Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

«О да, Господи! О да, милосердный Господи!»

И черт знает какую ещё чушь в духе Дэвида Копперфилда.

Так значит, попечители Университета штата Огайо были правы в 1956 году, когда уволили преподавателя английского языка за то, что он на первом курсе задал мне читать книгу Сэлинджера «Ловец во ржи». Они-то знали, что нет особой разницы между Че Геварой и пацаном, решившим по приколу пукнуть в церкви. Они уже тогда знали, что герой этой книги, Холден Коулфилд, учредит «СДО».

Я родился в Вашингтоне, округ Колумбия, но предыдущего нашего дома перед домом на Уикс-авеню в Бронксе не помню. Мы переехали туда то ли в 1945 году, когда мне было четыре года то ли в 1944-м, когда мне было пять. Мои воспоминания о войне: Несколько консервных банок, расплющенных для «акции по сбору металлолома». Помню идею о том, что свиной жир можно превратить в пули и старика в белом шлеме, который был инспектором воздушной тревоги. Помню «Морских пчел». Помню толстые стрелы с изогнутыми черенками, отпечатанные на картах в газетах и журналах. Помню «Четыре свободы». Я помню, как выглядели продовольственные талоны и наклейки A, B или C на окнах автомобилей. Я помню «В семьдесят шестом небо было красным», «Бомбы рвались над головой», и «Старый король Георг не мог спать в своей постели», и «В это грозовое утро – родился старый дядя Сэм». Помню, как президент Рузвельт ехал по Гранд-Конкорсу в открытой машине без шляпы, хотя день был прохладным, как он посмотрел прямо на меня из толпы и мы помахали друг другу. Помню, как хор Красной Армии пел «Полюшко-поле», мужественную гипнотическую песню под топот лошадиных копыт. Помню, как изучал фотографию этого хора на обложке виниловой пластинки на 78 оборотов в минуту – улыбающихся, глубокоголосых солдат доблестного союзника. Помню, как лошади появлялись издали всё смелее и смелее в нарастающем крещендо боевого братства, поражая моё сердце своим благородным аллюром. Помню, как стоял на веранде нашего дома на Уикс-авеню. Был тёплый день и я ободрал коленку о тротуар. Мама вышла ко мне и сообщила, что на Японию сбросили атомную бомбу. Я посмотрел на небо над школьным двором, но небо было ясным. Я вслушивался, пытаясь услышать грохот бомбы, но небо было тихим.

Книга вторая. Хэллоуин

Июль-август 1967 г.

С Филлис я стал обращаться очень осмотрительно. Мы переживаем с ней своего рода процесс восстановления и, просыпаясь каждым новым утром, обнаруживаем, что наш союз становится ещё чуточку прочнее, хотя всё ещё нуждается в обнимашках, поцелуйчиках и прочих нежностях телячьих. Наш неловкий период серьёзных размолвок явно близился к концу. Во время этих разборок она искала для себя некое рациональное обоснование моего прощения, каковое я всячески старался помочь ей найти. Мы попытались разделить ответственность за все мои выкрутасы, согласившись считать их нашей общей проблемой. У меня хватило на это наглости. Мы вместе ходили по магазинам на Бродвее, а в особенно жаркие вечера я водил её в кинотеатр, где спящий Пол сидел у меня на коленях, пока мы смотрели фильм. В жаркие дни наша квартира была просто непригодна для проживания, так что я потратил целых тридцать баксов на пуфик со встроенным вентилятором. Мы живём в двушке на 115-й улице между Бродвеем и Риверсайд-драйв, прямо рядом с ветреной рекой Гудзон, хотя, если выглянуть в наше окно, этого не скажешь. Мы ведь находимся в тылу дома, а наши окна смотрят на тыльную стену соседнего многоквартирника, где никаким ветром и не пахнет. Слышно лишь, как крысы шуршат внутри стен. В такие моменты Филлис начинает мечтать о переезде из Нью-Йорка. Утром, провожая меня в Библиотеку имени Батлера, она держит меня под руку, а я несу сынишку Пола. Она оставляет меня у парадной двери, забирает у меня малыша и уходит со счастливыми мечтами о том, как я буду очередной день работать над диссертацией, которая принесёт мне ученую степень и избавит нас от Нью-Йорка. Она воображала себе небольшой колледж на западном побережье, где я соизволил бы стать преподавателем, а она, возможно, даже – студенткой. Этот колледж был совершенно непохож на наш Колумбийский университет. Никакой копоти на его лужайках. Я не стал её разубеждать. Возможно, она могла бы даже вообразить себе мою диссертацию, умственно создать её, просто представляя меня здесь, в этой библиотеке. Почему бы и нет, если её воображение было достаточно богатым?

