Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Судебный процесс Пола Айзексона проводится в просторном, затененном судебном зале, где голоса отдаются гулким эхом, а жестикуляция по-ораторски торжественна. Среди аудитории незримо присутствуют все павшие леворадикальные герои мировой истории.

Только вот после того, как из подвальной камеры его поднимают в тесном лифте, где перед ним стоит один пристав, а другой держит его за руку, он входит в судебный зал, то почему-то подиум судьи оказывается где-то справа вне поля его зрения. Ему видна только большая квадратная комната – только комната, а не весь зал – с наклонной ложей присяжных с зелеными кожаными стульями. Стены судебного зала облицованы деревянными панелями того же темного дерева, что и балюстрада, отделяющая судебный зал от скамей для зрителей. Полы в зале мраморные, а задние двери, видимо, облицованы мягкой обивкой и оборудованы смотровыми окошками. На его появление в зале, кажется, никто не обратил внимания, поэтому Пол просто садится и ждет. Эшер касается его руки и тихо шепчет ему что-то на ухо. По другую сторону от Эшера сидит Рошель, которая что-то пишет в блокноте. Пол растерян, став, очевидно, жертвой собственных иллюзий. Посторонние люди снуют по залу, занятые своим мутными делами, а зрителей в зале не густо. Он вертится на своем стуле, пытаясь понять, кто здесь от прессы. Все выглядят одинаково и тускло в освещении судебного зала, представляющего собой смесь дневного света из окон и излучения хилых лампочек. В то же время голоса кажутся металлическими, акустика в зале плохая. Ему это напоминает что-то … некую библиотеку, некий законный театр с опущенным противопожарным занавесом, некий кабинет врача, некий крытый бассейн. Ему становится слегка не по себе. Он узнаёт это ощущение – будто внутри у него разверзается некая пропасть, пропасть его страха, и он, зажмурившись, вглядывается в её бездонную темноту.

Когда судья, вошедший в зал через личную дверь с обратной стороны судейского подиума, быстро садится, то Пол, которого мягко вынудили встать, глубоко вздыхает. Это нужно ему, чтобы закупорить пропасть своего тошнотворного страха. Все садятся, и судья как какой-то начинающий свой день бизнесмен открывает судебное заседание деловым спокойным обыденным голосом. Пола он даже не удостаивает взгляда, обращаясь только к представителям сторон. Это – судья Хёрш. О его существовании Пол ещё несколько месяцев назад вообще не слыхал, но теперь знает о нем гораздо больше, включая его самый сокровенный профессиональный секрет – он надеется быть назначенным в Верховный суд. Хотя каждый адвокат в коридоре суда знает об этом. Хёрш рассмотрел больше дел, возбужденных госпрокуратурой в сфере подрывной деятельности, чем кто-либо другой. А ещё, будучи еврейского происхождения, он (как выпускник вуза из «Лиги Плюща») носит полосатый галстук, узел которого виден под судейской мантией.

Пол осознаёт, что должен адаптироваться к реалиям этой ситуации. Говард «Рыжий» Фейерман, главный прокурор США, – худощавый, моложавый мужичонка, веснушчатый, с жидкими светло-рыжими волосами и тенороным голосом. Он моложе, чем ожидал Пол, возможно даже, его сверстник, и тоже носит клетчатый бежевый костюм, хотя его костюм сидит на нем получше. Фейерман – герой войны, где командовал эсминцем, после чего карьера его стремительно пошла вверх. Он закончил Сент-Джонс-колледж, женился на ирландке и воспитывает семерых детей. Пол причесывает рукой волосы и быстро затягивает узелок своего воротника. В этот момент он мучительно хочет, хотя это кажется ему невероятным и постыдным, но он прямо жаждет вернуться в свою камеру. Там на оконной полочке за решеткой он хранит обувную коробку с письмами от Рошель и детей, расческу, туалетные принадлежности и коробку из-под сигар со своей коллекцией. Он очень умело складывает дополнительное одеяло у изножья своей койки. Сейчас он мог бы беседовать с Дойлом, дневным надзирателем, очень порядочным мужиком, испытавшим много горя в своей жизни.

