Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Annotation

В самый разгар истерии «холодной войны», охватившнй Америку, агенты ФБР врываются в дом супружеской пары коммунистов. После крайне контраверсийного судебного процесса, несмотря на массовые протесты по всему миру, их казнят на электрическом стуле за измену родине. Спустя два десятилетия их малолетний сын Дэниел, возмужав, пытается разобраться в смысле жизни и смерти родителей, а также и в том наследии, которое они ему оставили. Как и миллионы других американцев, он пытается примирить образ Америки, основанный на высших гуманных идеалах, с трагедией своих родителей. Такова основа этого романа блестящего мастера жанра, Э. Л. Доктороу, в котором он превращает эту реальную социально-политическую драму в художественное произведение, создав глубоко трогательную, взыскательную и просветляющую историю о двух десятилетиях, двух поколениях и нелегком наследии страсти и целеустремленности, мученичества и осмысленности.

Книга Дэниела

Эдгар Лоуренс Доктороу

Тогда глашатай возвестил во всеуслышание:

«Мужи из всех народов, племен и языков, выслушайте царское повеление!

Как только услышите звуки рога, свирели, цитры, лиры, псалтыри, барабана и других музыкальных инструментов – падите ниц и поклонитесь золотому идолу, воздвигнутому царем Навуходоносором.

А кто не падет ниц и не поклонится, того тотчас же бросят в пылающую печь».

Поэтому, едва заслышав звуки рога, свирели, цитры, лиры, псалтыри и других музыкальных инструментов, пали на землю эти мужи из всех народов, племен и языков и поклонились золотому идолу, поставленному царем Навуходоносором.

Ветхий Завет – Книга пророка Даниила (перевод М. П. Кулакова)

***

С шумной музыкой иду я, с барабанами и трубами,

Не одним лишь победителям я играю мои марши, но и тем, кто побеждён, кто убит.

Уолт Уитмен, Песня о себе (перевод К. Чуковского)

***

Америка, отдав тебе всего себя, я стал никем

…

Америка, теперь я сам себе не выносим

Америка, когда же люди бросят воевать?

Да нахлобучь сама себя своею атомною бомбой.

Аллен Гинзберг, Америка

***

Книга Первая. День поминовения

В День Поминовения 30 мая 1967 года Дэниел Луин посредством автостопа добрался от Нью-Йорка до г. Вустер, штат Массачусетс, за время чуть менее пяти часов. За компанию с ним ехали его юная жена Филлис и их восьмимесячный сынишка Пол в детской переноске, пристегнутой ремешками к плечам его отца наподобие рюкзака. День выдался жарким, но пасмурным и с прогнозом «возможна гроза». Дорожный трафик этим ранним утром выдался любопытный – в том смысле, что трафик вообще-то был легкий, однако мало кто из водителей попуток мог проехать мимо них, чтобы не притормозить и не полюбопытствовать, кто они такие и куда следуют.

Вот это мой фломастер «Тинлайн» с войлочным тонким наконечником, чёрный. Это мой композиционный блокнот модели «79C», производства США от фирмы «Лонг-Айленд-Пейпер-Продактс, Инк.» А это – сам я, Дэниел, осваивающий одну из тёмных ниш библиотечного Зала обозрения. Книги для этого самого «обозрения» стоят на полках. Я сижу за столом, а рядом с моим плечом стоит напольный торшер. За этим панелированным залом с нишами, уставленными книгами, находится Зал периодики со стойками, заваленными газетами, журналами со всего мира и отбросами публикаций научных обществ. Дальше по коридору находится Главный читальный зал и вход в книгохранилище. Этажами выше находятся специальные коллекции различных школьных библиотек, включая Главную школьную библиотеку. В подвале есть даже филиал Публичной библиотеки. Меня охватывает вдохновение для продолжения своего посещения библиотеки.

