Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

ом ом ом ом омм омм омм ом оммммммм ом омм ом ом ом ом охмм ом омммммм что есть то, чего ты не видишь, но чувствуешь?

что есть то, чего ты не можешь попробовать на вкус, не можешь понюхать и не можешь потрогать, но можешь почувствовать?

ом ом ом ом ом ом что есть то, чего ты не можешь чувствовать, но выглядишь так, будто чувствуешь?

ом что есть то, что не сможет двигаться, пока ты не положишь что-то на его пути?

Что есть то, что движется сквозь других, является с небес и невидимо, может быть обнаружено только после того, как исчезнет – не Бог, не Одинокий Рейнджер.

ом ом ом ом ом

Что есть то, что заставляет тебя пахнуть, когда ты прикоснешься к нему, почернеть, когда ты ощупаешь его, и умереть, когда ты попробуешь его на вкус?

ом

Что есть то, что облегчает жизнь человека, утешает его зимой и поет о том, что он – Владыка вселенной, пока он не сядет в это ом

Любопытной находкой для меня явился критический обзор протокола судебного заседания по делу Айзексонов, проведенный студентами юридического факультета Университета Вирджинии и опубликованный ими в апрельском номере студенческой газеты за 1954 год где-то за пару месяцев до завершения этого дела, причем научным куратором этих студентов был никто иной, как доцент этого юрфака Луин. Так вот студенты обнаружили, что судья допустил не менее семнадцати процессуальных нарушений, служащих достаточным основанием для пересмотра данного дела, и выразили предположение о том, что причины нарушений в данном процессе носили чрезвычайный, а не системный характер. Однако напрашивается вопрос: как это возможно, что после трехлетнего судебного процесса, в котором участвовали выдающиеся умы американской юриспруденции, ни один представитель судебной власти не смог проявить хотя бы минимальной проницательности, которой обладали эти студенты, чтобы обнаружить такие ошибки. Или проще говоря, если невозможно заставить правосудие нормально работать в самых неблагоприятных условиях массовой истерии, то какая разница, как оно работает в обычных условиях?

Роберт Луин по-прежнему разрабатывает способы отмены этого приговора. Я начинаю становиться нетерпимым к реформаторам. Эшер полагается на апелляционные суды. Меня начинает тошнить от всех этих благожелательных людей, ибо здесь мы имеем дело с их отказом устанавливать причинно-следственные связи в этой системе, что, по сути, является пособничеством ей. Попытки реформирования системы – это также пособничество ей.

Пособничеством системе является и осуждение её моральной сущности.

Передо мной на этом столе лежат шесть книг, написанных о суде над моими родителями. Две из них поддерживают приговор и наказание, две поддерживают приговор, но не наказание, которое они считают суровым, а ещё две отрицают справедливость как приговора, так и наказания. В них выражены все возможные мнения, от Сидни П. Марголиса, известного поклонника философии Уильяма Р. Херста, (книга «Суд над шпионами»), до Макса Кригера, либерального паразита (книга «Трагедия Айзексонов»). Вот цитаты из каждой: «Несмотря на всю истерию, раздутую коммуняками, их подручные и терпилы, Айзексоны, получили справедливый суд…» и «Кто, кроме самих этих идеологов, стремящихся свергнуть наш демократический образ жизни, может осмелиться утверждать, учитывая использование подсудимыми всех возможных юридических уловок в рамках надлежащей правовой процедуры, что справедливость не восторжествовала?» – Марголис. «История с позором повествует о преследовании и позорной казни в Соединенных Штатах Америки двух американских граждан, мужа и жены, отца и матери двух маленьких детей, которых признали виновными не в том, что они перебежали дорогу в неположенном месте, а в том, что они посмели гордо отстаивать свои левые взгляды», – Кригер. Существенной разницы между этими позициями я не вижу. Не говоря уже об их стиле изложения.