Однажды осенним днём, когда ветер пронизывал сетчатую ограду школьного двора, а тяжёлые серые облака наскакивали друг на дружку над крышами многоквартирников, мама Рошель вместе с сыном Дэниелом и его сестренкой, малюткой Сьюзен, отправились по магазинам. Дэниел, как ему было велено, держался за белую плетёную детскую коляску, которую толкала его мама. Это была старая летняя коляска с мелкими, жесткими колёсиками над обтекаемыми каплевидными крыльями, напоминающими брызговики спортивных самолётов 1930-х годов, и откидным балдахином, позволяющим впускать внутрь солнце. Дэниела и самого возили в этой коляске, когда он был маленьким. Теперь же она принадлежала Сьюзен. Мама Рошель обернула ножки малютки пледом, который подтянула к её подбородку. Дэниел был в своей теплой куртке «мэкиноу» и охотничьей кепке с опущенными ушками. Они планировали сначала посетить мясную лавку и молочный магазин «Дейч-Дэри», ну а затем, возможно, заглянуть в лавку отца, чтобы проведать и его. Кажется, это было то ли в 1949, то ли в 1950 году, когда мне было то ли семь, то ли восемь, а Сьюзен – годика четыре. Они уже прошли мимо пурпурного замка школы, перешли с Истберн-авеню на 174-ю улицу и миновали сапожную мастерскую, как вдруг, когда они уже поравнялись с молочным магазином, мама Рошель настолько резко ускорила шаг, что Дэниелу пришлось бежать, чтобы поспевать за ней своей рукой.

– О боже! – воскликнула мама. – Ну вот это и случилось!

Коляска соскочила с бордюра тротуара на проезжую часть Моррис-авеню и Сьюзен испуганно вскрикнула. Впереди, посреди следующего квартала, прямо перед отцовской лавкой «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт» собралась толпа. Маме Рошель было не до церемоний: она резко подняла передние колёса коляски и жестко бросила их на тротуар, затем – задние. Она преодолела оставшиеся полквартала бегом, полы её длинного чёрного пальто нещадно полоскались у её ног. «Ну вот это и случилось!» – вот что она сказала. Дэниел бежал за ней в своей охотничьей кожаной кепке, скачущей у него по голове так, что её козырёк предательски сполз к его левому уху. Сьюзен, вцепившись в поручень коляски обеими руками, уставилась вперёд, а её дрожащая верхняя губа была готова вот-вот разразиться мощным воплем ярости.

