Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Внезапно Дэниела охватило сильное сладостное ощущение праздника. Солнце пыталось выглянуть из-за туч, тёплый лёгкий ветерок пасмурного дня шалил вокруг глаз, и он пребывал здесь в кругу всей своей ближайшей семьи, любуясь этой воистину чудесной панорамой Вустера, Массачусетс. Сейчас он даже был благодарен Сьюзен за то, что она немного скрасила тревожную будничность его аспирантской жизни. С сестрой всё будет в порядке. А тем временем здесь разворачивалась драма – сладостная и неотвратимая аккумуляция слабых, рассеянных импульсов непофигизма. Роберт Луин, почувствовав симпатию пасынка, стал тепло отвечать ему взаимностью. Всё ли у Дэниела в порядке? Хоть ели они с Филлис что-нибудь с тех пор, как ушли из дому этим утром? Он достал из бардачка машины пригоршню шоколадных батончиков. – Эти «Милки-Вейс» повсюду, – сказал он с грустной улыбкой. И нужно было ещё позаботиться о машине Сьюзен, которая всё ещё стояла на парковке у кафе «Говард Джонсон» рядом со съездом №2 на западной стороне автострады. Этим тёплым днём отчим и пасынок мирно общались и налаживали между собой комфортные взаимоотношения, пока Дуберстейн суетился в тщетных попытках убедить начальство больницы выписать Сьюзен. Наладив атмосферу заботы между собой, мужчины хотели затем, расширяя круг своей праздной беседы, включить в него своих жён, невинного толстячка-младенца и всех остальных, кто пока ещё подчинялся силе их заботы и кого можно было спасти заботой. День становился все веселее …

Конечно же, Бухарин был совсем не ангелом. Во время суда над ним он заявил о том, что одобрял убийства сторонников белого движения в разгар революционной борьбы. Проиграв в борьбе со Сталиным, он счел себя обязанным провести разницу между политически целесообразным убийством и партийным террором. В 1928 году, за десять лет до своего суда, он критиковал сталинскую линию на насильственную индустриализацию и сравнивал личность Сталина с Чингисханом. В сентябре 1936 года было созвано заседание ЦК для рассмотрения вопроса об исключении из партии Бухарина, Томского и Рыкова за организацию право-троцкистского заговора. Бухарин заявил, что на самом деле это сам Сталин организовал заговор, и что для достижения неограниченной власти Сталин уничтожит Большевистскую партию, а для этого ему нужно устранить его, Бухарина, и других, что и стало причиной предъявленного ему обвинения. ЦК принял решение в защиту Бухарина и проголосовал за отказ от его исключения. Обвинение в заговоре было снято. После этого в течение года было арестовано и расстреляно девяносто восемь членов ЦК (об этом мы узнаем из выступления Н. Хрущева на XX Съезде партии). Затем обвинения были восстановлены и Бухарин предстал перед судом.

Вообще-то, здесь возникают две не взаимосвязанные загадки, которые следует изучить.

1. Почему факты страданий русской нации пробуждают в американцах чувство удовлетворения?

2. Почему два штатовских копа, обнаружив в женском туалете кафе «Говард Джонсон» истекающую кровью и уже на грани смерти молоденькую девушку, отвезли её не в ближайшую больницу, а в ближайшую государственную психушку? По зрелом размышлении эти загадки не кажутся такими уж и не взаимосвязанными.

Темы для обсуждения:

1. Старый фото-постер, который я нашёл в салоне Вольво Сьюзен на переднем сиденье в картонной тубе.

2. Ужасная сцена, произошедшая прошлым рождеством в еврейской семье по адресу Бруклайн, Уинтроп-роуд, 67, дом на две семьи, построенный в стиле этого района, чтобы выглядеть как односемейный.

3. Наша безумная бабуля и чёрный амбал в подвале.

4. Собрать побольше сведений о чете Луинов, может быть, проследить за ними до Автострады, а затем до Бруклайна. Не забудь, что лишь после того, как ты сел в машину Сьюзен, ты врубился в смысл её слов: «Они по-прежнему дрючат нас. Руби фишку. Гудбой, Дэниел.»