Я готов принять идею о том, что в той мере, в какой Эшер использовал предпосылки холодной войны, он совершил ошибки. Я также готов принять мнение о невиновности доктора Селига Миндиша – мнение, которое мои родители не были готовы принять. Я ненавидел Миндиша задолго до суда. Я ненавидел его запах, его ухмылку. Я ненавидел его акцент и веселую убийственность его устричных глаз. Тем не менее, я готов согласиться с тем, что он тоже был невиновен. Но только потому, что он испытал бы больше страданий в то время. Но только потому, что он испытал бы больше страданий после того.

Ибо невиновность перед системой – это также пособничество ей.

После вынесения приговора был устроен большой банкет, на котором распивали шампанское судья Барнет Хёрш, адвокат защиты Джейкоб Эшер, Роберт Луин, сын бывшего партнера Эшера по юридической фирме, писатели Марголис и Кригер (которые напились и запели «Интернационал»), еврейский прокурор Говард «Ред» Фейерман, президент фирмы «Бнай-Брит, Томас Флемминг, известный как «Болтливый Том» поскольку давал показания в пользу госпрокуратуры не менее чем на четырех разных шпионских процессах, Борис Брилл, известный эксперт-антикоммунист, Миндиш и мои родители. Последним явился выразить свое почтение В. Молотов.

Судья подозвал Эшера к своему подиуму и посовещался с ним, привстав со своего кресла и оперевшись на предплечья. Из-под черной мантии его пальцы как птичьи когти вылезли из-под черных перьев и вцепились в торец столешницы. Он склонился к уху Эшера, напоминая огромную птицу, клюющую пожилого адвоката в щеку. Эшер энергично кивнул, но затем замотал головой и, подняв взгляд, попытался возразить против только что услышанного.

Подиум и кресла на нем были изготовлены из светлого полированного дуба, как и лавки в зале для зрителей. Это была школьная мебель. Круглые школьные часы с большими черными стрелками тикали на стене. В углу судебного зала в подставке стоял посеревший от пыли флаг США. На стене позади подиума висела фотография президента, а в другом углу – флаг штата Нью-Йорк.

Зал суда был почти пуст. Под одним из окон, сложив руки на груди, стоял полисмен, который был без оружия, без фуражки, и зевал. Прямо за парой подсудимых сидела женщина с толстыми ногами в туфлях на низком каблуке, одетая в униформу того же синего цвета, как и форма полицейского. На этом знаменательном событии не было ни одного репортера. Немногие люди в зрительском секторе были здесь по своим делам у этого судьи. Они нервничали и были резки друг с другом, перешептываясь и прося друг друга не шуметь.

Эшер вернулся от подиума и обратился к паре своих клиентов: – Встаньте, пожалуйста, и пойдем со мной. Судья хочет задать вам несколько вопросов. Идемте, идемте, он не причинит вам вреда.

Дэниел и его сестра Сьюзен встали и, проскользнув по лавке, вышли в проход. Сьюзен крепко держала его за руку.

– Давайте-ка живее, а то судья здесь нарасхват.

Они остановились перед судейским подиумом, глядя на эту птицу на насесте с черным оперением и белым хохолком на голове. – Это Дэниел?

Тот кивнул.

– А это Сьюзен?

Она смотрела на него, не подавая никаких признаков, что услышала.

– Разве вы не Сьюзен Айзексон? Или я не имею права узнать?

– Ты должна ответить судье, – сказал Эшер.

Сьюзен сглотнула. Он видел, как она сглотнула. Он пожал её руку, словно приклеенную к нему, и жал её до тех пор, пока она не кивнула.

– Отлично. Тогда, дети, я хочу задать вам вопрос и чтобы на него ответил каждый из вас. Это очень простой вопрос, легче любого из тех, на которые вам приходится отвечать в школе. Ладно?

– Ладно, – сказал Дэниел.

– Итак мой вопрос: нравится ли вам жить в Приюте? Не смотрите на мистера Эшера. Вам придётся ответить на этот вопрос самим.

Мальчик застыл от ужаса, не зная, что сказать. Младшенькая девочка продолжала смотреть на судью, не в состоянии произнести ни звука.

