Потом она поедет обратно в больницу, чтобы забрать его.

– А малой в порядке?

– Да. У нас всё класс.

– Но…?

– Что, но?

– Ты сказала «у нас всё класс» как-то не уверенно.

– Ну, твоя мачеха постоянно спрашивает меня, чем ты занимаешься. Она хочет знать, почему ты не здесь.

– Ты сказала ей?

– Я не решаюсь.

– Почему? Ты считаешь это какой-то дурью, да?

– Нет, ты же знаешь, что нет.

– А ведь это так. Вся эта поездка – полное безумие. Я не знаю, принесёт ли она какую-нибудь пользу, даже если я получу то, чего ищу. Но что ещё я могу сделать? Скажи, что ещё можно сделать?

– Я же не критикую тебя, Дэниел.

– Что она сказала?

– Она сказала: «Если у человека пневмония, можно ли сказать ему правду?»

– О блин! Нет. Ответ – нет. Но какого хрена она от меня хочет, чтобы я сидел со Сьюзен предсмертной сиделкой?

– Хочешь с ней сам поговорить? Она на кухне.

– Нет. Скажи ей, что я звонил и вернусь, как только смогу. Им сейчас очень тяжело. Помоги им, чем сможешь, ладно?

– Ладно.

– Не заставляй их себя ждать.

– Я стараюсь, но по-моему, твоя мачеха просто ищет, чем себя занять. Она мне не доверяет, Дэниел. Отчим тоже почти со мной не разговаривает, да и на малыша практически не обращает внимания.

– А может, это потому, что их собственный ребенок умирает, а, Филли?

– Тебе не следовало говорить мне это.

– Ладно, прости. Не теряй самообладания. Ты, что плачешь?

– Нет. Но я делаю все, что могу.

– Я знаю. Надеюсь, что вернусь завтра поздно вечером. Я позвоню тебе. Ладно, Филли? Ладно?

– Ладно.

ВТОРОЙ ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК – БЕЗ ОТВЕТА

– Алло? – отвечает ему женский голос.

– Это квартира Миндишей? – Молчание в трубке. – Алло?

– Что вам надо? – наконец-таки отвечает она.

– Это ты, Линда?

Опять молчок, затем, – Боюсь, вы ошиблись номером.

– Нет, давай-ка послушай, это я, Дэнни Айзексон. А ты – Линда, верно? Линда Миндиш, жившая на Уикс-авеню?

её рука закрывает трубку. Тишина. Ощущение, что слушают, закрыв микрофон телефона рукой. И вдруг соединение, этот звуковой скачок. Она открывает трубку.

– Алло? Эй, ты слышишь меня? Это ведь ты?

– Это не квартира Миндишей. Вы беспокоите других людей.

Дэниел улыбнулся. – Ну и чья тогда это квартира?

– Боюсь, я не смогу вам сказать. – Она начинает класть трубку.

– Постой! У меня же есть ваш адрес, 1099 Пойнсеттия, верно? Видишь? У меня есть ваш телефон. Могла хотя бы поговорить со мной.

– Ничего, – я слышу, как она кому-то отвечает, приглушая звук рукой.

– Алло, Линда?

– Кто вы? Что вам надо?

– Привет, Линда, вспомни, как ты раньше мне под ребра тыкала? Вспомни, как мы раньше заламывали друг другу пальцы? Правда, ты обычно побеждала, поскольку была старше. Ты была сильной девчонкой, у тебя были сильные руки для девчонки.

– Прощайте.

– Эй … если ты повесишь трубку, я все равно перезвоню. Или даже могу постучать в твою дверь. Так какой смысл?

– Вам лучше бы усвоить закон, запрещающий беспокоить людей.

– Но мы же знаем друг друга. Можешь поговорить хоть секунду? Неужто тебе будет так обидно поговорить со мной?

– Мне нечего вам сказать. Просто держитесь от нас подальше и оставьте нас в покое.

– Просто я случайно оказался поблизости.

Мягкий стаканчик над трубкой. – Ничего страшного, это старый друг, – он слышит её приглушенный голос.

– Линда?

– Что?

– Я случайно оказалась поблизости от тебя. Я не хочу причинить вреда. Честно. Я давно уже знал, где находится ваша семья. Я приехал на встречу с друзьями в, э-э, Калифорнийском университете в Ирвайне, и я решил тебе позвонить. Это так ужасно?