5. Пока ты ещё не додумался до того, что делаешь что-то важное. Я хочу прояснить это, чувак. Ты предатель. Нет той дешевки, на которую бы ты не готов был потратить своё наследство. Ты из тех предателей, которые предают без всяких причин. Кто бы сидел здесь и, гоняя лысого, писал всю эту хрень, вместо того, чтобы пойти работать? Думаешь, профессор Сукеник зайдёт проверить, а вправду ли ты работаешь? Думаешь, его это волнует? А может, ты просто ищешь себе другого отца. Сколько отцов нужно одному пацану? Может тебе лучше пойти и найти себе работу? Может тебе стоит сбросить с себя какое-то бремя? Какое-то слишком тяжёлое бремя. Чтобы показать Сьюзен, как это делается!

БИБЛИОТЕКА ЗАМЕРЛА: Кто этот дикий кот, который вскакивает со стула, толкая читальный стол, и бросается к книжным стеллажам в поисках всего, что попадет под руку? Нужен ли Колумбийскому университету такой аспирант? Шарит по полкам как воришка – хватает всё, что попадается на глаза, и, спотыкаясь, бежит к своему месту с охапками вторичных источников! Из какого он факультета? Как его зовут?

6. Съездить в центр города, чтобы проведать Арти-Революционера, пройтись с ним и послушать о его подозрениях в финансовых махинациях.

7. Фонд Айзексонов.

НЕУЖЕЛИ ЭТО ТАК УЖАСНО НЕ ДЕРЖАТЬ ЭТО БРЕМЯ У СЕБЯ НА ДУШЕ, А СБРОСИТЬ ЕГО С ДУШИ, ОСВОБОДИТЬ ДУШУ ОТ НЕГО? ЧТО НЕ ТАК С МОЕЙ ДУШОЙ?

Лето 1967 года только начинается. Грядет волна сжигания призывных повесток. Грядут волнения в Ньюарке и Детройте. Молодёжь в Соединённых Штатах будет пробовать формы протеста, зародившиеся в этом столетии у буддийских монахов Южного Вьетнама. А ныне в Америке протестанты будут обливать бензином и поджигать себя спичками и сгорать заживо. Но я, Дэниел, опечаленный и томимый грустными видениями, роящимися в моем сознании, не желаю держать в своей душе это бремя.

Огромная рука адвоката Эшера тверда как стальные клещи. Будучи обычно вежливым человеком с мягким голосом, он в возбужденном состоянии терял контроль над своей огромной мощью, даже не осознавая, что пускает её в ход. Дэниел пытался вырваться, ослабить контур боли вокруг запястья, но в ответ Эшер лишь ужесточил хватку и стал тянуть ещё сильнее. – Пойдемте, дети, пойдемте, – сказал им адвокат. – С трудом они поднялись по ступеням выхода из подземки – крутой лестнице, покрытой чёрной грязью и заваленной обёртками от жвачки и раздавленными окурками. А вслед за ними поднимались жаркие ароматы из аркады торговых автоматов попкорна, пиццы, пончиков, кренделей – все эти чудеса дешёвого быстрого питания преследовали их словно крики животных из зоомагазина. Он всегда представлял себе, как они хотят, чтобы их купили.

– Пойдемте, дети, пойдемте. – Сьюзен – поменьше, полегче, ножки покороче – не поспевала за ними. Она висела на кривых руках Эшера, её туфельки тарахтели по ступенькам в поисках опоры, но едва найдя её, снова взмывали в воздух. – Мне больно! – пищала она. Зачем он их так держит? Неужто он боится, что они убегут?

– Вы делаете её руке больно, мистер Эшер, – сказал ему Дэниел. – Если вы нас отпустите, мы поднимемся по ступенькам быстрее вас.

– Чего? Ну ладно, давайте быстрей, – сказал Эшер. Потирая запястья, они взбежали наверх, легко обогнав огромного, грузного адвоката. – Не упадите! – крикнул он им вдогонку. – Будьте там, наверху.

Успокоившись, они сейчас с любопытством наблюдали за огромной толпой людей, пытающихся подняться к ним. В этом месте, где они стояли у крутого спуска в метро, сходились два воздушных потока: теплый подземный восходящий ветерок, ласкавший им лица, и холодный уличный ветер, который хлестал им в спины. Пыль, копоть и бумажные клочья носились над асфальтом. День был холодный и ветреный. Яркое солнце заставляло их глаза прижмуриваться.