Дэниел – высокий юноша двадцати пяти лет с длинными курчавыми волосами. Очки в стальной оправе и густые усы, шатеновые, как и его волосы, создавали ему впечатление если не более взрослого, то уж точно более сдержанного и уверенного в себе мужчины. Скажем прямо, он выглядел круто, нарочито круто. На самом деле, ни одна деталь его внешнего вида не была спонтанной. В тридцатые годы подобный облик подходил молодому комми – комми из дешевой забегаловки. Он был одет в голубую куртку «тюремку» и джинсы. Его жене, Филлис, родом из Бруклина, было девятнадцать и её длинные прямые натурально-белые волосы сегодня были заплетены в косы. Ростом она была ему по плечо. Одеждой Филлис были брюки-клеш в цветочек и дождевик-пончо цвета хаки, а в руках она несла небольшую сумку с детскими вещами. Она из принципа любила общаться с чужими людьми и подбадривать их, благодаря чему Дэниел и не хотел сегодня брать её с собой, но теперь был даже рад, что уступил ей. Серия автостопов пролетела быстро. Всю дорогу вместо него говорила она, пока он пялился в окно. Все их попутки, как он заметил, были очень крупными, широкими и мягкими, а их шоферы оказались не трусливыми, а наоборот – снисходительными. Они были не в меру любопытны и, видимо, им было даже по приколу подвозить этих молодых американских ребят, которые, наверняка, покуривали гашиш, несмотря на своего ребёнка.

Около часа дня их высадили на Трассе №9 в Вустере, примерно в миле от места назначения. Перед их взором предстал долгий крутой подъём, на вершине которого, слишком далеко, чтобы их было видно отсюда, находились ворота Вустерской государственной больницы. Дэниел ещё ни разу здесь не был, но инструкции его отца были точны. Отчим Дэниела работал профессором юриспруденции в Бостон-колледже, расположенного в сорока милях к востоку.

Ни отчиму, ни моей мачехе, не нравился мой брак с Филлис, но, конечно же, они ничего не могли выразить мне вслух. Таковы уж они, эти интеллигентные либералы. Бросившая учёбу на первом же курсе универа Филлис утратила для них всякую ценность. Опять же это свойство либералов – они путают интеллект человека с его образованностью. Поэтому они не верят, что мы доживём до состояния чудесной престарелой парочки, черпающей силы друг в друге. А может, они учуяли мощный эротический потенциал нашего брака и объявили его пошлятиной. Филлис – одна из этих неуклюжих девах, обладающих массивными ляжками и буферами, но при этом – прелестными утонченными чертами лица. Должно быть, её прабабок разводили в гаремах. Что-то вроде породы неспортивной, беспомощной роженицы, единственный смысл которой – нравиться халифам. Или что-то вроде песчаной дюны, созданной лишь для того, чтобы её пинали. Может, мои предки боятся, что и я буду пинать свою жену.»

Дэниел стал подумывать, не доехать ли до вершины подъема на городском автобусе, но передумал, поскольку трафик на этой улице был бампер-в-бампер и пешком они могли прийти даже быстрее. И вот так – сбоку Филлис, чуть опираясь ладонью на его локоть, его большие пальцы под нагрудными ремнями детского кресла – он по-черепашьи медленно тащился в гору. Пробка на дороге была в обе стороны и в спертом воздухе плыло синее облако выхлопных газов. Дэниел представил себе, как оно обвивает ему лодыжки, затем – талию и, наконец, горло. Рядом с ними тянулась каменная стена, отделяющая тротуар от территории больницы. На боковом склоне улицы располагались автозаправки, автохимчистки, автомойки, магазины упаковки, пиццерии. Повсюду развевались американские флаги.