Но тут до него доходит, что это просто ещё один из вредных эффектов его насильственной изоляции – подрыв уверенности в себе, вследствие которого пребывание с другими людьми в помещении без решеток для него вдруг становится ужасающим. А ведь его враги на это и рассчитывают – лишь на эти его сиюминутные эмоции. Ну что ж, он докажет им, что все их расчеты не стоят и гроша ломаного.

И все же его мучит ощущение, что даже за те несколько минут, проведенных здесь, он уже понес какие-то потери. Как если бы он пропустил гол от команды соперников. Теперь же, пока Эшер и Фейерман стоят у судейского подиума, Пол, взглянув влево поверх пустого стула Эшера, ловит на себе пристальный встревоженный взгляд жены. Позади же них через задний вход суда входит цепочка людей, из числа которых будут выбирать жюри присяжных. Конечно, смешно надеяться, что среди них есть хотя бы один коммунист. Он хочет протянуть руку и прикоснуться к руке Рошель, но подавляет это желание. Они договорились с ней вести себя хладнокровно и с достоинством и ни в коем случае не выставлять себя на посмешище перед прессой. Не проявлять никаких эмоций, не доставлять никому ни малейшего удовольствия, не дать кому-то малейшего повода для презрения или жалости. Не жалости, а справедливости – вот чего они добьются, причем не выпрашивая, а требуя её. Они тщательно проработали свой план, на чем Рошель очень эмоционально настаивала.

Он должен избавиться от ненужных мыслей и не терять хладнокровия. Сейчас для него важно мобилизовать все свои лучшие качества, чтобы адекватно анализировать и оценивать ситуацию, а затем на основе этой оценки применять все необходимые меры. Он понимает, что его судебный процесс будет проходить в характерном для Нью-Йорка стиле. Его оппоненты – должностные лица, наделенные служебными обязанностями, которые они намерены выполнять в уверенности, что соблюдают все нормы правосудия. Американский флаг, прекрасный штандарт с золотой бахромой, свисает с флагштока, вставленного в держатель позади судейского подиума. Его, Пола Айзексона, будут судить как врага этого флага. А ведь миссис Голдстейн, его учительница в четвёртом классе, похвалила его, заявив, что из всех его одноклассников у него самое прекрасное и прямодушное приветствие, и привела его им в пример: «Взгляните на осанку Пола, ребята. Вот так красиво и ровно следует стоять во время произнесения присяги на верность Родине». Эта замечательная миссис Голдстейн. Этот чудесный запах класса в дождливые дни, со всеми этими дождевиками и резиновыми сапогами. Школьный класс в дождливый день, душный от мокрых дождевиков в шкафу и мокрых резиновых сапог. Окна запотели от пара, дождь стекал по внешней стороне. Горячие обеды. Горячий суп. Учителя зачем-то общались между собой на идише, что было смешно, ведь девять из десяти учеников, будучи евреями, понимали идиш благодаря своим папам-мамам или бабушкам-дедушкам. Эти географические карты, которые опускались, как оконные портьеры. Эти акварельные портреты президентов – Вашингтона, Линкольна и Кулиджа – висящие высоко на стенах в застекленных рамах.

Все общества прививают своим детям некую идеологию. Замечательная миссис Голдстейн с абсолютно невинным видом посвящала нас в блистательную историю нашей героической экспансии на запад: покорение нами варварских индейцев, бравая оборона нами форта Аламо, наши могучие железные дороги, завоевавшие равнины. Исходя из вышесказанного, он должен осознать природу этого заговора против него, который организован с полной уверенностью в своей правоте учениками миссис Голдстейн.

Ему полегчало и живот перестало крутить. Наступил долгий и нудный процесс отбора присяжных. Он сидит за своим столом, плотно прижав ладони к краю столешницы и стараясь не бросать чересчур пристальные взгляды на людей, которые, видимо, будут вершить его судьбу, чтобы его манера поведения не показалась им вызывающей. Его разум теперь работает и он больше не ошеломлен. Он чувствует удовлетворение солдата, сделавшего все необходимое для подготовки к битве. Это момент ясности и восторга.