– Я уверен, что вы можете сказать нравится ли вам какое-то место или нет. Ну, нормально ли там к вам относятся? Счастливы ли вы там? Или вам хотелось бы жить в каком-то другом месте?

– В другом месте, – ответил Дэниел. – Мы хотим жить дома.

Эшер помотал головой и что-то сказал на идише, а затем они с судьёй начали спорить. Глаза у судьи были карие, но с бледно-голубой каемкой вокруг зрачков, и его веки нависали над глазными яблоками словно карнизы. Говоря с Эшером, судья не сводил глаз с детей, а они – с него.

Вдруг он встал и вышел.

– Пойдёмте к нему в кабинет, – сказал Эшер, поставив нас перед собой и подталкивая к двери.

Мы оказались в кабинете с мягким серым ковром, большим рабочим столом, чёрными кожаными креслами и чёрным кожаным диваном. В книжных шкафах со стеклянными дверцами стояли книги. Мы сели на большой кожаный диван, Эшер – на одно из кресел напротив нас, а судья – на второе. Судья, сняв с себя черную мантию, стал казаться меньше. По бокам его розовой головы торчали седые пряди волос. На нем был легкий твидовый костюм с жилетом, который был настолько тесным, что пуговицы расходились, образуя эллиптические зазоры, сквозь которые просвечивала белая рубашка. Он был немощным человечком и чтобы перекласть одну ногу на другую, ему приходилось помогать себе руками – брать ногу под коленом, поднимать и переносить её над вторым коленом.

– Ага, вот мы все и в сборе, – сказал он.

В другую дверь вошла седая дама и подошла к нам с двумя бутылками газировки в руках. На её шее висела цепочка с очками. Вручив бутылки нам, а судье – сдачу, она вышла из комнаты. Судье пришлось разъединить свои ноги, чтобы положить сдачу себе в карман.

В бутылках была кока-кола. Однажды папа сказал мне, что она разрушает зубы. Мол, если положить в стакан с кока-колой зуб, то он растворится. Дома мы её никогда не пили.

– Здесь получше, не правда ли? – говорит судья. – Когда мы разговариваем все вместе здесь, а не там, в зале. Так, мистер Эшер сообщил вам мое имя?

– Судья Гринблатт, – промямлил Эшер.

– Верно, судья Гринблатт, – сказал судья, как будто это мы назвали его имя. – И я назначен государством судьей Ювенального суда, чтобы обеспечить детям, оказавшимся по той или иной причине в трудной ситуации, наилучшие условия жизни. Вы это знаете.

– Они понимают, – сказал Эшер. – Оба они умные дети.

– Я это вижу, – сказал судья. – Я это вижу очень ясно.

Бедра Сьюзен прилипали к кожаной подушке дивана. Она постоянно поднимала ноги со звуком похожим на отрывание скотча с кожи.

– Итак, у нас проблема, – сказал судья, – которая заключается в том, что при сложившейся ситуации решить, что для вас лучше – остаться в Приюте или переехать в некий частный дом, чтобы жить в семье, как и положено детям. И чтобы быть максимально справедливым, я хотел бы узнать, что вы, дети, думаете по этому поводу.

– Извините, – сказал Эшер. – Им следует сообщить, Ваша честь, мнение их родителей по этому вопросу.

– Мы не будем их направлять, мистер Эшер, – сказал судья, глядя на меня, держа руку между скрещенными коленями.

– Я согласен с этим, – сказал Эшер. – Нельзя детям указывать, как, по мнению кого-либо, они должны жить. Даже если это судьи Федерального округа, – добавил он после недолгого раздумья.

– Что ж, дети, я жду вашего ответа, – сказал судья. – Вы понимаете, – сказал он, снова обращаясь к Эшеру, – меня волнует только то, что происходит здесь, в этой комнате. Хотя в вашем поведении я чувствую намек на мое братство с одним судьей Федерального суда.

– О нет, это не так, – сказал Эшер. Он выглядел искренне потрясенным.

– Я не чувствую себя обязанным защищать судебную систему этого человека, – сказал судья. – И меня возмущает давление, которое я чувствую с вашей стороны.