Приблизившись к вершине горы, они увидели каменную будку, в которой группа людей якобы ожидали автобус. Когда же тот приехал, то после высадки пассажиров он с шипением закрыл двери и скрылся за гребнем горы, но ни один из торчавших на остановке людей не пожелал сесть в автобус. Дэниел пригляделся к ним. Одна бабенка была в слишком маленьком свитере, длинной свободной юбке, белых спортивных носках и домашних тапочках. Один тип был в кальсонах, на другом – ботинки с обрезанными носами, грязная голубая саржевая куртка и коричневые брюки. С ними явно было что-то не так. Они кривлялись – чей-то рот улыбался в никуда, потом переставал улыбаться, то улыбался, то не улыбался, а чья-то голова моталась в неистовом несогласии. Многие из них прижимали к своему животу коричневый бумажный мешок, плотно скрученный в рулон. Казалось, что в этих мешках они хранили свои жизни. Дэниел на всякий случай взял Филлис под руку. Как только они поравнялись с автобусной остановкой, эти чудики выбежали из будки, рассредоточились и стали кружить вокруг них как стайка голубей, подбегая и отскакивая с их пути. Когда же пара миновала киоск чудики снова собрались вместе в киоске, где стали беспокойно суетится. Но не все – тип в кальсонах побежал перед визитерами, то и дело оглядываясь на них через плечо, когда они вошли на территорию больницы. На бегу он вращал одной рукой наподобие лопасти ветряной мельницы, словно бы пытаясь избавиться от скрученного в рулон бумажного пакета, зажатого у него в кулаке. За ним в конце обсаженной деревьями аллеи (душный смог очищался в их зелени), виднелись башенки желто-кирпичного здания государственной психбольницы Вустера.

ТАК ВОТ КУДА ОНИ ИДУТ!

Выдержка из Дартмутской библии: «Пророк Даниил – Маяк Веры во Времена Гонений. Немногие книги Ветхого Завета были так насыщенны тайнами, как Книга Пророка Даниила. Хотя она содержит некоторые из самых известных библейских историй, девять из её двенадцати глав описывают странные сны и видения, которые веками озадачивали читателей».

Возможно, следовало бы начать эту историю с вечера накануне Дня поминовения, когда раздался тот звонок телефона. Дэниел и его жена-молодуха занимаются сексом в их хавирке на 115-й улице. Музыка группы «Роллинг-Стоунз» молотит воздух словно учащенный пульс моей эрекции. И вот я напоследок поимел её рачком, заторчав от её юности и скромности, от её белокурых волос, упавших ей на глаза, от её слёз, стекающим словно капли любви по этим длинным прямым белым прядям её волос. Телефон уже вот-вот зазвонит. Проблема Филлис в том, что, когда она под кайфом, все её тайные комплексы вылазят наружу. Она становится совершенно зажатой и ранимой, а наши перепихоны её угнетают. Филлис выросла в бруклинской квартире и её «цветочный» образ жизни был установлен как принцип. Её миролюбие – это тоже один из её принципов, её длинные волосы, её любовь ко мне – всё это её принципы. Политические решения. Она курит дурь из принципа и на этом я её беру. Все её инстинктивные беспринципные убеждения всплывают на поверхность, её колени сжимаются. И вот она становится секс-мученицей.

Наверное, именно поэтому я на ней и женился. Итак, телефон заходится трезвоном, а нежная Филлис из Бруклина страдает от очередного вторжения внутрь неё, а её мучитель Дэниел нежно набирает в ладони нежную плоть её булок и попутно проверяет её добродетельность, её материнский инстинкт, её разреженность, её покоримость, её резервуар, её масляную ванну. Он исследует мини-географию её отдаленных островных архипелагов, эту геологию её гландулярных выпуклостей: сталинистских и троцкистских – первые растут сверху вниз, вторые – снизу вверх, а может и совсем наоборот. И когда нам не хватает лишь парочки секунд до очень крутой кончины, вот тут то и раздается звонок. Это же телефон звонит. Телефон? По-моему, это – телефон.

Но как мне заставить эту сцену отразить все детали красоты Филлис – аденоидно-хрипловатый голос, острый носик, белую кожу и бледно-голубые польские глаза? Или взять хотя бы её завышенное ожидание от жизни, типичное для девчонок-малолеток школьной субкультуры. Как оно будет мириться с долгами, которые все мужья выплачивают за свои злоупотребления. Даже в этом нашем браке возрастом менее двух лет в ответ на её ласки были уже бурные проявления моей робкой доброты, проступающей на поверхности как волшебная акварель. Хотя если бы кто-то пожелал составить обо мне первое впечатление на основе последнего признания, то вряд ли я вызову у него симпатию. А если я хочу привести эпизод, где в момент прихода беды я веду себя наименее достойно, то почему бы не начать с того эпизода, где я поздней ночью брожу среди стеллажей библиотеки, выискивая себе диссертацию?