Мой дорогой, если вдруг кто-то следит за мной, то он подумает, что я пишу записку адвокату Джейку Эшеру по некому юридическому вопросу. Я отдам её ему, а он – тебе. Ты так бледен, моя любимый. Не бойся. Ты же знаешь, что твоя девочка скучает по тебе и любит тебя беззаветно! Глянь на меня и увидишь, как я тебе улыбаюсь.

Рошель

Все ровно так, как она сказала. В ответ ей он улыбается, но тут же на него наваливается все бремя его страха и коварные мышцы его улыбки, готовые предательски превратить её в вопль отчаяния. Он вкушает это ужасное чувство, вкушает свой ужас, пробует его на вкус и глотает его. О, Рошель! О, моя дорогая. Знаешь ли ты, что за нас здесь никого? Я это проверил. Ни единого знакомого лица. Ни тети Фриды, ни тети Рут. Никого из клуба «Конкорс-Джефферсон-клаб». Мы с тобой здесь одни-одиношеньки.

Кто здесь самый главный? К кому мне обратиться? Кто они те, кто спасет меня? Мои мышцы взывают «выпустите меня, они требуют «нельзя поступать так со мной». Когда дверь моей камеры впервые захлопнулась за мной, я почему-то решил, что она тут же откроется, стоит лишь мне толкнуть её. Но они реально заперли меня там. То есть они реально делают это – помещают людей туда, откуда те не могут выйти – что они и сделали со мной. Ну а теперь те, кто заперли меня в камере, они ещё и судят меня. Чего мне ожидать от суда, проводимого теми же лицами, что арестовали меня и посадили в свою тюрьму? Желание одно – просто смыться отсюда. Ужас тисками сковывает тебе мышцы рук, сфинктеры, ткани гениталий, а все тело взвинчивается, напрягается и начинает излучать эту пугающе мощную энергию, которая тратится впустую. Ты распыляешь свои электроны по своей тюремной камере. Ты плавишь свои ладони о прутья решеток. Чем более безумным, разъяряющим и нелепым кажется тебе факт твоего нахождения тут, в этой клетке, тем более ты веришь в его реальность. С каждой прошедшей минутой этот факт становится все более ужасающе безумным и все более реальным. И наконец ты доходишь до той точки, когда понимаешь, что эта ситуация специально так подстроена, чтобы ты осознал, что ты сам себе враг, а твои мышцы, требующие «выпустите меня», станут разрушать тебя. Ты должен распутать их, расслабить их так, чтобы ярость не душила тебе горло, чтобы они не затуманивали тебе разум. Должен ослабить свои путы. С того момента, когда ты, ослабив их, стал дышать, ты начинаешь «мотать срок». Так в среде тюремных узников называют этот процесс адаптации к тюремным условиям, т. е. отбывание срока тюремного заключения. Ты начинаешь процесс преодоления враждебности к тем, кто тебя сюда посадил. Ты отключаешь время своей жизни, её минуты, часы и дни, сжигая их своим безразличием и обесценивая их для себя, пока они не сделают это сами. Когда Красная армия отступала перед войсками Гитлера, она сжигала за собой оставленные земли вместе со своими урожаями овощей и фруктов, чтобы те не достались оккупантам в своем полном соку.

Сегодня утром, когда пришли за мной на суд, каждый мужчина в камере желал мне удачи.

ПОКА ВЫ ОТСУТСТВОВАЛИ

Мистер Эшер вам звонил некий мистер Фейерман, который своего номера не оставил, а сообщил лишь то, что хочет обсудить с вами дело, представляющее взаимный интерес, и с кем-то другим говорить отказался. Счастливо.

Джоанна, 17:15

– Я не понимаю, Джейк. Ты хочешь сказать, что прокуратура имеет полномочия прикрыть наше дело даже сейчас?