– Мы читали о вас в газете и я знаю, чего вы добиваетесь. Если вы думаете, что я вас боюсь, вы ошибаетесь.

– Нет, я так не думаю. В этой газетной статье всё преувеличено, поскольку этот журналист неправильно понял цель нашего Фонда.

– У нас здесь есть друзья. У нас есть верные друзья, которые знают ваше настоящее имя. Нам нечего скрывать. Так что не думайте, что вы сможете меня напугать.

– Я всего лишь хочу поговорить с твоим отцом.

– А вот он этого не хочет.

– Раньше ведь я ему нравился.

– Я сейчас повешу трубку. А если вы будете нас ещё беспокоить, я вызову полицию.

– Линда, прояви гуманность. Что плохого в том, чтобы я с ним поговорил?

– Он же больной старик и всё, чего ему надо, это чтобы его оставили в покое. Вы понимаете это?

– Да, конечно. Но ведь я хочу всего лишь нанести вам визит вежливости. Я займу у вас лишь несколько минут.

– Вы, похоже, тронулись умом.

– Линда, пойми, я ведь был ребенком, когда это случилось. Думаешь, я на всю жизнь затаил обиду и жажду отмщения? Я знаю, что это бестолку. К тому же у меня есть свое дело.

– Да ради бога, с такого хиппаря как ты станется. Я уверена, что ты хочешь поквитаться.

– Да, мы все прошли через эти страдания и это было ужасно. Но ведь все это уже в прошлом. Да, никому из нас не забыть этой беды, но ведь до этого мы все были настолько близки, что я испытываю необходимость увидеть всю вашу семью. Неужели это так трудно понять?

Она начала плакать. – Как ты узнал, где мы живем?

– Не помню. Какой-то знакомый сказал мне это давным-давно.

– Кто именно?

– Я даже не помню, кто. Какая разница? Я никому не говорил об этом, даже сестре. Ведь я и не спрашивал его, а он возьми да и скажи мне. В тот момент я даже пожалел об этом. Но понимаешь, Линда, всё ведь меняется. То, что когда-то казалось очевидным, со временем перестаёт быть таковым. Даже в вопросе понимания добра и зла.

– Понимаю. – Опять тишина на линии. Затем она шмыгает носом. – Считаешь, что у тебя есть привилегия на прощение моего отца, ты ведь это хочешь сказать?

– Вовсе нет.

– Все это ничто иное, как высокомерие – наследственное высокомерие семейства Айзексонов, вечно таких надменных и заносчивых …

– Ну, знаешь ли, во-первых, это не так, а во-вторых, я думаю, что телефон – не очень подходящее место для разговора об этом.

– Как ты смеешь нам звонить! Как только ты посмеешь!

На этот раз паузу взял я. Пусть себе думает, что я решил, что облажался. Она зажимает ноздри салфеткой «клинекс», сглатывая слюну, и прислушивается к телефонной линии в ожидании ответа.

– Конечно, есть обиды, разные точки зрения. Как я могу это отрицать? Я даже не знаю, зачем я тебе позвонил. Наверное, я не учел, что мой звонок может тебя шокировать. Прости. Может, мне стоило сначала подумать, а потом звонить. Но приехав сюда, мне вдруг показалось, что это стоит сделать. Мне просто захотелось повидать твоего отца, вот и всё. Как он?

– Ну как он? Прекрасно. Насколько это возможно.

– Слава богу. А твоя мама?

– Прекрасно.

– Рад это слышать. Можем ли мы как-нибудь договориться о встрече? Я буду здесь только до завтра.

– Не знаю.

– Мне придется вернуться на восток. Я ведь приезжал на собеседование по трудоустройству, но похоже, что я им не подойду.

– Ты преподаешь?

– Да. Я только что получил докторскую степень.

– Понятно. Поздравляю.

– Ну, это было непросто.

Я рассмеялся с едкой ноткой самоуничижения, позволяя мысленным образам улетучиться. Джек П. Фейн действительно превзошел все ожидания. – Не морочь голову, – ответил он мне на попытку поблагодарить его и бросил трубку.