Государственная психбольница Вустера расположена неподалеку от Трассы №9 в Вустере, штат Массачусетс, на вершине холма с видом на озеро Квинсигамонд-Лейк – настолько тихого водоёма, что оно славится командными регатами. На самом деле больница состоит из двух корпусов: старого и нового. Новый, расположенный подальше, ближе к лесу, нас не интересует. В ней нет ступенек, она предназначена для пожилых пациентов. Старый корпус была построен на рубеже веков и был спроектирован с идеей, что безумие можно ублажить с помощью окружения архитектурной красотой. Здание выполнено в мрачном викторианском стиле, с дубовыми арочными дверями и окнами со средниками. Ещё один интересный факт заключается в том, что, вопреки распространённому мнению, это единственный дурдом, который не переполнен. На самом деле, к моменту помещения туда Сьюзен он был полупустым. Это связано с тем, что современные методы терапии, включая транквилизаторы, избавляют от необходимости отправлять в тюрьму каждого психа, живущего в Вустере, штат Массачусетс, или его окрестностях. Свежая идея заключается в том, чтобы помещать туда только тех пациентов, которые не могут позаботиться о себе на воле или склонны к убийству. Но даже для таких пациентов предусмотрены программы поездок по выходным к себе домой, если, конечно, таковые имеются, а также другие подобные привилегии. По теории лечебной для пациента является его нормальная среда обитания. По теории человек хочет вернуться домой.

Дэниел нашёл свою сестру в Женском холле. Стены там жёлтые, охровые и бежевые. Потолок бежевый. Кресла с трубчатыми хромированными подлокотниками и ножками и обивкой тёмно-зелёным кожзамом. В холле два телевизора, по одному с каждой стороны комнаты, и стойка для журналов. Сьюзен была единственной пациенткой в холле. Сотрудница в белой униформе с белыми чулками, которые обычно делают ноги толще, сидела, сдвинув ноги вместе, на прямом стуле у двери. Она теребила волосы и читала журнал Современный экран: «Любит ли Дик Лиз на самом деле? Позвольте мне продемонстрировать свою добросовестность, задав этот вопрос самому. Я не думаю, что он действительно любит её. Я думаю, она ему лишь нравится. Я думаю, ему нравится покупать ей невероятно дорогие вещи и периодически потрахивать её в постели. Я думаю, он любит жизнь, внимание камеры, весомую важность каждого своего пердежа. Я думаю, ему нравится мошенничество грандиозных масштабов. Думаю, если бы их судили до конца жизни, он бы может полюбить её.»

Они одели Сьюзен в один из тех больничных халатов без пояса и воротника и мягкие тапочки. У неё отобрали большие бабушкины очки, которые всегда, казалось, подчёркивали широту её ума и искренность интереса ко всему, на что она смотрела. Она прищурившись уставилась на Дэниела этими милыми голубыми глазами близорукой девочки. Разглядев, что это он, она перестала смотреть на него и откинулась на спинку кресла. Она сидела в кресле зелёного дерматина, положив руки на трубчатые хромированные подлокотники, а подошвы её тапочек прижались к полу. Выглядела она ужасно. Её тёмные волосы были зачёсаны назад так, как она никогда бы сама не сделала. Она всегда делала пробор посередине и завязывала на затылке. Кожа её была пятнистой. Она не была маленькой, но, сидя здесь, физически выглядела маленькой. Не глядя на него, она подняла руку, её пальцы скользнули к нему – скучающий, шутливый жест, от которого сердце забилось быстрее. Он взял протянутую руку обеими руками, думая: «О, родная моя бедняжка!», затем поцеловал тыльную сторону её ладони, думая: «Это она, это по-прежнему она, что бы она ни делала», – и только потом заметил перед глазами бинтовую повязку на её запястье. Когда он его хорошенько рассмотрел, она забрала руку.

