Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Иногда бабуля забредала куда-то не туда и тогда через несколько часов раздавался телефонный звонок. А иногда к бордюру тротуара у нашего дома подъезжала коповская тачка –зелёно-белая патрульная тачка! – и бабушка высаживалась из неё с огромным достоинством, презрительно глядя на копов, которые хотели помочь ей с высадкой. Как сейчас вижу: Вот зелёно-белая коповская тачка и моя бабуля яростно вырывается из заботливой хватки бронкского копа, выбираясь из их тачки.

НЕСКОЛЬКО ОБЪЯСНЕНИЙ

За всю свою жизнь в личности Дэниела я слышал несколько объяснений бабулиных падений в яму. Сьюзен в пятнадцать лет, с её новоприобретенной лиго-плющевской крутизной: «Я никогда не знала бабулю, но, судя по твоему рассказу, подозреваю, что виной всему у неё была менопауза». Моя мама, в особенно тяжёлый период бабули: «Я останавливалась у двери, чтобы посмотреть, как мой отец сдерживает на кровати извивающуюся старушку, чтобы доктор мог сделать ей укол; маленькая и хрупкая, она отчаянно сопротивляется». Моя же мама стоит в ногах её кровати и кричит: «Мама, прекрати. Прекрати этот вздор, прекрати, мама!» А потом, увидев меня, побледневшего в дверях, мама ведёт меня вниз и объясняет мне, почему я в пять или шесть лет, или сколько мне там было тогда, должен терпеть такое … Всё же просто: Бабуля сходит с ума, когда больше не может думать о мучениях своей жизни. Список несчастий моей старушки, составленный моей матерью: Брошенные родители, чья побуревшая фотография до сих пор хранится у неё в ящике стола, смерть первенца на улице, смерть двух сестёр в большом пожаре, смерть второго ребёнка от гриппа, смерть мужа, мой дедушка, который любил бы меня, если бы был жив. Его убил не туберкулёз, его убили и убили их всех нищета и эксплуатация, а это значит быть бедным и жить в нищете, которую поддерживают люди, которые жиреют и богатеют благодаря твоему труду. Разве это справедливо?

– Нет, мам.

– Твоя бабушка всю жизнь рабски вкалывала. А в итоге осталась нищенкой.

Игнорируй мысленные повторения этой фразы. Игнорируй эти повторения. Игнорируй их. Игнорируй … Мой отец считал, что жизнь, основанная на предрассудках, не может закончится ничем иным, кроме безумия, поскольку последнее – недуг воображения, а воображения о Боге или предрассудки, собственно и есть безумие, то есть предсказуемо неадекватное отражение нищей жизни. Он пояснял: «Самой большой проблемой, с которой столкнулись большевики, было образование крестьян. Русские крестьяне множество поколений жили в таком невежестве и безграмотности, что мало чем отличались от животных. Вера в бога был орудием царя. А твоя бабушка, конечно же, выросла в еврейском местечке рядом с провинциальным российским городом и была еврейской, но также и русской крестьянкой». Мой отец всегда даёт более полное пояснение, чем ты рассчитываешь.

А теперь позвольте мне изложить то, что о своих перепадах настроения рассказала мне сама бабуля. Иногда, после её смерти, ей нравилось навещать меня, класть мне в ладонь пенни, благословлять меня поцелуем в лоб и называть меня хорошим мальчиком. Но однажды я спросил её, зачем ей нужно было тронуться умом таким пугающим для детей способом. И бабуля ответила:

«Во всякий божий день можно черпать радость из своего бытия и питаться им. Это можно делать даже в грязной комнате с холодными, разбитыми окнами и треском твоего угнетения, доносящегося с улиц. И голодающая, с гниющими зубами во рту, в том возрасте когда твои кости наполнены свинцовой тяжестью, а глаза лопаются от ужаса тобой увиденного, да плюс ещё обезумевшие дети, окунувшиеся в это, все это я называю Богом. И есть ещё традиционная литургия, прекрасная сама по себе, но которая при этом напоминает тебе о том, что другим, рождённым и умершим, тоже знакомо это чувство. Так что я напеваю про себя на этом языке. А мои проклятия – это выражение моей любви к тем, кого я проклинаю за то, что они существуют на милости жизни и Бога, и за ту пыль, в которую они позволят себе превратиться за то, что родились. И моё соучастие в их существовании, плод моего чрева, то, что я могла обмануть их таким образом, возмущает меня. Невозможность оставаться рядом с ними из-за моей любви к ним, которую они не понимают, и мой ужасный страх перед их богохульством и их вмешательством во все глубинные, запутанные механизмы мироздания. Начинаешь понимать? Я говорю о единственной форме экстаза, позволенной старушкам, которая начинается со страха задохнуться. И они наследуют это от меня, также как и ты, этот избыток страсти, эту мерцающую полноту накопленной жизни, которая всегда отмечает жертву. То, что в нас есть, избыток жизни в каждом из нас, – это то, что мир ненавидит больше всего. Мы вызываем брезгливость, поскольку воняем жизнью. Наши души занимаются любовью с миром неласково. Мы грубы к жизни и наша грубость называется страданием. Мы кричим в наши подушки во время экстаза.