– Это был долгий и удручающий процесс, – сказал Эшер. – Мне несладко и хотелось бы из всех судебных решений услышать хотя бы одно в пользу ходатайства защиты.

– Дорогой Эшер, эти дети вовсе не подсудимые!

– Конечно же – подсудимые, – сказал Эшер, поднимаясь на ноги и начиная бродить по кабинету. – Их родители ещё живы. У них ещё есть надежда. Надежда на воссоединение семьи.

– Я всего лишь задаю вопрос.

– На который уже дан ответ. Да простит меня Всевышний, если вы не можете вернуть этим детям своих родителей, то хоть не навязывайте им приемных.

– По вашим же собственным словам, около десятка семей предложили свои дома. И все они, надо полагать, полны сочувствия, не так ли?

Эшер лишь шумно выдохнул и хлопнул себя по бокам.

– Вы хоть знаете, какова жизнь в казенном учреждении? – спросил судья. – Вы думаете, что в городских бараках детей ждет что-то хорошее в течение многих месяцев, а то и годов? И это в лучшем случае. А ведь были ещё случаи побегов.

– Всего один случай.

– И этого достаточно. А вот вы, по-моему, разыгрываете мелодраму.

– Родители …

– Родители меня не касаются. Их психическое здоровье не входит в компетенцию моего суда. Я должен учитывать интересы детей, и решения должны приниматься в интересах их благополучия. Вы должны им это ясно дать понять.

Судья закрыл глаза и помассировал себе переносицу. – Не стоит лелеять себя излишними надеждами, – сказал он.

ИСТИННАЯ ИСТОРИЯ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ: РАГА

Термин «холодная война» приписывается Бернарду Баруху, не занимавшему официальных постов советнику президентов и одному из авторов плана Баруха по международному контролю над атомной энергией. Этот план, представленный ООН в июне 1946 года, предполагал, что ради блага человечества США, единственная страна, обладавшая атомным оружием, будут продолжать наращивать свои запасы и совершенствовать свои военные технологии до тех пор, пока не будет создана надежная система международного контроля и инспекции, удовлетворяющая всем странам мира, включая Советский Союз. Пока обсуждался этот план США взорвали ещё одну атомную бомбу в южной части Тихого океана, на острове Бикини. Можно предварительно определить холодную войну как состояние зарождающейся враждебности, основанной на атомных бомбардировках, посредством которой США предлагали оказать такое давление на Советскую Россию, чтобы её правительство рухнуло, а власть большевиков была уничтожена. Ссылки на источники: Кеннан (также известный как мистер Икс), Ачесон, Даллес.

Как известно, экс-глава Министерства обороны, Генри Стимсон, считал, что дипломатическое использование временной монополии на атомную бомбу с целью окончательного изменения ситуации в Советской России было ужасным просчетом, который мог привести к катастрофе. Давайте посмотрим на Стимсона. Долгая жизнь, посвященная интересам нации. Профессиональная жизнь, не лишенная как всплесков патриотизма, так и парочки грубых ошибок. Как говорится, член правящего класса. Но тридцать пять или сорок лет на высокой государственной службе полируют твой разум до почти восточного по своей проницательности уровня мудрости. На поприще международных отношений жизнь совсем не сложна, но, отполированная большими простыми фактами национальных интересов, она может сиять в простой красоте (и, как указывают все мудрецы Востока, истина проста, прекрасна и даже не нуждается в выражении). Возможно, Стимсон чувствует, что подобно генетическим изменениям, вызванным радиацией, наше эксклюзивное обладание этой пощелкивающей ядерной энергией меняет наш национальный характер … или воплощает его. В любом случае, он видит мир отполированными глазами старика, которому скоро предстоит умереть. Мы находимся в том периоде, когда обладаем властью либо изменить человеческую историю либо окончательно закрепить её на её древних ужасных стезях. Он пишет Гарри Трумэну докладную записку от 11 сентября 1945 года. Это, конечно, не уровень Лао-цзы, но для дипломата совсем неплохо. Совсем неплохо уметь поддержать эти идеи с той силой, на которую способен лишь старик на отчаянном всплеске юношеского задора, порожденного его духом в последнем порыве перед смертью: «Если мы не сблизимся с ними сейчас, а просто продолжим вести переговоры, демонстративно размахивая этим оружием, их подозрения и недоверие к нашим целям и мотивам возрастут… Если Советы не будут добровольно приглашены к партнерству на основе сотрудничества и доверия, нам придется создавать англосаксонский блок против них за обладание этим оружием. Такое положение дел почти наверняка подстегнет лихорадочную активность с их стороны в разработке этой бомбы, что фактически станет секретной гонкой вооружений довольно отчаянного характера. Есть свидетельства того, что такая активность, возможно, уже началась». Гарри, послушай меня. Настал момент для переустройства мира.