Эшер, опираясь руками на колени, взобрался по последним двум ступеням. – С вами я до старости не доживу, – пробурчал он, пытаясь перевести дух. Он вытащил их из потока людей, льющегося вниз по лестнице.

Они стояли перед зданием, пока Эшер, глубоко дыша, приходил в себя. Через дорогу находился Брайант-парк и Публичная библиотека. Справа – Шестая авеню. – Нам туда, на запад, – сказал Эшер, снова беря их за запястья, и они зашагали вперед. Подождав у светофора, они перешли Шестую авеню и двинулись по 42-й улице в сторону Бродвея. Продавец в новостном киоске был в теплых наушниках. Дул резкий ветер. Дети шли, отвернув лица, Дэниел натянув на лоб краюшек своей шерстяной шапки. У него потекли сопли и он знал, что ветер будет бесить его. Ветер насквозь продувал его штаны. Перед его глазами маячило огромное серое пальто Эшера. Вдруг рука, сжимавшая ему запястье, освободила его, после чего прижала мальчика плечом к боку адвоката и попутно стала ограждать его от ветра. – Прижмись плотнее, будет легче идти, – сказал Эшер. С двумя детьми прижатыми к его бокам он смахивал на странного шестиногого зверя, шагающего по ветреным просторам Шестой авеню.

– Нам бы хоть чуточку везения, – бормотал Эшер сквозь ветер. – Если нам улыбнется фортуна. – Уткнувшись лицом в пальто адвоката, Дэниел различал уличные звуки: гудков автомобилей, их разгона и остановки, гулкий, но мягкий рокот шагающего бесчисленного потока людей, музыки из магазина грампластинок. И тут звук цоканья копыт заставил его отстраниться и выглянуть из-за пальто. Двое копов на лошадях с прямыми спинами, высокие, мужественные, на своих действительно прекрасных гнедых лошадях. Ему даже стало стыдно за свое восхищение ими, ведь он знал, что они на стороне реакционных сил.

Адвокат сообщил им: – Теперь вы должны держаться рядом со мной и делать то, что я вам говорю. Мы немного опоздали. Отсюда я вижу, огромная толпа, это большая дань уважения. Вы должны гордиться. Когда будете стоять там, головы вверх, осанка – высоких и гордых людей, и не сутультесь, стойте прямо. Чтобы всем вас было видно. Ферштейн [Понятно]? Ничего не бойтесь. Что такое, малышка?

– Мне что-то попало в глаз.

– У нас сейчас нет времени, Сьюзен. – Пойдём.

Сьюзен откинулась назад, высвободившись из хватки Эшер, и уперлась ногами. – Мне что-то попало в глаз, – настаивала она.

– Подержи глаз закрытым. Соринка выпадет.

– Нет! Больно, – ныла она.

Эшер отпустил её руку и начал кричать. Дэниел понял, что все нервничают. Он взял сестру за руку и повёл её в дверной проём обувного магазина. Здесь они были защищены от ветра. Он снял перчатки, приподнял заднюю часть куртки и полез в карман за носовым платком. – Сними очки, – сказал он. – Не три. Убери руку – вот и всё. Посмотри вверх.

Её маленькое красное личико скривилось вокруг закрытого глаза. – Как я могу увидеть, что это, если ты не открываешь глаза? – объяснял ей Дэниел.

– Не могу.

Дэниел рассмеялся. – Ну же, Сьюзен, ты бы видела, какую смешную рожицу ты корчишь.

– Ничего я не корчу!

– Пожалуйста, дети, мы опаздываем. Это очень важно! Быстрее, быстрее!

– Лишь одну минуточку, мистер Эшер, – объяснял Дэниел. – Она же просто маленькая девочка, поймите.

Трогательность этой фразы так взволновала Сьюзен, что она заплакала. Дэниел обнял её и пожалел. Эшер что-то пробормотал на идише и поднял руки. Затем он уронил их, хлопнув себя по бокам. Потом отошёл от них и вернулся.