– Да, у них есть такие возможности. Главный прокурор Фейерман полагает, что если ты в какой-то мере признаешь свою вину, то это создаст новую правовую ситуацию, которую необходимо будет изучать.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? Это значит, что он карает нас посредством нашего собственного суда.

– Прошу тебя, Пол, у нас нет времени на демагогию. Я просто передаю тебе, что сказал Фейерман. Это вопрос процедуры. Давай забудем об этом и продолжим.

– Бог ты мой, правовые последствия! – смеется Пол, раскрасневшись. – Какое применение твоему священному закону, Джейк!

– Пожалуйста, сделай одолжение. Давай обойдемся без аналитики.

– Вот для чего они арестовали Рошель, чтобы заставить меня признаться. Какого признания они от меня требуют? Как бы там ни было, разве они ещё не поняли, что раз я не сломался даже под угрозой ареста моей жены, то почему я должен передумать сейчас? Как ты думаешь, Рошель?

Она ничего не отвечает, крепко держа его руку в своих руках, пока они сидят напротив Эшера. Её плечо касается его плеча, а под столом её бедро касается его бедра.

– Скажи, Рошель, что это, если не их молчаливое признание в том, что они и сами не верят, что могут победить? Разве не так? Они просто пытаются взять нас на понт, прежде чем мы потребовали вскрыть их карты. Так ведь, верно?

– Боюсь, что этом судебном процессе у них есть сильные козыри, – возражает Эшер.

– И что ты ему ответил, этому Фейерману?

– О, милый, пожалуйста, – говорит ему Рошель. – А то ты не знаешь, что он ему ответил.

– Нет, правда, Джейк, что ты ответил?

– Я ответил, никаких сделок. Мы не будем заключать никаких сделок.

– Сказал бы ему, чтобы спросил Селига Миндиша! – прокудахтал Пол со смехом. – Миндиш знает все эти удивительные байки! Может, он сочинит им новую, ещё лучше прежних. Скажи им, чтобы спросили у этого дантиста.

Рошель же слышит в этой его тираде крик ужаса. Она беспокоится о нём. Стоит им вот так оказаться вместе, он сразу становится слишком возбужденным и его легко бросает в краску. Он изображает такую жесткость, которая пугает её своей истеричностью. Он такой худой! Она знает, что он ничего не ест. Он говорит ей, что тюремная еда специально готовится с минимальным содержанием питательных веществ. Чтобы деморализовать заключенных, снизить их бдительность и энергию. Он питается шоколадными батончиками из столовой и советует ей делать то же самое. У них нет его сигар, поэтому он курит сигареты Кэмел. Он слишком много курит и слишком худой. Боже мой, неужто он и вправду рассчитывает на правосудие? Боже мой, даруй ему прозорливость, облегчи мне мою ужасную ношу.

– Не волнуйся, – повторял ей Джейк снова и снова. – Всё будет хорошо. – Когда он это говорит ей, он иногда кладёт свою огромную массивную руку ей на плечо, не понимая её тяжести, воздействие которой на её плечо противоречит его словам. «Джейк, дорогой Джейк, ты не можешь этого знать. Ты, конечно, отличаешься от пылающей праведности моего мужа, но посмотри на себя, мой еврейский джентльмен, при всех твоих образовании и мудрости, ты аж светишься доверием к отдельному слуге закона. Но ведь он же сам сказал мне, чего ожидать. В рамках предъявленного нам обвинения обычные правила доказательств приостановлены. Для нас они не существуют. Нас обвиняют не в совершении шпионажа, а в сговоре с целью совершения шпионажа. Поскольку сам шпионаж доказывать не нужно, никаких доказательств наших действий не требуется. Всё, что требуется, – это свидетельство нашего намерения что-либо совершить. И что же это за свидетельство? Оказывается, согласно закону показания нашего так называемого сообщника считаются свидетельством. Неужели я так глупа, что не понимаю, что это значит? Не нужно быть юристом, чтобы понять, что это позволяет им вызвать доктора Миндиша в качестве свидетеля, и по обожаемому Джейком закону всё, что Миндиш заявит против нас, получит силу улики. Точно так же, как пистолет – это улика для убийцы.»