На рассвете Гарри бодро прогуливается по территории Белого дома. Некто, Бирнс, рассказал ему, в каком ужасном состоянии находятся русские на тот момент, когда Соединенные Штаты являются самой могущественной страной в мире. Стимсон, мол, потерял былую хватку. Он хочет заключить с Россией прямой договор, по которому мы снимем с вооружения наши атомные бомбы и прекратим их производство при условии, что она ( вместе Британией) сделают то же самое, и что три эти страны согласятся не использовать атомное оружие до тех пор, пока все трое совместно не примут такого решения. Идея его состоит в том, чтобы уступить военное преимущество, которое, мол, все равно является вопросом времени, ради заключения международной сделки, которая даст хоть какой-то шанс не только сохраниться самим, но и спасти цивилизацию, и не на каких-то пять или двадцать лет, а навсегда. На рассвете Гарри бодро прогуливается по лужайкам Белого дома и размышляет: «Да, слишком долго здесь хозяйничал Стимсон. Вместе с президентом, в смысле, Франклином Рузвельтом. Эта парочка. В отношении Стимсона возникает подозрение, что он утратил для нас свою полезность. Вместо того чтобы думать о наших интересах, он думает о человечестве. Пусть лучше он заставит Джо Сталина задуматься о человечестве.»

Словно бы в подтверждение того, насколько не прав Стимсон, сами русские подают в ООН проект договора, близкий к пректу Стимсона. А посему наш меморандум от 2 сентября на имя Генсека ООН подан: Президент Гарри Трумэн и его госсекретарь Бирнс из Южной Каролины, будут использовать бомбу так, как и следует. Ослабленная войной и обезлюдневшая Россия кажется шатким медведем, которого можно повалить. Надо просто не давать ей ничего, на что можно было бы опереться. Через месяц после смерти Рузвельта все поставки и финансирование по программе лендлиза российскому союзнику внезапно и без предупреждения отменяются. Лео Краули, администратор Трумэна по иностранным экономическим делам, рассказывает конгрессменам теорию, лежащую в основе этого шага: «Если ты создаешь в чужих странах хорошие правительства, то автоматом получаешь наилучшие для себя рынки». Если б у тебя перед носом стояла такая же сладкая киска, ты б тоже забыл о грамматике.

Нет никаких доказательств того, что даже до окончания войны против Германии и Японии политика сосуществования с русскими всерьез рассматривалась, не говоря уже о том, чтобы быть проверенной на практике. Ложное общественное представление о Ялтинской конференции. Глубокое смешение дипломатии и политики умиротворения. Дипломатия в формулировках Трумэна, Бирнса и Ванденберга рассматривается не как средство создания условий мирной послевоенной разрядки с Советами, а как средство навязывания им американского мира. Анализ историка У. А. Уильямса показывает, что, вспоминая Великую депрессию, американские лидеры обеспокоены послевоенным экономическим спадом. Решение заключается в обеспечении зарубежных рынков для американских товаров. Это традиционное решение для обеспечения американского процветания. Многие называют это по-разному, но Государственный департамент называет это политикой «открытых дверей».

Мы можем предпочесть более примитивный анализ: когда вы побеждаете врага, вы должны съесть его сердце. Таким образом ваша победа записывается в анналах богов. Таким же образом боги обеспечивают продолжение своего развлечения: вы съели сердце своего врага, так что не следует больше говорить о его существовании – за исключением того случая, когда он переселился в вас самих.