– Ну будет тебе, Сьюзен, позволь мне разделаться с этим, а когда мы вернёмся домой, мы с тобой поиграем. Мы поиграем в Монополию. – В прошлый раз было так здорово, ведь игра была такой долгой.

Сьюзен открыла больной глаз, моргнула и снова моргнула и обнаружила, что соринка из её глаза исчезла.

– Готзуданкен [Слава богу]! – сказал Эшер.

– Ты все равно поиграешь со мной? – хотела знать Сьюзен.

– Конечно. – Дэниел вытер ей слёзы, вытер ей нос, а потом и себе.

– Быстро, быстро! – торопил их Эшер.

Когда они дошли до угла Бродвея, ветер уже не был таким сильным, поскольку улица была полна людей. Они влились в толпу. Снова конные копы, шеренгой по двое, стояли вдоль бровки тротуара. Другие, пешие, перенаправляли трафик с Бродвея на восток и на запад на 42-ю улицу, что и создало пробку. Гудели клаксоны и один регулировщик дул в свой свисток. В людском потоке Эшер снова взял детей за запястья и пересек вместе с ними улицу, протиснувшись через зазор между машинами. Два целых квартала от 40-й до 42-й улицы на Бродвее были оцеплены. Люди стояли на улице. Это было потрясающее зрелище. Центр внимания находился на 40-й улице: мужчина на платформе кричал в микрофон. Два репродуктора на крышах грузовиков усиливали его голос для людей, но смысл его речи разобрать было трудно. Казалось, что толпа, которая хоть и очень внимательно слушала, но своей массой заглушала его голос. Каждый человек, тихо говорящий что-то своему соседу искажал усиленный звук репродукторов. Лишь эхо неразборчивого голоса отражалось от зданий. Некоторые люди в толпе держали слегка приподнятые транспаранты, но в те моменты, когда гром аплодисментов грохотал словно упавшие на землю стеклянные шарики, их ритмично вскидывали на самый вверх.

Эшер вёл двоих детей по краям толпы, держась поближе к зданиям, где её плотность была наименьшей. Они шли гуськом: Эшер перед Дэниелом, сжимая его запястье, а Дэниел тянул за собой Сьюзен. – Пардон, – извинялся Эшер. – Прошу прощения.

Однако на 41-й улице толпа стала слишком густа для этой уловки. Люди сгрудились прямо у самых стен зданий. Дэниел видел тротуар лишь у своих ног. В ответ на это Эшер ринулся прямо сквозь толпу по диагонали к улице, расталкивая сомкнутые пальто. – Дайте проход, пожалуйста! В сторону! В сторону! – Теперь стало невыносимо жарко. Дэниел ощущал толпу как груз, который раздавит его насмерть, если она вдруг перекроет проход, проложенный Эшером. Чей-то вскинутый локоть сбил ему шляпу набок. Руки у него были заняты и он не мог её поправить, пока, наконец, она не свалилась наземь. Сьюзен присела, чтобы поднять его шляпу и он отпустил её руку. Эшер тянул его вперёд и Сьюзен исчезла в сомкнувшихся за ним рядах.

– Подождите! – крикнул он, вырываясь из рук Эшера. Запястье его горело в стальных тисках.

– Дэниел, Дэниел! – звала его сестра.

В панике он закричал, упершись каблуками. Хватка исчезла и он стал пробиваться назад, проталкиваясь между телами, высокими как деревья, нерушимыми как скалы. – Сьюзен! – вопил он.

Лица сердито смотрели вниз на него. – Ш-ш-ш! – шипели они ему, требуя молчания. Усиленный голос из репродуктора заполнил небо над его головой: «Это и есть наше так называемое американское правосудие? Вот это пример американского «фейр-плей» и правосудия для остального мира?

– Это же дети! – услышал он выкрики Эшера. – Ведь это же дети! – Он налетел на Сьюзен раньше, чем заметил её, обеими руками сжимавшую шляпу Эшера. Вокруг неё совсем не было места и она прижала руки к груди. Он обнял её и попытался восстановить чувство ориентации. Жара была невыносимой. Подняв глаза, он увидел небо, линию крыш зданий слева. Он решил, что если они пробьются в сторону справа от него, то смогут добраться до тротуара и пройти по его бордюру обратно к началу толпы. Он знал, как добраться домой.