Десять минут Дэниел сидел рядом с ней. Он сгорбился и смотрел в пол, а она сидела, запрокинув голову и закрыв глаза. Вместе они напоминали уравновешивающие половинки часовой скульптуры, которые менялись местами с боем курантов. Он думал, что знает, что это такое – это чувство угнетенности. Ты задыхаешься. Какая же это горечь. У него самого были такие приступы. Люди странно смотрели на тебя и говорили с тобой по коридорам. Ты не знал, что делать. Что-то разорвалось, рушились намерения, забывалось, чего можно ожидать от жизни. Ты не мог смеяться. Ты был в ужасе от себя, и этот ужас был настолько явным, что один взгляд в зеркало обжигал сердце и ослеплял глаза.

Дэниел, должно быть, вздохнул. Сьюзен протянула руку и легонько похлопала его по спине. – Они по-прежнему дрючат нас, – сказала она. – Гудбай, Дэниел. Руби фишку.

Он напряженно прислушивался. Он не был уверен, сказала ли она «Гудбай» [Всего хорошего] или «Гудбой» [Хороший мальчик]. Он ещё немного подождал, но она больше ничего не добавила или хоть как-то дала понять, что знает о его присутствии в палате. Прислонясь плечом к оконной раме, он смотрел в окно, которое было зарешечено. Он видел Филлис, играющую с малышом внизу на склоне холма, на вершине которого была кирпичная подпорная стена, а за ней – парковка, заполненная машинами пастельных тонов. В поле его зрения вкатился тёмно-синий «Шевроле», в котором он узнал машину Луинов. Дальнейший обзор заслоняла вершина кирпичного портика, закрывавшего ступени главного входа в больницу.

Не расходуя лишних слов и даже не осознавая, что он был здесь, Сьюзен смогла возродить в нём прежнее сладостное чувство семьи и напомнить ему о том, что его жена ему не ровня, а ребёнок ему совсем ни к чему. А поскольку они сами виноваты в своем сиротстве, то это отменяет все его обязательства и отделяет их от всех других людей и что это навсегда, даже если он потом будет это отрицать. Хотя я вообще-то и не пытаюсь этого отрицать. Только я оставляю за собой право жить с этим по-своему, если можно. В Сьюзен хранится некий роковой семейный дар приобретения определённых убеждений. Она всегда с самого детства вставала на некую позицию. Всегда выступала как моралист, как судья – это правильно, а то неправильно, это хорошо, а то плохо. Свою личную жизнь она беспечно выставляла напоказ, мол своих желаний нечего стыдится, с ними не надо обращаться так же осторожно, как большинство людей. Она прямо кипела этой агрессивной моральной откровенностью, кичилась этим девчачьим видом, шумным, изощренным, до боли честным. И все её начинания всегда заканчивались полным крахом. До увлечения политикой она увлекалась наркотой, до наркоты – сексом, до секса у неё были вспышки гнева, а до этого она уверовала в Бога. Вот один мелкий факт: Когда-то давно, одним июньским вечером 1954 года, а точнее, 22 июня, ровно в десять вечера, Сьюзен принесла мне слово Божье. Это было во время вечернего бейсбольного матча между «Янкиз» и «Бостон-Ред-Сокс». Элли Рейнольдс был на подаче за «Янкиз», и в начале седьмого иннинга счет был по нулям. У «Бостона» был один аут, и на первом поле был игрок. Джим Пирсолл забил и счёт стал 3:1. Рейнольдс взял сумку с канифолью. Комментатор Мел Аллен как раз говорил, что мячи на базе – это всегда проблема, и пока он говорил, раздался короткий гудок, как это бывает по телевизору, возвещающий о начале нового часа. В этот момент восьмилетняя Сьюзен и я, тринадцатилетний, сидели, не отрывая глаз от экрана. Элли Рейнольдс бросил мешок с канифолью, поднял козырёк бейсболки и наклонился вперёд за табличкой. И вот тут Сьюзен заявила мне, что Бог есть.