Дэвид Горовитц в своей книге «Колосс свободного мира», цитируя П. М. С. Блэкетта, другого историка холодной войны, демонстрирует, что Советы сокращают численность своих сухопутных войск в сравнении с нашими: «С учетом своих потенциально враждебных границ в Европе, на Ближнем и Дальнем Востоке их численность сократилась на 25 % к уровню 1945 г. Мы же, при наличии атомной бомбы и отсутствии угрожающих границ, сократили эту численность только на 13 %.»

На встрече в Потсдаме русские заявляют американцам, что им нужны репарации от Германии, предпочтительно в виде оборудования для тяжелой промышленности, чтобы восстановить свою разрушенную экономику и уменьшить вероятность будущих немецких вторжений, поскольку Германия теперь является страной, к которой у неё есть исторические основания относиться с болезненным подозрением и смертельным страхом. Американцы отвечают, что это исключено. На этот момент у медведя нет никаких козырей. Однако искусство заключается не в том, чтобы ничего не давать противнику, ибо, ничего не давая, он ничего не теряет, вступая в войну. Искусство состоит в том, чтобы ничего ему не давать, но при этом создавать у него иллюзию, что вы что-то ему даете. Джеймс Бирнс из Южной Каролины это знает. Вот один из величайших моментов в международных отношениях. Молотов и Сталин сидят бесстрастно в своих плохо сшитых костюмах. Они не позволяют себе роскоши ярости. Они – правители огромной, жестокой многонациональной державы, скованной льдом, чья главная индустрия – смерть, чье единственное изобилие – ужасная смерть. Бирнс открывает свою дорожный саквояж. Он понимает, что все эти помощники, переводчики, надзиратели, микрофоны, наушники и ряды переговорщиков за столом – ничто. Он понимает, что угли в камине остывают. И пока Гарри Трумэн рядом с ним барабанит пальцами, имитируя артиллерийский огонь, а на очках Гарри сверкают клубы искр и дыма, он с любовью достает из своего коврового мешка образец блестящей ткани, чтобы показать его на глаза этих дикарей. Так всегда поступали с дикарями – с помощью блесток и безвкусного дизайна. «А что это?» – спрашивают они, когда он, склонив свою шею южного аристократа, просит их пощупать ткань.

Молотов: Я так понимаю, секретарь Бирнс, вы имеете в виду предложение о том, чтобы каждая страна получила репарации из своей собственной (оккупационной) зоны.

Бирнс: Да.

Молотов: То есть это предложение будет означать, что каждая страна будет иметь полную свободу действий в своей зоне окупации и будет действовать совершенно независимо от других?

Бирнс: По сути, это так.

Бирнс закрывает свой саквояж. Они на нашей земле, теперь пусть поймут, что она принадлежит нам. Проблема в том, что русские исходят из другого мнения. Действительно ли мы подразумевали полную свободу действий? Скрепя сердце приняв предложение Бирнса как плохую замену немецким репарациям, Советы полны решимости извлечь из него максимум пользы. Это не соответствует американскому плану. В марте 1946 года Черчилль произносит речь в Фултоне, штат Миссури, а Трумэн на трибуне бурно аплодирует. Черчилль видит провокационную угрозу в «железном занавесе», который Советы опустили перед Восточной Европой.

ПОСЛАНИЕ УТЕШЕНИЯ ГРЕЧЕСКИМ БРАТЬЯМ В ИХ ТЮРЕМНЫХ ЛАГЕРЯХ, И МОИМ ГАИТЯНСКИМ БРАТЬЯМ, И НИКАРАГУАНСКИМ БРАТЬЯМ, И ДОМИНИКАНСКИМ БРАТЬЯМ, И ЮЖНОАФРИКАНСКИМ БРАТЬЯМ, ИСПАНСКИМ БРАТЬЯМ, И МОИМ БРАТЬЯМ В ЮЖНОМ ВЬЕТНАМЕ, ВСЕМ, КТО НАХОДИТСЯ В ТЮРЕМНЫХ ЛАГЕРЯХ: ВЫ В СВОБОДНОМ МИРЕ!