Как раз в это время 174-я улица переживала шок от появления на ней супермаркета. Это открылся один из них от торговой сети «A&P» размером с три-четыре обычных магазина, а вскоре должен был появиться ещё один от сети «Сэйфуэй». Тем не менее, любая домохозяйка всё ещё могла купить мясо в мясной лавке, масло и яйца – в молочной, рыбу – в рыбной, а хлеб – в пекарне. В то же время по улице перед вашим домом по-прежнему могла проехать гужевая повозка с овощами и фруктами, уложенными в деревянных транспортных ящиках, продавец которых выкрикивал цены, написанные также мелками на коричневых бумажных пакетах, наклеенных на рейки между ящиками – вся эта лавка на деревянных обитых сталью колёсах, поднималась над дном фургона под углом, чтобы покупательница могла видеть весь ассортимент. Продавец накручивал поводья вокруг колесного тормоза, понукал лошадь занять паркоместо между машинами и открывал лавку для своих покупателей, участвуя в спорах о качестве фруктов и овощей по отношению к их ценам, лазя по всему фургону, чтобы по требованию покупателя набрать килограммы того-то или пучки сего-то, и очень весело делясь с ним своими очень невеселыми философскими идеями. Как только этот овощеторговец со своей старой загнанной клячей прогромыхивал мимо нашего дома, ему было ясно, что тот был последним. Десять лет назад здесь располагались заточники ножниц, точильщики ножей, старьевщики с кипами шмотья на спинах, орущие «Покупаю старые вещи!», продавцы домашнего мороженого летом и горячего батата – зимой, являющихся реликвиями людных торговых улиц Нижнего Ист-Сайда начала 20-го века. А ведь было время, когда Бронкс был местом, куда бежали из худших мест. В 1900 году переезд из Нижнего Ист-Сайда в Бронкс считался победой. Вот как безжалостно настигает нас история – все наши тайные мечты вылезают на свет божий. Такова она, эта госпожа История, свиньей выгрызающая наши сокровенные тайны.

В том году я плохо вёл себя в школе. Будучи тогда уже в третьем классе, я по-прежнему не желал как следует складывать свои руки на краю парты. В туалет из класса я выходил, не поднимая руку для получения разрешения и брал слово тогда, когда мне хотелось. В то время у нас регулярно проводились учения по подготовке к ядерным бомбардировкам. Мы следовали в коридоры без окон, где садились под стены, скрючившись, поджав колени, охватив их руками и вжав в них голову. Кажется, это был 1949 год. Во всех школах страны очень активничали с учениями по противовоздушной обороне, поскольку русские уже испытали свою ядерную бомбу. Хотя и судачили, что президент Трумэн был мягок к коммунизму, и что, якобы, Красные китайцы изгнали Чан-Кайши. Но при этом лидеров Американской компартии судили по обвинению в заговоре, направленном на оправдание и подстрекательство свержения законного правительства США. В моей школе проводилось множество учений по противовоздушной обороне, на которых девочки предпочитали стоять на коленях, опустив головы и заложив руки за голову, поскольку таким образом мальчишки на другой стороне коридора не могли заглянуть им под юбки. Нас тренировали на случай ядерных бомбардировок, в связи с чем папа Пол объяснял мне, что не надо сидеть, вжав голову в колени и притворяясь, что бомбы падают с неба. Он ругал всех учителей, которые учили своих учеников, что нужно смириться с неизбежностью войны. Короче, в третьем классе у меня была не лучшая успеваемость.

Впрочем, то, что мне ещё надо было понять, так это восприятие Дэниела тех детских лет в этой его мешковатой одежде, не вполне соответствущей такому жизненному ритму, как досада-кризис, тревога-кризис, в котором каким-то непостижимым образом его родители жили с одновременными чувствами испуга и дерзания, неудачи и победы. Так что, кинувшись бежать к отцовской лавке, перед которой в этот ветреный осенний день собралась толпа, ему хватило хладнокровия для понимания того, что всё там нормально – толпа настроена дружелюбно, ни копов, ни скорой помощи и в помине нет. В этой сцене не ощущалось никакого напряжения и она явно была неким светским мероприятием. Это была презентация первого телевизионного приёмника, который красовался в витрине лавки «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт» на 174-й улице и экран массивной коричневой консоли которого излучал любопытной толпе свои крохотные движущиеся картинки.

Мне, конечно, следовало бы взглянуть на лицо мамы Рошель в тот момент, когда она все это поняла. Но я рвался вперёд, чтобы увидеть актрису Фэй Эмерсон. Хотя я сомневаюсь, что мамино лицо смягчилось облегчением и она улыбнулась нелепости своего предчувствия.

Мой папа вышел из своей лавки и стал протискиваться сквозь строй людей, стоящих перед ней и игнорирующих его попытки пробиться через них. На нём не было пальто, только рубашка с закатанными рукавами и рабочий фартук с карманами для инструментов. Он взял маму под руку и они вместе отошли чуть дальше от края толпы, хотя она по-прежнему держала коляску.