Она переносит превратности судьбы с интуитивной прозорливостью, свойственной бухгалтерам. В зале суда её лицо бесстрастно, а поза выражает чувство оскорбленного достоинства. Она думает о своём муже, думает о том, что следует ему сказать. Единственным для неё способом пережить это испытание без иллюзий было притворяться, что она разделяет иллюзии мужа. Ведь если она признается ему в своем фатализме, то причинит ему боль. Хотя это уже смахивает на моральное мошеничество, поскольку если её прогноз сбудется, (а он не может не сбыться), то последует расплата и что она тогда сможет ему сказать? И что она сможет сделать, чтобы защитить его?

По правилам доказывания, действующим в этом судебном процессе, приговор суда предопределен. Если свидетельские показания Миндиша будут приняты как допустимые, то факт сговора доказан. А все потому, что его показания не были бы приняты судом, если бы не подозрение о существовании сговора. Она скептически улыбается. Здесь, в её родной стране, обвиняемого могут признать виновным уже за то, что его привели в суд в качестве обвиняемого.

Он лежит в своей камере, а откуда-то из коридора до него доносится голос с руганью его матери. «Холера, проклятые казаки. Погоди ещё, сынок. Потерпи ещё подольше и ты получишь все то же, что и я. За все грехи твои уготовано логово тебе, сухое как пыль, в прах обратится все чудо жизни твоей, в пепел печной, и вкусишь ты его на языке своем, осмелившись бросить вызов Господу и призвать Его к исполнению Его обязательств. Погоди, погоди ещё, сынок.»

В ночь накануне их встречи в суде Рошель пишет ему следующее письмо:

Мой родной Поли,

Нужно ли говорить, что я с нетерпением жду нашего суда? Не только того, что нас оправдают, но и что дети (*изменено редактором на «наши любимые дети» в печатной версии, чтобы все знали, чьих детей она имела в виду; к этому времени в Суде по опеке осталось очень мало людей, которые хоть что-то понимали в писательстве) снова вернутся к нам. Не только того, что, как говорится, «будет и на нашей улице праздник» применительно к суду. Но на самом нижайшем уровне хотя бы просто временного освобождения из этого варварского заключения.

На суде мы будем сидеть за одним столом, моя бесценная любовь. Ты понимаешь, как трудно мне будет сосредоточиться на юридических делах! Как и во время наших встреч с Джейком, мне приходится отрываться от созерцания тебя, что каждый раз подобно глотку воды после долгой жажды. Но, мой родной, не слишком ли я смела? Эта вода только усиливает жажду!

Как и всегда, с любовью,

Рошель

Я задаюсь вопросом профессора Сукеника: При каких условиях мы отменяем свой литературный критицизм? Здесь перед нами яркий пример кризиса литературной эстетики, сформированного предыдущим поколением. Хотя в этих встречах Айзексонов с Эшером возникали весьма болезненные для всех них моменты, например, когда пожилой адвокат, выкраивавший для них минутку, стоял перед дверной панелью безопасного стекла, зажмурившись, склонив голову, с липовыми бумагами в руке, но никак не мог оградить свои уши от этих звуков слизывания соленых капель и всасывания их, слизывания и всасывания. А ещё эти звуки быстрого ныряния рук под одежду, их ему тоже не очень-то хотелось слышать. Понятно, что все живые тела подчиняются законам физики и не обладают свойствами неодушевленных предметов, а посему, к нашему глубокому стыду наши писюны громко откупориваются и моча из них хлещет как вода из крана, ну а задница – это вообще музыкальный инструмент. А посему так болезненны для всех эти короткие похотливые моменты наслаждения касаниями и запахами друг друга в сочетании с внезапным острым привкусом неудовлетворенных сексуальных влечений, на который они согласны ради общих чувств. Эшер вздыхает – очевидно, что когда встречи проходят более сдержанно, то это не столь болезненно. И это напоминает им их первые целомудренные дни взглядов, когда понимание было таким: «Я бы с радостью, если бы могла», и этого было достаточно, этого и волнения от встречи было достаточно. «Они все ждут нашего признания», пишет она ему позже. «А что, если я признаюсь им в том, что люблю своего мужа и что влюбилась в него при нашем первом свидании – на митинге лоялистов на Конвент-авеню!»