Русские изображаются как агрессивные, коварные, ненадежные и варварски целеустремленные. Однако, по мнению Уильямса в книге «Трагедия американской дипломатии», даже в 1946 году послевоенная политика России не была определена. Россия отступила по многим вопросам и проявила нерешительность по многим другим. В Москве существовал конфликт между теми, кто выступал за дружественные отношения с США, и теми, кто был против. Есть свидетельства того, что Сталин склонялся к первой точке зрения, особенно в том виде, в котором её выразил экономист Евгений Варга, утверждающий, что Россия может оправиться от войны, сосредоточившись на внутренних проблемах, а не на экспансионистской политике. Варга также призывает к переоценке американского капитализма. Лишь в 1947 году Варга и его недальновидная банда исчезают, и власть переходят к сторонникам жесткой линии во главе с Молотовым. Это произошло примерно в то время, когда Генри Уоллес был уволен из кабинета Трумэна за следующее заявление: «Мы должны быть готовы оценивать потребности России на фоне того, на чём мы сами и британцы настаивали как на необходимом для нашей безопасности».

В 1947 году комитет Конгресса сообщил о беспрецедентном объёме антисоветской пропаганды, исходящей из правительства США. Оказалось, что она абсолютно необходима. С одной стороны, Америка считает себя сильнейшей нацией, первой и единственной ядерной державой, самой богатой и могущественной нацией в мире. С другой стороны, она должна жить в страхе перед Россией. Госсекретарь Ачесо Спустя несколько лет он даст показания, что в кабинете Трумэна никто всерьез не рассматривал Россию как военную угрозу – даже после того, как они получили свою бомбу. Двухпартийный спикер Сената Ванденберг рассказывает, как это делается: «Мы должны до смерти напугать американский народ, – говорит он.

Доктрина Трумэна будет объявлена не как политика обеспечения военной безопасности для иностранных правительств, принимающих наши инвестиции, а как средство защиты свободолюбивых наций от коммунизма. План Маршалла будет рекламироваться не как способ обеспечения зарубежных рынков для американских товаров, а как средство помощи странам Европы в восстановлении после войны. У России хватило наглости не рухнуть. Мы столкнулись с международным атеистическим коммунистическим заговором сатанинских масштабов. На чьей вы стороне? Россия вторгается в Румынию, Болгарию, Восточную Германию. Россия захватывает Чехословакию. Вот вам НАТО. Вот вам Берлинская блокада. И вот, это закончилось, именно таким миром, каким мы его описывали…

Я не помню, кто был за рулём. Это был не Эшер, который сидел рядом со мной на заднем сиденье. Я сидел посередине между ним и Сьюзен, сидевшей справа от меня – я уступил ей место у окна. В любом случае я мог смотреть в окно поверх её головы. Мы ехали по шоссе «Соу-Милл-Ривер-Парквей». Дорога была сухой, но по обочинам лежали снежные насыпи. Это был старый снег, покрытый сажей и грязью. Я знал, что именно так ездят в Пикскилл. Колёса гудели по дороге. Холмы начинали зеленеть.

– Что? – спросил Эшер. – Что не так?

– Выхлопные газы. Можно приоткрыть окно?

– Какие газы? Нет тут никаких газов.

– Ну хоть чуть-чуть! – Я задыхался.

Я не помню, кто был за рулём. Эшер сидел сзади с нами, а я сидел между ним и Сьюзен. У меня крутило в животе и болели пальцы. Я держал в руках сверток, обернутый в коричневую бумагу, с подарком для папы. В школьной столярной мастерской я изготовил пару книгодержателей – это были деревянные планки, скрепленные под прямым углом, с закругленными торцами и отшлифованными поверхностями. Затем с помощью выжигателя по дереву мы оформили свои планки орнаментом и покрыли их морилкой цвета ореха. Своим орнаментом я выбрал большую букву «А», (начальную букву нашей фамилии), которую выжег на обеих вертикальных планках обеих книгодержателей.