– Где ты взял эту штуку? – спросила мама Рошель отца.

– Я получил её на заказ. Послушай…

– А можно взять её домой? – спросил его я.

– Минуточку, Дэнни. Дай нам поговорить с мамой. Миндиша арестовали.

– Как?!

– Говори потише. Рано утром за завтраком. Приехало ФБР и забрало его к себе в центр города.

– О Боже мой…

– Никому ничего не говори. Занимайся своими делами, и пусть всё остаётся как есть. Я вернусь домой к ужину и тогда поговорим.

– Как ты узнал?

– Его жена позвонила мне. Это было такой дуростью. Понять не могу, что у иных людей в голове вместо мозгов. Она сказала, что Миндиш хотел, чтобы я узнал об этом, и велел ей позвонить мне.

– О, Поли…

Я глянул сначала на лицо мамы, затем на лицо отца, включившись в поток эмоций между ними, который я теперь представляю себе в виде голубого телевизионного свечения, редкого компонента тяжкого уныния и ослепляющего ужаса.

– А что он натворил? – тянул я папу за рукав.

– Тебе нужно сохранять спокойствие и контролировать свои эмоции, – сказал отец моей маме. Она хмурилась и кусала костяшки пальцев. Отец взял Сьюзен на руки и немного поиграл с ней, притворяясь весёлым. – Как дела, моя сладость? – сказал он насупленной малышке. – Моя ты конфетка!

– Почему они его арестовали?

– Не знаю, Дэнни. Они думают, что он что-то натворил. Если бы они не арестовывали людей, им бы нечего было делать. Поэтому они придумывают, что кто-то что-то натворил, чтобы арестовать его.

– Они и тебя арестуют?

Отец выдавил из себя смешок. – Не волнуйся.

– А что будет дальше? – шепчет мама.

– Я рассказал тебе всё, что знаю. Сделай одолжение, Рошель. Возьми всё, что тебе нужно, и иди домой. Я вернусь домой как обычно. Если это просто фашистский переворот, то чему тут удивляться?

Доктор Миндиш ассоциировался у меня с запахом гипса и зубной пасты – от него исходил какой-то медицинский запах, похожий на вкус зимнезелёного леденца «Лайфсэйвер», который не был неприятным. Только вот когда он находился в своём медкабинете, такого запаха там не было. Когда же облаченный в свою накрахмаленную белоснежную тунику он копошился в своем комоде с тонкими как карандаши ящичками, набитыми всякими бурильными насадками и прочими инструментами, или включал струю воды, обтекающей по раковине, или совал тебе ватку в рот, прижимаясь брюхом к твоей руке и склоняя свою тушу над твоим лицом, то от него пахло совсем иначе. В такие моменты от него несло сухой колбасой «салями».

Я терпеть не мог Миндиша, поскольку он всегда относился ко мне свысока. Это был крупный, грузный дядька с маленькими глазенками и неким иностранным акцентом в его речи, но мне всегда было ясно, что ему не хватает порядочности. Будучи в дискуссии приспособленцем, он никогда не предлагал идей для её развития, а вечно довольствовался чужими объедками и отбросами. «Ну что твой жирный, шустроглазый волк с волчьей ехидной ухмылкой», подумал я. Меня очень огорчало то, что мои родители считали его своим другом. Будучи нашим семейным стоматологом, он постоянно доставлял мне боль, когда я ходил к нему на прием. Кроме того в нём была какая-то нездоровая похотливость. Он вечно пялился на бюст или задницу мамы Рошель, а она словно бы не замечала этого. А ещё он вечно третировал своими плоскими остротами папу Пола как забавного ребёнка, возможно, отчасти из зависти к его уму, молодости и энергичности. Ведь Миндиш был гораздо старше моих родителей. Кажется, ему было уже за пятьдесят, когда его арестовали.

В любом случае я был рад этой новости. Я подумал, что если, как сказал мой отец, спецслужбисты должны были кого-то арестовывать «от нечего делать», то они сделали разумный выбор, арестовав именно Миндиша. Я почувствовал, что если бы арестовывать людей было моей работой, я бы тоже выбрал его.