– Он примет их всех, – прошептала она. – Он примет каждого из них.

О, Сьюзи, моя Сюзанна, что ты наделала? Ты же жертва международной моральной пропагандистской машины! Они же сделали из тебя морального торчка! Они уничтожили твои волосы, отняли у тебя бабушкины очки и одели тебя в этот больничный халат. Ты только глянь, что они сделали, Сьюзен, глянь, что они с тобой сделали ...

ПРИРОДА И ФУНКЦИЯ БОГА КАК ЭТО ПРЕДСТАВЛЕНО В БИБЛИИ

Именно это Бог и делает в Библии – как сказала маленькая девочка, «он принимает людей». Он заботится о них. Он вершит эту монументальную справедливость. О, эти проклятия, увещевания; язвы, рассеяние, разорение, побои, расправы и растерзания. Потопы. Пожары. Интересно отметить, что Бог как персонаж Библии, похоже, почти всегда озабочен идеей признания его человечеством. Он постоянно провозглашает Его Главенство, вознаграждая тех, кто его признаёт, и наказывая тех, кто не признаёт. Он творит замысловатые трюки. Он заручается помощью праведных от природы людей, которые становятся посланниками, носителями его чудес или спасают свой народ. Каждая эпоха должна пройти через испытания, чтобы добиться Его признания – или, другими словами, каждое поколение должно заново усвоить урок Его существования. Драма в Библии всегда заключается в конфликте тех, кто учился, с теми, кто не учился. Или в испытании тех, кто, как кажется, способен учиться. В этом контексте поучительно на мгновение остановиться на жизненном пути пророка Даниила, безусловно, незначительной, если не совершенно апокрифической фигуры (или фигур), которая без особого удовольствия служила нескольким царям в пост-Александрийских империях. Для Даниила и его единоверцев настали трудные времена, ибо они – граждане второго сорта, живущие в отчётливо враждебной среде. Но в этом своеобразном симбиозе языческих царей и мудрых подданных-евреев Даниил, по-видимому, способен смягчить худшие проявления правителей по отношению к своему народу, предоставляя себя для толкования снов, видений и ночных явлений. Сны, видения и ночные явления, по-видимому, были профессиональным риском древних правителей. Как правило, царь (Навуходоносор, или Валтасар, или Кир) видит сон, который не может понять. Он обращается за советом к своим многочисленным приближенным – магам, астрологам, прорицателям, халдейским мудрецам. Как правило, они ему помочь не способны. В качестве последнего средства вызывают еврея Даниила. Даниил кажется скромным, храбрым и скорее верным Богу, чем мудрым, ибо именно благодаря молитве и верности Богу он узнаёт от Него, какие толкования снов ему следует представить царю, чтобы избежать казни. В одном случае ему даже пришлось вспоминать один сон царя перед его истолкованием поскольку тупой Навуходоносор забыл его. За эту мудрость Даниилу присвоили духовный сан в традиции Иосифа, а до него – Моисея. Хотя это и не синекура. На ум приходит Чарли Чаплин, которого каждый вечер приводил к себе домой один толстый, богатый пьяница, а на следующее утро, протрезвев, выгонял его. Это как в случае с переменным током, он хотя и переменен, но весьма постоянен. В какой-то момент хитрые халдеи обвиняют трёх братьев Даниила в святотатстве, и царь приговаривает их к смерти в раскалённой печи. Бог позаботился, чтобы они выжили в огне, но Даниилу пришлось хорошенько потрепать нервы. В другой раз Даниила по аналогичному обвинению бросают в яму со львами, но он проводит целую ночь невредимым. Его жизнь – это череда столкновений, не последнее из которых – это унижение своего хозяина перед всем народом: – Ты сам купил себе это, мой Царь. «Бог отмерил царствование твоё и положил конец ему. Он взвесил тебя на весах и ты не прошел испытание…» Впрочем это работа не для человека, чувствительного к громким звукам или яркому свету. Даниил переживает три правления, но ценой значительных личных потерь. Ближе к концу жизни его прозрения становятся более размытыми, апокалиптическими, истеричными. Однажды ночью он мучился своим кошмаром – странное и пугающее видение, в котором мелькают звери, моря, небеса, пожары, бури и Старец на престоле, но по иронии судьбы, он не не мог понять значение фразы: «Я, Даниил, скорбел духом своим внутри плоти моей и видения головы моей тревожило меня… Думы мои очень тревожили меня, и обличье мое изменилось во мне, но я сохранил вещество в сердце моем».