– Мне это не нравится, – сказала Сьюзен. – Я не могу пошевелиться!

– Вот они! – Стоявший рядом с ним дядька глянул вниз. – Я их нашел.

И тут появился Эшер и снова потянул их вперёд. – Это же дети, – продолжал твердить Эшер. – Пропустите нас, пожалуйста. У меня здесь дети. – Наконец, люди в толпе поняли это. – У него дети! – кричали они друг другу. Дэниел увидел впереди транспарант, растянутый на шестах над крышей платформы: СВОБОДУ ИМ! Кто-то поднял его и он оказался над головами людей, извиваясь словно змея на морской глади. Он был в ужасе. Он услышал позади себя голос Сьюзен. – Опустите меня вниз! – кричала она. – На помощь! Дэнни!

И наконец, над Бродвеем голос из репродуктора громогласно провозгласил: «Здесь – дети!» И оглушительный рёв наполнил его уши, когда их с Сьюзен, качаясь, подняли на платформу. У него закружилась голова. Он схватил Сьюзен за руку. Раскрасневшиеся и запыхавшиеся, ошеломлённые движением голов и тысячами голосов, звучащих, словно рев моря, они смотрели на толпу – огромное, отвратительное существо с миллионами глаз, которое, казалось, колыхалось в каньоне улицы, выплескивая жизнь, звуки и негодование мощными волнами на платформу. Оторванный от мира, он почувствовал, как ветер ударил ему в глаза. На мгновение ему показалось, что их с Сьюзен предали, и что огромная масса захлестнёт их и унесёт прочь. Но рёв, хотя и был направлен на них, предназначался не им; он предназначался другим, обитавшим в царстве таинственно символичном настолько, что оно не поддавалось его пониманию. У подножия платформы, у его ног, с улицы смотрело лицо Эшера, торжествующее, блаженное. Он что-то кричал, но Дэниел не слышал. Спикер обнял его одной рукой, а другой – Сьюзен, мягко, но с несомненной властью, встав между ними. Они продолжали держаться за руки. И рёв толпы превратился в скандирование, в великий хор, эхом отдававшийся от зданий, пока не стал непрерывным: «Свободу им! Свободу им! Свободу им!» А они с Сьюзен завороженно смотрели на плакаты, на огромные фотографии их матери и отца, развевающиеся над толпой, поднимающиеся и опускающиеся в такт реву толпы: «Свободу им! Свободу им! Свободу им!»

А, так ты уже допёр, шибздик. Ну да, мы хорошенько уже тебя развели, ушлый гадёныш. Теперь ты въехал во весь расклад, а, деловар? Рубишь фишку, как вас дрючат, а? Эй, мудила, ты чё там, вытаскиваешь свою ли-те-ра-тур-ную карту? Ты чё, мать твою, знаешь, куда мы едем?

ИНТЕРЕСНЫЙ ФЕНОМЕН

Многие историки отмечали интересный феномен в американской жизни в первые послевоенные годы. В правительственных комиссиях на смену политическим коалициям, целесообразных в военное время приходит яростная борьба независимых партийных фракций. В более широких сферах социальных отношений – в бизнесе, труде, обществе – растёт насилие, страх и взаимные обвинения доминируют в общественных дискуссиях, страсти берут верх над разумом. Этот феномен отмечали многие историки. Его связывают с тем, что военная истерия сохраняется и после окончания войны. К сожалению эмоциональный накал, необходимый для ведения войны, невозможно просто выключить как водопроводный кран. Врагов нужно продолжать искать. Сознание и душу нельзя демобилизовать так же быстро, как армейский взвод. Увы, они подобно раскалённой печи требуют значительного времени для остывания.

Возьмём, к примеру, Первую мировую войну. Сразу после неё благие идеи президента Вильсона о создании международной организации столкнулись с яростным сопротивлением республиканской фракции под руководством сенатора Генри Кэбота Лоджа, человека, который претендовал на президентские выборы 1920 года. Неспособность Конгресса ратифицировать мечту Вильсона о Лиге Наций была, мягко говоря, прискорбной, учитывая последовавшие за этим печальные события в Европе. Сам Вильсон, можно сказать, стал жертвой этой партийности, получив колотую рану в левую сторону лица и тела. Этот феномен отмечали многие историки.