Однако следующим ранним утром, когда я готовился идти в школу, раздался дверной звонок. Открыв дверь, я увидел на веранде двух дядек, опрятно одетых и непохожих на местных. У них были худощавые, аккуратные лица, мелкие носы и короткие стрижки. В руках они держали шляпы и были одеты в элегантные пальто. Я подумал, что, возможно, они принадлежали к одной из тех христианских конфессий, которые посылают людей от дома к дому, чтобы продавать свои религиозные журналы.

– Сынок, – спросил один из них, – кто-то из твоих родителей дома?

– Да, – ответил я. – Оба дома.

Мама Рошель не позволила мне отложить поход в школу только потому, что к нам пришло ФБР и я не знаю, что произошло в тот первый их визит. Оба вошли в дом, а я, спускаясь по щербатой лестнице, обернулся и мельком увидел папу Пола, вышедшего из кухни им навстречу как раз в тот момент, когда дверь закрылась. Мама придерживала дверь, а папа шел вперёд в своей полосатой тельняшке, выглядя гораздо худощавее этих обоих пришельцев.

Вообще-то когда ФБР стучится в вашу дверь и хочет задать вам несколько вопросов, то вы не обязаны соглашаться выслушивать эти вопросы. Вы не обязаны разговаривать с ними только потому, что они хотят поговорить с вами и не обязаны идти с ними в их офис. Ничего из этого вы делать не обязаны, если только согласно закону вас не вызывают в суд или не арестовывают. Но беда в том, что об этом законе вы узнаёте только позже по ходу процесса.

– Они сами не знают, чего хотят, – говорит папа Пол маме Рошель. – Это обычная процедура. Если вы не разговариваете с ними, то им не к чему будет прикопаться. Они неуклюжие, очевидные люди.

– Мне страшно, – говорит мама Рошель. – Полицаи не обязаны быть умными.

– Не волнуйся, – успокаивает её папа Пол. – Что бы мы ни сказали, Миндишу это не повредит. – Он ходит взад-вперед по кухне и бьёт кулаком по ладони. – Мы ничего плохого не сделали и бояться нам нечего.

Выясняется, что всех друзей Миндиша допрашивают. Никто не знает, за что его арестовали. По радио не было объявления, в газетах не было статьи. Сэди Миндиш в истерике. В её квартире произвели обыск. Их дочь не пошла в школу. Никто не знает, есть ли у них хотя бы адвокат.

На следующий день те же два ФБРовца являются к нам снова, на этот раз ранним вечером. Они сидят на мягком пружинном диване в гостиной, поджав колени и держа шляпы в руках. Они очень тихие и дружелюбные. Их странные имена – Том Дэвис и Джон Брэдли. Они улыбаются мне, пока мама идёт к телефону, чтобы позвонить отцу.

– В каком вы классе, юноша?

Я не отвечаю. Мне ещё никогда не доводилось видеть живого ФБРовца так близко к себе. Я присматриваюсь к ним, ища в них некие сверхчеловеческие способности, но никаких признаков их наличия не вижу. Они не выглядят ни такими красивыми как в кино, ни столь страшными как их представляет отвращение моих родителей. Я всматриваюсь в их лица, пытаясь понять их истинную сущность, но в их лицах не нахожу никаких подсказок.

Когда папа Пол возвращается домой, он очень нервничает.

– Мой адвокат посоветовал мне, что я не обязан общаться с вами, если я не хочу, – говорит им он. – Этот конкретный факт вы забыли упомянуть вчера.

– Конечно, сэр, мистер Айзексон, но мы надеялись на ваше сотрудничество. Мы просто собираем информацию. В этом нет ничего таинственного. Мы думали, что вы друг доктора Миндиша и что как его друг вы сможете ему помочь.

– Я буду рад ответить на любые вопросы в суде.

– Так вы отрицаете, что знаете его?

– Я отвечу на любые вопросы в суде.