В 1949 году, когда русские получили свою атомную бомбу, К. Г. Юнг подбросил три монеты и спросил у И-Цзин, книгу древних китайских пророчеств, как, по её мнению, её примут в Соединенных Штатах. И-Цзин как раз собирались опубликовать в США, и никто здесь, кроме Юнга и нескольких синологов, ничего о ней не знал. И Цзин ответил, что, по его мнению, она будет принята с большим успехом.

Я завершил свой телефонный разговор с Линдой Миндиш с чувством того, что пробудил в ней зачатки триумфа. Я бы объяснил это на таком примере: Ты живешь много лет (по сути, столько, сколько себя помнишь) под беспокойным бременем одной нерешённой проблемы. И тут звонит телефон и ты осознаёшь свою близость к объекту твоего страха. Или иной вариант: предположим, что тот, кого ты уже раз вздрючил, звонит тебе, чтобы попросить тебя вздрючить его опять. В общем, новая жизнь предлагает тебе себя. Тебя возбуждает это мурлыкающее эротическое чувство, которое возникает, когда ты понимаешь, что твой грех все-таки останется безнаказанным.

Их дом был небольшим розовым оштукатуренным коттеджем на утопающей в зелени боковой улочке таких же очаровательных коттеджей и находился в полуквартале от шоссе тихоокеанского побережья «Пасифик-Кост-Хайвэй», которое является чем то вроде западной версии шоссе «Бостон-Пост-роуд». На этом своем участке это шоссе было оживленной улицей, наполненной множеством АЗС, агентств недвижимости, фотостудий, супермаркетов, «кафе-тако-драйв-ин» и белокаменных бюро похоронных услуг. Я позвонил в звонок. Роман – это ведь способ познания собственного «я».

Линда встречает меня с тонкой ухмылкой отвращения. На ней блузка с оборками на рукавах и высоким воротником-рюшем. Юбка у неё чуть выше колен. Худощавая девица со светлыми, коротко-стриженными, стоящими ёжиком волосами, с такой белой кожей, которая легко покрывается красными пятнами от волнения, и серыми отцовскими глазами, чересчур близко отстоящими друг от друга, крупным шнобелем и длинной физиономией. Плоскогрудая, но с на удивление стройными ногами. Не столь высока, как я ожидал. Но в тоже время, гораздо взрослее, чем мне показался её голос по телефону.

Меня проводят в небольшую гостиную, идеально чистую, скромную и ухоженную, с мебельным гарнитуром «Сиэ-Америкен-Мэйпл» [Высушенный американский клен], украшенную отборными заморскими безделушками. Судя по всему, эта гостиная, с роду не видывала таких гостей, как я. С дивана поднимается какой-то тип в тёмном костюме с галстуком и короткой стрижкой в стиле «взлетная полоса». Линда представляет нас друг другу, мы обмениваемся рукопожатием и он вручает мне свою визитку: Адвокат Дейл такой-то.

Дело в том, что люди не терпят разоблачений. У Линды было слишком много лет, чтобы приспособить и подогнать свою жизнь под требования карьеры отца. Его выпустили из тюрьмы в 1959 году и отправили в округ Ориндж в Южной Калифорнии. Мать Линды, Сэди, была невежественна, а потому, следуя совету адвокатов Линда в восемнадцать лет выбрала себе новое место жительства и новую фамилию. Она работала, училась, получила диплом стоматолога и теперь имела собственную практику в одном торговом центре города Ньюпорт-Бич. Все это я узнал от Джека Фейна. Она поддерживала своих пожилых родителей, став главой семьи. От этого не так-то просто отказаться.

– Линда поступила разумно, – говорит мне её адвокат. – Не стоит рассчитывать, что кто-то в подобной ситуации будет встречаться с вами только потому, что вы им позвонили. У неё даже не было уверенности, тот ли вы, за кого себя выдаёте.

– Да нет, это все-таки он, – говорит она. – Это – Дэнни Айзексон.

– Значит, вашего отца здесь нет, – говорит Дэниел.

– Конечно.

– Ему передали, что я звонил?

– Сначала ответьте на наши вопросы, – возражает адвокат. – Что вам надо? Зачем вы здесь?

Дэниел вздыхает. – Передали или нет?

– Я решил не сообщать ему об этом, пока не определюсь, стоит ли ему встречаться с вами или нет. Так что если вы хоть на секунду выдумали себе, что он вас боится, то напрасно.