На пролетарском фронте в 1919 году произошло беспрецедентное количество забастовок, охвативших многие миллионы рабочих. Одна из самых крупных забастовок была организована Американской армией Лондона против сталелитейная корпорации «Юнайтед-Сейтс-Стил». В то время рабочие сталелитейной промышленности в среднем работали по шестьдесят восемь часов в неделю за минимальную заработную плату. Забастовка распространилась на другие заводы, что привело к значительному насилию – гибели восемнадцати бастующих рабочих, вызову войск для разгона пикетов и так далее. Корпорация подавила забастовку, объявив забастовщиков «большевиками» и тем самым лишив их поддержки общественности. В Бостоне забастовку объявили сотрудники полицейского управления и губернатор штата Кэлвин Кулидж заменил их. В Сиэтле прошла всеобщая забастовка, которая спровоцировала первую общенациональную «красную панику». В канун Первомая в Почтовом офисе Нью-Йорка было обнаружено целых шестнадцать бомб, адресованных видным гражданам Америки, включая Джона Д. Рокфеллера и Генерального прокурора Митчелла Палмера. Сегодня неясно, кто стоял за этими бомбами – «красные террористы», «негритянские анархисты» или их враги – но эффект был тот же. Другие бомбы взрывались всю весну, нанося ущерб имуществу, убивая и калеча невинных людей, и страна отреагировала истерикой в отношении «красных». Она боялась, что как и в России они вот-вот захватят страну, после чего отдрючат всех матерей своими огромными болтами. Вычеркните последнюю фразу. Пресса подогревала общественные настроения. Первомайские парады в крупных городах подвергались нападениям со стороны полиции, солдат и матросов. Только что созданный Американский легион совершил налет на штаб-квартиру ИРМ (Индустриальные Рабочие Мира) в штате Вашингтон. Законодательные собрания штатов по всей стране приняли законы против подстрекательской агитации, в соответствии с которыми тысячи людей были брошены в тюрьмы, включая конгрессмена-социалиста из Милуоки, приговоренного к двадцати годам тюрьмы. И это без учета Закона о шпионаже и подстрекательстве к мятежу 1917 года, который позаботился ещё о тысячах других, в том числе и Юджина В. Дебса. Вечером 2 января 1920 года генеральный прокурор Палмер, положивший глаз на Белый дом, организовал федеральный рейд на офисы Коммунистической партии по всей стране. Вместе со своим помощником Дж. Эдгаром Гувером, бывшим его правой рукой, Палмер произвёл арест более шести тысяч человек: одни были коммунистами-иностранцами, другие – просто иностранцами, третьи – просто коммунистами, а третьи – не коммунистами и не иностранцами, а людьми, навещавшими арестованных. Имущество конфисковалось, людей сковывали цепями, надевали наручники и проводили по улицам (как в Бостоне) или восемь дней держали в коридорах федеральных зданий без еды и надлежащих санитарных условий (как в Детройте). Многие историки отмечали этот феномен. Эти рейды, несомненно, способствовали волне самосудов, прокатившейся по стране. Ку-клукс-клан процветал на Юге и Западе. Ночные облавы, порки, публичные повешения и сожжения. В 1919 году линчеванию подверглось более семидесяти негров, немало из которых были ветеранами войны. Звучали речи против «иностранных идеологий» и много говорилось о «стопроцентном американизме». Преподавание теории эволюции в школах Теннесси было запрещено законом. В других местах учебники были отвергнуты из-за недостаточной патриотичности. Новые иммиграционные законы вводили расовую сегрегацию и устанавливали строгие квоты. Евреев обвиняли в международном заговоре, а католиков – в попытке привезти Папу Римского в Америку. Вскоре в стране приняли сухой закон, который привел к возникновению самой полномасштабной организованной преступности в истории США. Команда «Чикаго-Уайт-Сокс» (Чикагские белые носки) проиграла серию команде «Цинциннати-редс» (Краснокожие Цинциннати). И всё было готово к судебному процессу над двумя анархистами итальянского происхождения, Н. Сакко и Б. Ванцетти, по обвинению в убийстве казначея в Саут-Брейнтри, штат Массачусетс. История этого процесса хорошо известна и часто упоминается историками, поэтому нет необходимости пересказывать её здесь. И все это творилось лишь после Первой мировой! А что уж говорить о Второй …