Через несколько минут двое сотрудников уходят от нас, после чего ещё минут десять-пятнадцать сидят в своей машине, припаркованной у нашего дома вторым рядом. Похоже, они что-то пишут в своих планшетах или блокнотах, не могу точно сказать, так как уже темно и они включили фары. Мне это напоминает то, как патрульный коп выписывает штраф за неправильную парковку. Однако же создается ощущение серьёзной и неотвратимой бумажной процедуры, которая кажется пугающей. В тёмном небе над школьным двором висит какое-то серое пятнышко, а в краюшках окна посвистывает ветер.

– Дэнни! – резко говорит мне мама Рошель. – Уйди оттуда.

Папа Пол занимает моё место у штор. – Это беспредел, – говорит он. – Разве ты не видишь, что это средство нашей обработки, они пытаются заставить нас мандражировать. Но мы хитрее их и видим их насквозь. Пусть хоть всю ночь просидят там, мне по боку.

Но на следующий день всё усугубляется. За обедом папа сообщает маме о своем подозрении в том, что в его лавке был обыск. Открыв её дверь сегодня утром, он почувствовал, что вещи немного не на своих местах, хотя не мог точно определить, какие именно. Может, радиолампы в мусорной урне, а может, пачка клиентских заявок. Скорее это было ощущение, что какие-то предметы потревожили.

На обед у нас были сандвичи с мюнстер-сыром на ржаной булочке и консервированный томатный суп. Папа ничего не ест. Он сидит, поставив локоть на стол и оперши голову на ладонь. Словно в подтверждение своего вывода, он кивает головой:

– Так и есть. Вот почему они пришли сюда и попросили тебя позвать меня с работы домой. Они ведь могли бы просто зайти ко мне в лавку, верно? Но они этого не сделали. Значит, им нужна была уверенность в том, что я буду дома на момент, когда они решили проводить обыск в лавке.

Мама Рошель не согласна с этим. Она говорит, что с таким же успехом они могли бы просто дождаться поздней ночи и затем добиться своей цели – провести этот обыск. Я понимаю так, что она специально пытается ослабить серьезность ситуации. Ей кажется, что папа скорее всего навыдумывал себе всё это насчет обыска его лавки, а потому, по мере того, как стресс растет, она, словно бы, успокаивается. Её собственная истерия уже миновала и теперь она беспокоится только насчет папы Пола. Она погружается в ментальный процесс, который в ближайшие три года породит и закалит в ней силу воли такой невероятной твердости, которую многие люди сочтут даже пугающей.

– Ты уже сдал экзамен, Дэнни?

– Сегодня днём.

– Ты все слова выучил?

– Угу.

И все же на лице у неё тёмные подглазья. Когда я возвращаюсь домой из школы, те же ФБРовцы снова сидят на улице в своей машине. Мама лежит на диване с мочалкой на голове, а её левое запястье забинтовано, поскольку, гладя бельё, она ужасно обожглась утюгом. Похоже, что рамки нашего бытия рушатся. В доме у нас холодина и Уильямс поднялся из подвала, чтобы сообщить нам самым своим глубоким и полным угрозы голосом, что наш отопительный котел барахлит, нуждаясь в чистке, и что он займётся им, когда сможет. Я понимаю это так, что он займётся этим, когда не будет чувствовать себя настолько угнетенным этой ситуацией. Все мои чувства обостряются. Я слоняюсь по дому, всматриваясь в различные световые оттенки этого дня, дыша воздухом и смакуя свои кушанья. Каждое мгновение моей бодрствующей жизни обостряется и я точно знаю, что происходит. Гигантская глаз-машина, похожая на таинственный чёрный аппарат в планетарии Хейдена с головами из водолазных шлемов с чёрными заклёпками и их лапками как у насекомых, медленно поворачивает свой планетарный луч в нашу сторону. Именно он вызывает тёмное небо и холод. Когда же он доберётся до нас подобно тюремному прожектору в нацистском концлагере, он остановится и пригвоздит нас как ту тетеньку, которую машина протаранила сквозь школьную ограду и кровь которой смешалась с молоком и осколками бутылок. И наша кровь будет так же болезненна для нас словно она насыщена битым стеклом. И в этом луче будет такой жар, что наш дом начнет вонять, дымиться, буреть по краям и наконец вспыхнет огромным, засасывающим столбом пламени.