Вот, пожалуй, и всё о пророке Данииле, маяке веры во времена гонений. (Надо совсем отчаяться, чтобы читать Библию.)

Итак, пятеро взрослых людей пытаются вызволить двадцатилетнюю девушку из государственной психбольницы в День памяти. Это нереально. Сегодня не рабочий день. Некому оформить её документы, выписать её, проверить её состояние. Некому позволить ей уйти. Я в ярости. – Давайте просто заберём её! – ору я. Но меня не слушаются. Роберт Луин, доцент юридического факультета Бостонского колледжа, не позволяет сделать этого, и его жена, Лиз, убеждает меня вести себя серьёзно. А доктор Дуберстейн, этот пресловутый доктор Алан Дуберстейн, постоянно и впустую звонит куда-то из телефонной будки. Дуберстейн, низенький костлявый мужичонка с писклявым голоском, получил ранение на Второй мировой и его лицо было изуродовано пластической хирургией. Его прямые волосы словно пришиты к черепу, кожа как штукатурка, брови отсутствуют. И в эту кошмар-рожу он суёт ещё свою курительную трубку. На его полосатом галстуке пятна, а его коричневые туфли-броуги нуждаются в чистке.

– Мне сказали, что проблем не будет, – настаивает он, обращаясь к медсестре приёмного отделения. – У нас здесь ждет машина скорой, которая обходится этим людям в тридцать пять долларов в час.

– Ничего не поделаешь, – говорит медсестра приёмного отделения. Она крупная и приветливая. Полиция штата доставила сюда Сьюзен с автострады и это делает её объектом общественного внимания. – Её нужно выписать как следует, – терпеливо говорит медсестра. Должно быть, так она разговаривает с маньяками. Этим мелодичным голосом. – Я не могу этого сделать, и вы не можете. Мы даже не напечатали приемный диагноз.

Я меряю шагами вестибюль и колочу кулаком в ладонь. Филлис сидит на скамейке, наш малыш сползает с её коленей. Её серьёзное лицо следит за мной, она затаскивает малыша обратно, он упирается, она-таки затаскивает его. У меня не было особого желания вызволять её отсюда принудительно. Но я очень завидовал этому её умению делать все с помпой, с подъемом общественного резонанса – этот дар она унаследовала от наших родителей. Тут я подумал о том, что толку ей от общения с Дуберстейном (как и нашим усыновителям) – как от козла молока. Она годами посещала доктора Дуберстейна, но как-то раз призналась мне, что потеряла к нему уважение, когда узнала, что он дважды в неделю играет в гольф. «Тогда зачем ты ходишь к нему, Сьюзен?» – Затем, что это снижает волнение родителей, – ответила Сьюзен, тогда студентка колледжа. «Волнение родителей»? Я начинаю чувствовать себя виноватым за нас обоих. Я кидаю взгляд на супругов Луинов: бледные, встревоженные, опять на линии огня. Терпеть не могу чувствовать себя виноватым. Начинаю их отчитывать. Мол, надо было позвонить мне раньше, вчера я бы нашел основания вытащить её отсюда. – Что вы от меня пытались скрыть? Какой в этом был смысл?