Доктор Алан Дуберстейн, зондируя воздух ложечкой для мороженого, внушал нам своё мнение о том, что нервный припадок Сьюзен был как-то связан с её внешкольной политической деятельностью. Он точно знал, что она являлась активисткой Бостонского Сопротивления и подозревал, что она также была членом «СДО» (Студенты за демократическое общество). Прошлой зимой, когда они с Сьюзен договорились закончить сеансы её психотерапии, он предостерегал её о том, что она слишком озабочена политической деятельностью. Дуберстейн пил ванильную газировку с персиковым мороженым. Все мы пятеро взрослых, плюс наш малыш, помещенный в оконную нишу, собрались в придорожной кафешке «Говард Джонсон». Филлис сидела рядом с доктором и я стал представлять её его женой. Она кормила их малыша мороженым из блюдечка и этот ребёнок, краснощёкий толстун со светлыми как у матери волосами и рвотным душком, мне не понравился.

Это уму непостижимо, но все мы сидели в этой самой кафешке «Говард Джонсон» возле съезда №2 на западной стороне Массачусетской автострады. Хотя это и было вполне логично, поскольку мы приехали забрать машину Сьюзен, оставленную полицией на соседней парковке. Был уже полдень и всех нас мучили голод и жажда. Наверное, мы также пытались разглядеть в этой кафешке нечто такое особенное, что могло бы пробудить в Сьюзен желание покончить с собой именно здесь. А может быть, нам казалось, что если бы нам только удалось это понять, то мы смогли бы ей помочь. Как бы то ни было, я чувствовал себя паршиво. Уж очень я чувствителен к неадекватностям. Например, к бракосочетаниям в обеденных залах. Ведь там нет достойной атмосферы для радости или горя. Все наши интерьеры неуместны. Они угнетают наши чувства, превращают их в эти пластиковые тигровые лилии, стоящие в оконных кабинках сетевых кафешек «Говард Джонсон».

– У неё не получалось выражать свои политические взгляды нормальным способом, – пояснял Дуберстейн. – Уровень её протеста был столь высок, что травмировал её психику. Да оно и понятно. Ведь она откусывала больше, чем могла разжевать.

– Она такая упертая, – тихо сказал мой отчим.

– Но я всем же возлагаю на неё огромные надежды, – сказал Дуберстейн, ища под салфеткой соломинку.

Все столики в кафе были заняты. За официанткой, стоявшей у бархатного каната перед входом, маячила праздничная толпа. Прижимая к груди меню, она стреляла глазами по столам. С высоким начесом её пепельно-белокурых волос ей можно было дать лет сорок. На ней было платье цвета морской волны с хомутообразным воротником и вид у неё был серьёзный.

– Если ты не доедаешь сандвич, – сказал я Филлис, – то передай его сюда. – Я злился на неё за то, что она представляла себе страдания Сьюзен с искренней жалостью школьниц с ярко-красочными цветочками. Я сильно подозревал, что она уже начала тащиться от своего брака с членом скандальной семьи. Мне ещё предстояло с этим разобраться.

– Знаете ли, – продолжал Дуберстейн, – я бы недооценил уровень вашего интеллекта, если бы не признал, что это дело весьма серьёзно. Работы здесь хоть отбавляй. Но при этом девочка обладает огромными ресурсами. Это ведь у неё не первый провал.

– Ты что, полила его кетчупом?

– Что? – отзывается Филлис.

– Ты полила кетчупом клубный сандвич.

Филлис смотрит на меня несчастливо. Она ещё тщится надеждой, что когда-нибудь станет своей, если не мужу, то хотя бы свёкрам. Моя мачеха, Лиз, ей сочувствует. – А что не так с кетчупом? – говорит она.

– Мы здесь с ней все порешаем, – говорит Дуберстейн моему отчиму, – а потом сможем приступить к работе.

– Фу!

– Что такое, Дэн? – недоумевает отчим, сидящий рядом со мной.