ПАДЕНИЕ

Холм, длинный холм высится от низины 125-й улицы в темнеющую холодное скопление облаков, надвигающихся на Нью-Йорк как флотилия дирижаблей, причем это боевые облака, нарисованные буржуазными карикатуристами, облака, насыщенные дождями смерти и пожаров настолько, что тонкий, натянутый защитный зонтик Невилла Чемберлена справиться с ними не может. По рельсам, уходящим вверх по склону этого холма, тянутся примагниченные к ним трамваи, дергаясь и скользя вверх благодаря импульсам тока, всасываемого пантографом из верхних проводов. Трамваи эти в потемках гуськом везут студентов Городского колледжа Нью-Йорка после работы на их вечерние занятия. Ограды колледжа украшены остроконечными пиками, а его здания сооружены из серого и черного гранита – это вам, конечно, не Йельский университет, но зато он бесплатен, а его академические стандарты высоки, и если вы буржуазный романтик, то, прикрыв глаза, можете притвориться, что перед вами настоящий университетский кампус как в Мичигане или Брауне, а не грязная муниципальная общага для сыновей и дочерей бедных иммигрантов, преимущественно еврейских. Мало того, в потемках стадиона Льюисон тренируется реальная футбольная команда, хотя сиреневые футболки не у всех игроков одинаковы, а футбольные трусы у одних черные, а у других коричневые, а потому команда «Нотр-Дам» или звезда футбола Томми Хармон могут не волноваться. Но если вы – один из наших, то этот стадион Льюисон – это место для митингов (когда разрешено) или летом для оркестра Филармонии Джона Барбороли по тридцать пять центов за эти каменные сидения, на которых сидят двое из этих студентов-вечерников, весьма отдаленно связанные с футболом. Они знакомы друг с другом меньше года и для обоих тридцать пять центов совсем не малые затраты. Это лихорадочное время, Лето выдалось необычайно прохладное, а, значит, пора необычайной активности, и он охмуряет её, используя их духовное родство. Конечно, они не могут пожениться. Он зарабатывает всего шесть долларов в неделю подработкой в магазине радиоаппаратуры и грамзаписи на Шестой авеню, проживая вместе с двумя старшими сестрами в Нижнем Ист-Сайде. Впрочем, он худощав и удачлив. Она более удачлива: работая бухгалтером, она получает 14,50 долларов в час, которые относит домой в Бронкс своей матери, последней живой её родственнице. Но оба они в религиозном порыве жертвуют часть своих доходов на защиту «Скоттсборо-Бойз» или освобождение Тома Муни или Лоялистам. ОТМЕНИТЕ ЭМБАРГО НА ОРУЖИЕ! Свои медяки они тратят на проезд, а свои обеды носят в бумажных пакетах, которые скручивают, когда они пусты, чтобы использовать их многоразово. Провести свою перемену на стадионе Льюисон для обоих великое удовольствие, лишняя возможность насладиться общностью их вкусов, а потому не заставит их танцевать ни Бенни Гудман, ни самые популярные песни того времени из первой десятки хит-парада «Лаки-Страйк», которые он то и дело слышит на работе в магазине на Шестой авеню, где раньше был старый ипподром. «Моя любовь меня согревает». Эти песни, ритмы которых украдены из негритянской музыки южных штатов, демонстрируют культурную деградацию буржуазии и обесценивают нашу народную музыку. Но лишь музыка Бетховена, Брамса и Рахманинова – вот что волнует сердце. Когда на неё есть время. Ну а пока что для них важнее всего участие в пролетарском митинге на площади Юнион-сквер в центре города, где лучшие казаки Нью-Йорка, ставя на дыбы своих коней и размахивая дубинками, врезаются в толпу. Или то, когда Пол, стоя у ворот, раздает размноженные на мимеографе листовки, с протесами против … чего? Против разграбления Эфиопии, слива Чехословакии, каторжных работ в Джорджии, организации «Дочери американской революции, Американской футбольной лиги. Говорят, что президент их колледжа Робинсон поддерживает Муссолини? Значит – ДОЛОЙ РОБИНСОНА! Рошель активно занимается организацией профсоюза на своей фирме. Люди объединяются, создавая единый фронт против распространения фашизма. КОММУНИЗМ – ЭТО АМЕРИКАНИЗМ ДВАДЦАТОГО ВЕКА! Мы идем на митинг. Мы – революционные наследники Джефферсона, Линкольна, Эндрю Джексона и Тома Пейна. Философы лишь интерпретировали мир; наша задача изменить его. Бесконечные споры за темными столиками кафетерия. Вагоны трамваев, петляя, ползут вверх по склону холма с зудом и визгом, а ветер треплет их верхние провода и лампы в вагоне мигают. Пол перекладывает свои книги и бумажный пакет из одной подмышки в другую. Рошель улыбается ему, её рука едва достает до кожаной петли поручня. Она влюбилась в него на митинге лоялистов на Конвент-авеню. Торговцы там по-прежнему продают яблоки на уличных углах, а зимой – жареные каштаны из вёдер с горячим углем или горячий сладкий картофель по три цента. Люди спят в подъездах домов по всему Гарлему. В три часа ночи в вагонах метро полно народа. «Мама, можно я приглашу его к нам домой на ужин?» «Кем ты себя возомнила – Леди-Щедростью?»