И это именно то, что происходит.

Если у ФБР были какие-то улики на моих родителей прежде, чем они предъявили обвинение Миндишу, то почему они их не арестовали? Если они были подозреваемыми до того, как Миндиш заключил сделку, почему им дали четыре недели, чтобы сбежать, уничтожить улики или иным образом развалить дело против них? Самый напрашивающийся ответ – тупость или некомпетентность сотрудников ФБР – является логичным, но неверным.

Курение. В Японии XVI века христиан отсеивали, заставляя всё население деревни пройти ступнями по лику Христа, нарисованному на рисовой бумаге и расстеленному на земле. Отказавшихся наступить на лик Христа, немедленно выводили из строя, после чего подвешивали их вниз головой над медленно тлеющим серным костром. Это одна из самых медленных и мучительных форм казни, известных цивилизации: глаза жертвы кровоточат, а её плоть медленно коптят. Кровь кипит, а мозг сгорает в собственном соку. Смерть может наступить уже на второй неделе, без предварительной потери сознания жертвой.

Для начала применяется удушение нас посредством телефонии. С каждым днём звонков становится всё меньше. Затем наступает период, в течение которого телефон звонит один раз, потом второй, а потом умолкает. Или же, если я успеваю снять трубку, то в трубке тишина. И вот наконец, телефон перестаёт звонить совсем – просто умирает. Мой папа обычно обзванивает все кондитерские на 174-й улице. Мне нравится торговаться с ним из-за мелочи, которая у меня случайно остается. Ему нужно много мелочи и днём в школе я стараюсь разменивать для него четвертачки на мелкие монетки. Мне нравится быть полезным ему во время его вечерних походов по телефонным будкам. Я не получаю никакой выгоды, а просто хочу ему помочь. Он уходит всё дальше и дальше от дома, используя телефонные будки для добычи мелочи.

Тем временем газеты сообщают о цепной реакции арестов по всему миру. Некого английского учёного. Некого американского инженера. Шестерых иммигрантов в Канаде. Секреты были украдены. ФБР находит этих людей и осуждает их в одном пресс-релизе. Цепная реакция. Папа возвращается домой теперь не только с газетами «Дейли-Уоркер», «Таймс» и «Пост», но уже и с «Телеграмм», «Трибьюн» и даже с «Ньюс», «Миррор» и «Джоурнэл-Америкен». Он читает всё подряд и рассуждает об аутодафе, ну а я наблюдаю нацистского демагога Отто Даффи, мерзкого европейца, чьи фашистские идеи захлестывают Соединённые Штаты. И дело не ограничивается только арестами шпионов, а доходит до политических судилищ над Фостером, Деннисом и другими лидерами компартии. На очереди дискредитация сторонников программы «Новый курс», таких как Элджер Хисс, деятельность Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности в отношении голливудских сценаристов и составление Генпрокурором списка подрывных организаций. Итак, картина, которую рисует нам папа, такова: наш дом в круговой осаде целой армии психов.

Однажды вечером он читает вслух статью из газеты «Нью-Йорк Таймс», в которой говорится, что любые политические дискуссии практически исчезли из университетских кампусов. Газетчики провели исследование, показавшее, что профессора боятся быть неправильно истолкованными, и что в государственных университетах становится обязательным для сотрудников подписывать присяги на лояльность.

– Слышишь, Рошель? О чём это говорит тебе? Знаешь, к чему это ведет, Рошель.

– Тише, Поли. Ты разбудишь детей.