У Сьюзен был подарок для нашей мамы – стопка её пастельных рисунков, перетянутая ленточкой и завязанная бантиком.

Сьюзен все время ерзала и крутилась. Она не успокаивалась, даже после того, как я вежливо попросил её. Тогда я хлопнул её по руке, и она попыталась поцарапать мне лицо.

– Детки, – сказал Эшер. – Пожалуйста, без глупостей.

Это была долгая поездка. Мы выехали сразу после обеда. Обычно во время поездки на свидание с кем-то, все твое воображение заполнял его образ – его голос, его манеры. Но сейчас я представлял родителей очень нечетко – только их смутные силуэты. Мне было плохо. Я боялся ехать к ним. Мы ехали очень долго. Я не знал, что они скажут. Я не был уверен, что они будут рады меня видеть.

– Сегодня подходящий день? – спрашивал я Эшера уже в который раз.

– Да, Дэниел.

– Они в курсе, что мы едем?

– Я уже сказал тебе, что в курсе.

– Они ждут нас именно сегодня днем?

– Да.

– Они умерли, – сказала Сьюзен.

– Нет, моя девочка, это не так. Они живы.

– Они уже не живы, их убили, – сказала Сьюзен. – Об этом написали в газете.

– Откуда ты знаешь? Ты же не умеешь читать, – сказал Дэниел.

– Умею, я уже научилась читать.

– Ты врешь, – сказал Дэниел.

– Прошу вас, помолчите, – сказал Эшер.

– Я хорошо читаю, – сказала Сьюзен. – Я могу прочитать всё.

– Какая газета?

– В моём классе.

– И что там было написано?

– Там было написано, что моих родителей убили. Их убили жуки.

– Пожалуйста, дети, хватит.

– Что за жуки?

– Смертельные жуки.

– Вот дурочка, – сказал он, хотя его встревожило, что она говорила это так самоуверенно.

Мы добрались до тюрьмы в середине дня. Было холодно, хотя светило солнце. Я был рад покинуть эту машину. Мы припарковались рядом со стеной из жёлтого кирпича. Окна в этой стене были огромными – арочными, как витражи собора, но с решётками. Я отступил назад, чтобы лучше рассмотреть её. Это было большое здание, на углу которого возвышалась шестиугольная башня, увенчанная стеклом как на маяке с собственной крышей, похожей на китайскую шляпу. В дальнем конце здания стояла ещё одна башня.

Мы пошли вдоль ограды, похожей на ту, что окружает наш школьный двор, только поверх этой ещё были натянуты три параллельные полосы колючей проволоки.

Я услышал жужжание и обернулся, увидев мужчину, снимающего меня из мультиобъективной кинокамеры. Появился ещё один мужик, который, двигаясь задом наперёд перед нами, хлопал вспышками фотовспышек у наших ног, и мы вскинули руки. Я не могу это описать. Я уже устал описывать все это. Мы клиенты новой юридической фирмы, «Волтани, Ампер энд Ом». Если ты видел хоть одну тюрьму, то, значит, ты видел их все. У нас забрали наши передачи, несмотря на протесты Эшера. Мы вошли в специальный кабинет, где сидел мужик в полицейской форме. Эшер схватил мои книгодержатели и сорвал оберточную бумагу. – Это подарки детей для родителей!

– Я не могу пропустить их, – отвечал надзиратель.

– Детские подарки!

– Мне жаль, адвокат.

Эшер начал яростно спорить, а затем внезапно перестал, сделав вид, что это пустяки. – Ладно, – признался он нам, – я поговорю об этом с кем-нибудь.

Мы отправились в Корпус смертников, где не было того шума, который царил в остальной части тюремного городка. В других корпусах можно было услышать голоса или грохот механизмов под ногами. Здесь же царила абсолютная тишина. Мы оказались в комнате, где не было ничего, кроме деревянного стола и нескольких стульев. Нижняя половина стен была выкрашена в коричневый цвет, а верхняя – в жёлтый. В этой комнате было пусто и тихо.