Целый год он лишь лапал её, даже не пытаясь хотя бы мысленно придумать подходящие для этого слова, но это все, что можно было сделать в парке или в подъезде. У него ещё ни разу не было женщины, а у неё – мужчины. Они осознают эту разницу между их вербальной искушенностью и реальной ситуацией, то есть между той картиной, что на виду у их друзей – когда они рука об руку бегут на угол, чтобы поймать трамвай, с расхристанными полами их пальто, с лёгким ритмом их шага, на зависть всему миру, носители нового стиля жизни, молодые боевитые румянощёкие коммунисты, слезы выбиты ветром из их ясных глаз, она сморкается в мятый платочек прижатый к носу, он подначивает её, оба смеются, их купленные с рук книги, страницы которых почернели по краям, или когда они скользят в этой темноте, освещённой лишь внутренними лампами трамвая (отрубите их немедленно!), и их осознанием самих себя – несвободных, стесненных одеждой, робких, пугливых и целомудренных по принуждению. Когда ты беден, ты не можешь рисковать. Когда тебе нужен каждый грош, а миру – рабочие руки, то тебе не до секса. Да и негде. Хотя, конечно, хотелось бы, если б можно было. А так им приходится осваивать искусство платонических отношений. В его случае это – глубокомысленное держание её руки, познание того, как в один момент её игривый взгляд пронзает его всего насквозь до самых корней его набухших, посиневших яиц, или почему, когда у него возникает некая идея, он начинает обдумывать, в какой форме пересказать её ей, или любование её миниатюрными, чудесными губками, изучение её скудного гардероба, и в трудные моменты, наедине осуждая и проклиная себя за мысли о центральной роли этой леди, этой мягкой революционерки, и размышляя с пунцовыми, горящими ушами о том, как вычеркнуть все это из своего никчёмного, дегенеративного мозга и одной лишь силой воли перенаправить всю эту энергию на нужды революции, чтобы не думать больше о твердости Рошель а только о её мягкости. В её случае, это мысли о том, как она любит его жесткие как проволока волосы, его мальчишескую худобу, его наивность, бесконечную озабоченность мировыми проблемами, его стремление к справедливости и освобождению бедноты, его стоптанные каблуки, или то, как он поправляет очки средним пальцем, его страсть к теории прибавочной стоимости, переходу от капитализма к социализму, диктатуре пролетариата и то, что государство будет увядать. А ещё проблема отца Кафлина – следует ли нам отличать его по каким-то параметрам от Генри Форда или владельцев шахт? Эти громкие слова из уст клерка с зарплатой шесть долларов в неделю, столь неуемная самоуверенность её костлявого ухажера и его претензии на страстную натуру, столь наивную, прекрасную, мощную, страстную натуру, заставляют её трепетать, представляя, как она покорит себе всю эту силу страсти, эту интеллектуальную и самоуверенную, наивность и будет хранить её в своих руках, в своем теле.