– Кетчупом на клубный сандвич. Фу!

– Может, хочешь что-то другое? Давай закажем.

– Нет, спасибо, пап. Мне всё равно придётся сидеть здесь и слушать эту голимую пургу насчет моей сестры.

Эта реплика всего на несколько вольт, но этого достаточно для замыкания. Проблема всей нашей семьи Айзексонов, как и каждого её члена, в том, что мы – непокладистые люди. Увы, эта проблема весьма насущна. Что же до моих приёмных родителей, Луинов, то я, конечно, люблю их, но в этой чрезвычайной ситуации они поставили на Дуберстейна. Для них он – свой. Бог знает, откуда он изначально взялся, я уж забыл эти обстоятельства, но для меня он всего лишь один из тысяч незваных гостей в наших с сестрой жизнях – один из тысяч этих проводников, комментаторов, консультантов, печальников и хозяев своих мнений.

– Дэниел, надеюсь, ты готов извиниться, – говорит моя мачеха.

– Что в нас со Сьюзен такого особенного, что позволяет кому-то претендовать на привилегию вообще заводить с нами разговоры? Почему я должен сидеть здесь и слушать этого прохиндея. Кому он нужен?

– Это я позвонил доктору Дуберстейну, поскольку думаю, он нам очень нужен. Думаю, он нужен Сьюзен. И по-моему, ты ведёшь себя не очень красиво.

– Папа …

– Не ожидал от тебя такого.

– Папа, скажи мне …

– Пожалуйста, не повышай голос. Если уж ты заговорил о привилегиях, то хотелось бы знать, кто дал тебе привилегию на сквернословие?

Для супругов Луинов вежливость – это воплощение человечности. Она делает возможным коммуникацию. Отсутствие вежливости их беспокоит, поскольку может означать всё что угодно: от грубости за столом до суицида. Или геноцида. Я не буду сейчас вдаваться в подробности, но это связано с законопослушанием Роберта Луина. Он знает, что закон вреден для разума законопослушных людей, но он озабочен мерами совершенствования закона. Он озабочен тем, чтобы быть нравственным. Как и моя мачеха – беженка, которую в детстве преследовали нацисты по всей Европе. Кто я такой, чтобы претендовать на привилегии, исходя из своих страданий? После всего, что они сделали для меня и при этом ни разу не попрекнули меня этим, почему я так скор на то, чтобы их винить?

– Он даже не может вытащить её оттуда! – говорю я им. – Из государственной психушки для сирот на государственном попечении и бомжей, которых они подбирают с улицы.

– Ещё одни сутки в одном из лучших учреждений на востоке страны совсем не повредят твоей сестре, – хладнокровно говорит Дуберстейн. – У меня был долгий разговор с одним из сотрудников, который, как выяснилось, проходил ординатуру в Университете Джейкоби, когда я там работал. Да, то, что её приняли сюда было ошибкой. Но сейчас ситуация под контролем.

– Он говорит это так, будто это его личная заслуга.

– Дэнни. – Мачеха достаёт из сумочки платок. – Мы все в шоке. Пожалуйста, Дэнни.

Дуберстейн встревает: – Почему ты обижаешься на всех, кто пытается помочь Сьюзен? – Он смотрит на меня пронзительно, как и подобает его вопросу.

– Да пошел ты, док. Найди свои гольф-клюшки и сбацай партейку с Дуайтом Дэвидом Эйзенхауэром. – Эта дурацкая, анахроничная реторта, изумляет даже самого меня. Должно быть, я на грани. Все побледнели. Даже малыш, почувствовав накал, заревел. Я встаю из-за стола.

Покидая обеденный зал кафе, Дэниел глазел на шагающую перед ним к толпе, ожидающей столик, затянутую в аквамарин задницу официантки. И, надо сказать, задница её была роскошна, с хорошо подпоясанной талией и на ещё по-молодому стройных ножках. Её серебристый начес покачивался на шее, а выбившиеся пряди волос у его основания намекали на то грязное время для того везучего хрена, который оказался здесь, когда все эти волосы были распущены. Её рука поднялась и на мгновение Дэниелу показалось, что её пальцы сложились знаком «символ мира». Но тут же оказалась, что это был жест «столик на двоих».