Я боялся идти спать. Мне снились ужасные кошмары, суть которых я не запоминал, кроме того, что просыпался от них в ужасе и удушье. Я боялся, что если усну, то наш дом сгорит или что родители куда-то уедут, не сказав нам об этом. Почему -то второй вариант казался мне более вероятным. Я лежал в темноте и думал, что не могу заснуть, потому что как только я засну, они сразу же бросят нас с Сьюзен и уедут в какое-то место, о котором они нам никогда не рассказывали. В какое-то секретное место. Это было то же самое ощущение, как когда я заставал их во время перепихона, такой же страх отстранения. Вроде те же самые люди, которые тобой руководят, а тут чего-то кувыркаются как чокнутые. Те, что говорили тебе завязать шнурки или выпить соку, зачем то хрипят, стонут и мычат. Теперь, начиная с ареста Миндиша, я в любых событиях видел приметы наступления наихудших своих ожиданий, результат которых навсегда останутся в нашей жизни. Мир, как некое мистическое расположение сил в атмосфере, организовался так, чтобы способствовать цели моих родителей. То есть без всякого трения и в полной физической гармонии все тела и объекты природы дружно генерировали единственную эмоцию, их Желание, которое должно было отобрать у меня родителей.

Место, куда они могли сбежать, не представлялось мне тюрьмой. Я думал о нем, как о каком-то приличном местонахождении. Постепенно я определил для себя, где оно могло находиться – рядом с Пикскиллом, там, где папа Пол подвергся нападению ура-патриотов. Тогда он несколько дней провалялся на диван-кровати в гостиной, мучаясь болями головы, распухших губ и сломанной руки, а мама Рошель выхаживала его. Её заботливость была преданной, но при этом и практичной как у армейской санитарки полевого госпиталя. Видно было, что его поступок она восприняла столь же близко к сердцу, как и он сам. Обо мне же они, похоже, напрочь забыли. Я пришел к такому выводу, что вселенная наконец-то заняла правильную позицию в отношении семейного эгоизма.

ЭХ, МОЙ ПАПОЧКА ПОЛ, ВСЕ ЖЕ БЫЛО ТАК ХОРОШО, НУ ПРОСТО ЗДОРОВО, И КАК ТОЛЬКО ТЕБЯ УГОРАЗДИЛО ОТДАТЬ СВОИ ОЧКИ МИНДИШУ?

Как-то утром Дэниел услышал стук в дверь. Он догадался который час. Чтобы понять происходящее вам надо ориентироваться в планировке нашего дома. Парадная его дверь расположена на его левой стороне при взгляде изнутри. Она ведет в короткий коридор, на правой стороне которого находится вход в гостиную. Посредине этого короткого, тёмного коридора имеется вход на узкую лестницу, ведущую наверх к двум спальням. Под этой лестницей мы храним детскую коляску и старые газеты. Сразу же за этой зоной находится вход на кухню, которая расположена позади гостиной. Рассказываю я это вам (знать бы, кто вы?), чтобы вы могли явственно представить себе один из Величайших моментов в истории Американских Левых, вся изощренная преступная деятельность которых в этот эпический момент сводилась к жалкому сговору супружеской четы Айзексонов – Пола и Рошель. Они спят в гостиной на раскладной диван-кровати, купленной ими у Фриды, старшей сестры папы Пола и моей тётки, с родинкой и одним торчащим волоском прямо над верхней губой, когда она после смерти мужа переехала в квартиру поменьше. В этом переднем коридорчике с линолеумным полом на небольшом боковом столике, стоящем сразу же за зоной открытия двери, расположены телефон и телефонный справочник по Бронксу.

Открыв дверь, Дэниел обнаружил двоих агентов ФБР, Тома Дэвиса и Джона Брэдли. За их спинами с противоположной стороны улицы на прожилках сетчатого ограждения школьного двора кристаллы инея сверкали в утренних солнечных лучах как искорки в глазах Дэниела.

– Привет, Дэнни. А папа дома?

– Что там такое, Дэниел? – услышал он голос мамы из гостиной.

– Это те два дядьки, – ответил ей Дэниел.

Дэниел с ФБРовцами ожидали, слушая звуки того, как мама будит его папу. Дэниел всё ещё держался за ручку двери в полной готовности захлопнуть её в тот же миг, как ему скажут.

– Который час? – спросил папа сдавленным голосом.