Она втюрилась в него, хотя, возможно, уже тогда поняла, что ему не суждено сделать блестящую карьеру в революции. Видимо, для неё это не имело значения. Он не был человеком практичным и его практическое политическое понимание необходимости повседневной революционной жизни было сглажено жаром чрезмерной веры. В конце концов, они были членами компартии, а Россия была пока что единственной социалистической страной. Следующим летом они сидели у лагерного костра в Коннектикуте и понимали, что Польша, Латвия и Эстония примкнули к соцлагерю, что пакт Сталина с Гитлером был заключен лишь для того, чтобы выиграть время, что Сталин знал, что делает, и что Народный фронт Германии был разгромлен; но Пол сидел в свете костра, химически преображенный своей антифашистской чистотой, и, казалось, ничего не слышал. Насущные тонкости стратегии и тактики не привлекали его внимания. Его привлекали высокие темы, наличные задачи. В этом прогрессивном лагере, они познакомились с мужчиной повзрослее, Селигом Миндишем, и его женой, с многими другим интересными людьми, слушали замечательные лекции, ходили на танцы, были самыми молодыми в этой компании и одаренными студентами, накрывавшими столики, самыми юными из взрослых, любимцами публики, и в один теплый вечер под сияющими звездами и кустами ежевики, под трели сверчков и симфонию лягушачьего оркестра, они познали друг друга, и это было здорово.

Воскресенье

Дорогая Рошель,

В четверг, когда мы были на нижнем этаже во время перерыва, я мельком глянул на какой-то номер газеты «Дейли-Ньюс», оставленный на столе одним из приставов, и пробежал рецензию на новый фильм с Марлоном Брандо: об одном члене банды, решившего бросить вызов гневу своих собратьев и дать показания в суде против их преступлений, которые, как он осознал, были ошибкой. Так в массах пропагандируется этика стукачества! Тебе это ничего не напоминает в свете приватных предложений Эшеру от прокуроров?

Пол

Чего ещё можно ожидать от Голливуда, давно очищенного от нескольких оставшихся там гуманистических кинорежиссеров? И чего ещё можно ожидать от жюри присяжных, которое пусть даже частично отобрано из порочного социума? Это пугает.

8-го числа

Рошель,

Поразительно, насколько сильно ощущение того, что судья Хёрш и прокурор Фейерман работают в одной команде. И это не плод моего воображения, ибо Хёрш даже не пытается скрыть то, на чьей стороне его симпатии. Их сговор совершенно бесстыден – они как каменщики, методично замуровывающие нас. Но их самоуверенность в итоге их и погубит. А помощник Фейермана – такой конкретный жополиз, которого только можно себе представить, реально подхалимный мелкий ублюдок. Я узнаю таких по армии.

Дорогая моя, ты заметила, сколько персонажей в этой капиталистической драме – евреи? Подсудимые, адвокат защиты, обвинение, главный свидетель обвинения, судья. Мы разыгрываем эту маленькую мелодраму для наших христианских хозяев. В концлагерях нацисты назначали надзирателями некоторых евреев, а потом наказывали их плетками. В сегрегированной части Гарлема худшими копами были негры. Фейерман со своими веснушками и огненно-рыжими волосами, этот выпускник университета «Сент-Джонс», является преданным ассимиляционистом, который тщательно утаивает тот постыдный факт, что его никогда не взяли бы на работу в телефонную компанию – он настолько ненавистен сам себе, что ПОЛОН РЕШИМОСТИ казнить нас. Империализм прикрывается множеством масок, но каждая из них является мерой его отчаяния.