Наша приемная мать, Лиз, миниатюрная женщина в блузке и короткой юбке, туфлях на низком каблуке и с сумочкой через плечо – любопытная смесь Женского военного корпуса образца 1945 года и увядающей венской чаровницы на новый лад. Она садится на скамейку рядом с Филлис и берёт у неё малыша – неосознанный материнский жест, который ублажает Филлис, ибо он вводит её в семью. – О, Дэнни, – говорит Лиз, – не валяй дурака. Никто тут ничего не скрывает. Ты же где-то там, а мы здесь. Мы – её родители. Мы все контролируем. И если кто-то из семьи сможет остаться здесь на сутки, то в чем проблема? Не могут же все сразу все бросить и сидеть здесь!

Похоже, она воспринимает всю эту ситуацию с большей стойкостью, чем отец, который своим мягким голосом обращается к Дуберстейну, предлагая различные варианты действий: – Есть же врачи, которые работают даже в День поминовения. Найдите главного дежурного врача. Поговорите с ним. Если его нет в здании, узнайте, где он, и позвоните ему. – Отец боготворит Сьюзен. Но, похоже, её выходки всегда ввергали его в глубокую задумчивость. А сейчас она в наихудшем из своих состояний и совершила наихудший свой поступок. Наверное, ему пришло в голову, что этот наш стиль жизни ведет нас к полной деградации, путь наших жизней к гибели.

Четко аргументируя свою позицию, он отклоняет моё безвольное обвинение. Он напомнил, что я давно отказался от права на материальное обеспечение Сьюзен. Поэтому кто я такой, чтобы указывать им, что делать иди не делать? Но он гарантирует мне мои права. – Пойдемте на улицу, – предлагает он. Мы все ждем на парковке, пока Дуберстейн отправляется на поиски медицинского администратора. Женщины с младенцем сидят в машине Луинов, Шевроле Импала 1965 года с ручной коробкой передач, оставив двери открытыми. Мы с отцом, стоя спиной к больнице, присаживаемся на решётку радиатора машины и смотрим вниз по склону. Позади нас, у входа, ждёт изящная красно-серая машина скорой помощи. Шофер спит за рулём, надвинув на глаза свою кепку. Склон усеян пациентами, сжимающими в руках коричневые бумажные пакеты.

– Мы знали, что она в депрессии, – говорит Роберт Луин. – Мы хотели, чтобы она приехала домой на выходные. Но она сказала, что ей нужно уехать. Она не выглядела столь уж плохо. Она посещала занятия. Она выполняла свои задания. – Отчим с каждой минутой выглядит всё старше. За попытку дезертирства Сьюзен он, конечно же, винит себя. Моя мачеха, если даже и думает то же самое, то виду не подаёт. Мне приходит в голову, что они не позвонили мне сразу, поскольку боялись моей реакции. Они не были уверены, что Дэниел не способен на то же самое, как будто поступок Сьюзен заразителен.

Тревога ожидания – это всё, на что может надеяться отчим этих пасынков Роберт Луин. У него даже не было поддержки в виде фактора собственных генов. Меня охватывает такая грустная нежность к нему, что я приобнимаю его за плечо. Он же отнюдь не бездельник. Он пашет как дьявол, состоит в разных комитетах, занимается юридической практикой в пользу бедняков и пишет статьи для юридических журналов. Кроме того занимает важный пост в АСЗГС (Американский союз защиты гражданских свобод). А ещё он популярен среди своих студентов, то есть сидит занозой в заднице декана его колледжа, и является демонстрантом против рекрутов фонда «Доу-Кемикэл». Когда у него есть время он любит читать журнал «Нью-Йоркер».

Ни один из супругов Луинов не готов был пожалеть о добре, которое они сделали для нас со Сьюзен. Невзирая на всю нашу жестокость. А мы с ней – реально ужасные и подлые люди. Я имею в виду, реально подлые. Но они должны понять, что мы не желаем им вреда, кроме вреда в форме нашей любви к ним. В этой все семье понимают, что мифологическое бремя поступков гораздо мягче, чем их последствий. Мы с сестрой никогда не сможем причинить им полный вред – вот в чем заключается спасительная благодать. Ибо право нанесения непоправимого ущерба имеют лишь кровные родственники.