– Я вовсе не хочу, чтобы меня кто-то боялся, – отвечает Дэниел с обиженным видом. Он садится в твидовое кресло, откидывается на его спинку и, вытянув скрещенные в лодыжках ноги, начинает массировать себе лоб. Взглянув на Линду, я вижу в уголках её рта и под глазами предвестники досрочного среднего возраста. Она ведь на пять лет старше меня и на десять лет старше Сьюзен. Видимо, она тяжело работала. Уставившись на меня, она ждет. Её глаза, видимо, светятся воспоминаниями о наших странных отношениях (тычки под ребра, толчки, прикасания) – между ней с начавшимися менструациями и восьмилетним мальчиком. Она вечно пыталась сломать руку маленькому Дэниелу, вывернуть ему пальцы, впиться ногтями в руку. За что? За то, что её отец, Селиг, у неё перед носом без стука заходит в дом Айзексонов и роется у них в холодильнике. За то, что он смеется и шутит в их доме с этим своим польским акцентом. За то, что он опекает их сыночка. За то, что он, одолеваемый своей хронической похотливой страстью, тайно мечтает о жене Пола. Как начались наши отношения с Линдой? В этот момент на её лице отразилось выражение тринадцатилетней девочки, которой ужасно не повезло быть похожей на своего отца. «Сдохни!» Это было любимое словечко Линды. «Дэниел, сделай одолжение!» «Какое?» «Сдохни!» За этим следовала её фальшивая улыбка и безрадостный блеск зубов, который как лампочка включался и выключался лишь для того, чтобы подсветить вторую стадию моей житейской мудрости – мне не светило ничего, кроме всё более глубоких уровней её враждебности. Она взяла эту фразу из какой-то пьесы или фильма, очень популярного в Бронксе на тот момент. «Сделай одолжение – сдохни» Она упражнялась на мне, выливая из джунглей девичьей компании старшеклассниц на меня все самые мерзкие словесные оскорбления этого дня.

– Линда, я думаю, нам следует перейти к делу. Ведь у тебя же сегодня утром назначены встречи, – говорит адвокат. Представьте себе эти белые руки в карманах пальто, которые день-два грызутся друг с другом. Этакая грымза во всей своей красе в каком-то офисе.

– Я узнаю в тебе тот же взгляд, тот же самый взгляд, который я вижу, глядя на себя в зеркало. Он мне очень знаком.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Взгляд, наполненный одинаковыми воспоминаниями. Мы ходим с одинаковыми воспоминаниями. Это похоже на некое сообщество.

Она села на диван рядом с адвокатом и их руки встретились. Теперь, держась за руки, они вдвоем сидят на диване передо мной.

– Линда – взрослая девушка, и я могу только посоветовать ей, что делать, – сказал адвокат. – Скажите нам, куда вы клоните. Линда и её отец ничуть вас не боятся. У них нет никаких юридических проблем. Мы вообще не обязаны обсуждать с вами это дело. – Он произносит «это дело» так, будто дразнит кого-то грязными подштанниками. – Вам нужны деньги? В чём проблема?

Я говорю ему: – Слышь, как там тебя? Дейл?

Можешь заткнуться хотя бы на гребанную минуту, а, Дейл? Я ведь пытаюсь ей что-то сказать. Тебя ведь там не было, да? Я не помню, чтобы тебя там видел.

Адвокат, весь побледнев, взглянул на Линду и с трудом поднялся на ноги. – Хочу предупредить вас, что как адвокат я имею право консультировать вас по вопросам запугивания, угроз или подразумеваемого запугивания, а также по вопросам нападения или угрозы нападения в штате Калифорния. –Он тычет в мою сторону дрожащим пальцем.

Дэниел словно оратор дожидается тишины,. Его глаза были закрыты. Он уже достаточно насмотрелся на этого адвоката. О Линде он узнал больше по её адвокату: типчик с блестящими карими глазами, ресницами, как у диснеевского зверька, в строгой одежде, с короткой стрижкой. От него исходит пассивность. Если говорить вежливо. Может быть, дело в его подбородке, который через несколько лет полностью сольётся с его грудью. И всё же он безлико привлекателен. Лет тридцать сем-тридцать восемь. Опасный широкобедрый бледнолицый.