– Ты – хороший мальчик, Дэниел. Я имею в виду, пожалуй, лишь то, что ты не лишен сочувствия, и как бы я тебя ни пугала или как бы дурно я ни пахла из-за моей астмы, ты доверял мне настолько, чтобы принять мои монетки и позволить мне называть тебя хорошим мальчиком. А может быть, я увидела в тебе ту силу и невинность, которые спасут нас всех от поражения. Это оправдает нашу жизнь и наши страдания.

– Вот это-то меня и пугает больше всего, бабуля.

– Ты чертовски прав, Дэн. Но помни: перекладывание бремени на детей – семейная традиция. Но только твоя чокнутая бабка была настолько добра, чтобы сделать это ритуалом. Ритуал – это искусная передача знаний. А монетки в пенни – это сумма ценности её жизни.

Медицинский учебник. На его белых, блестящих страницах фотографии трёх женских фигур. Маленькая, иссохшая бабуля с дико вьющимися седыми волосами на голове. Мама Рошель, крепкая, грудастая, коренастая, с поджатыми губами. И Сьюзен в своих тонких золотистых антикварных очках. Они стоят в ряд поперек двойного разворота книги, ладони и ступни чуть вывернуты наружу, все на виду. С равным успехом они могли бы как стоять, так и лежать. Бабушка похожа на морщинистую главу некого матриархального племени аборигенов. У мамы Рошель пышный бюст, но Сьюзен выше и женственнее их. У всех из них выпуклые лобковые треугольники, но обратите взгляд вверх. Это ведь медицинский учебник. Смысл этой фотографии заключается в тонкой, схематичной стрелке красного цвета, которая проведена от бабулиной груди через грудь мамы и до груди сестры. Эта линия описывает развитие психзаболевания, наследуемого через сердце.

… творог, помидоры, если они свежие, с пол-кило гамбургера и что-нибудь тягучее на десерт.

По теории всё, что случилось, действительно. То есть любое событие истинно потому, что оно произошло. Необходима ли эта теория? Только если она работает. Меня больше интересуют образы. Образы служат для определения смысла явлений. Возьмём само слово «образ». Оно означает мягкую, прозрачную субстанцию, мерцающую в воздухе словно радужная оболочка пузыря. Образ подразумевает множественность образов. Образы разваливаются с лёгким пшиком, их разрушение так же чудесно, как и их существование, по сути, они – орудия пыток, прорывающиеся сквозь закоснелую способность индивидуума испытывать сильные однотипные эмоции, вроде тоски, неудовлетворенности и высокомерия. Образы не служат никакой социальной цели.

Мне приходится излить душу перед профессором Сукеником, который наивно думает, что я не стану участником программы NDEA [Гособоронподдержка студентов] из-за своего принципиального отказа подписать присягу в лояльности. Почему выражение «излить душу» является метафорическим синонимом слова «откровенничать»? Даже если я подпишу сотню таких присяг, то всё равно мне не светит участие в этой программе потому, что меня не примут в неё. Все-таки придется признаться ему, кто я такой. Не то чтобы я пытался скрывать эту информацию, просто как-то неудобно было вставить её в любую светскую беседу. Сукеник – либерал, симпатизирующий молодёжи, причем очень вдумчивый, так что его бы заинтриговала моя история. Только он не поверил бы, что правительство проверяет меня пару раз в году. Ведь даже мой отчим не верит в это. Конечно, это не то задание, которое каждый агент ФБР, даже самый зеленый, не мог бы выполнить без особых хлопот. И все же, моё досье по-прежнему актуально. Я живу в постоянных и унизительных отношениях с обществом, которое казнило моих родителей. Меня никогда не призовут в армию. Если бы я сегодня бросил универ, то у меня сохранялась бы категория 2-А, которая охватывает любую ситуацию, не отвечающую национальным интересам. Послушайте, профессор, я могу сжечь свою повестку прямо на ступенях Пентагона и мне ничего за это не будет. Что бы я не учудил, приведёт лишь к дополнительной записи в моём досье. Моё досье! Я лишён возможности апеллировать к моим властям. Они считают, что со мной всё ясно и ничего уже не может измениться. Они не увидят в любом моем поведении чего-то провокационного, деструктивного или оскорбительного. Ни один сотрудник федеральных органов никогда не скажет коллеге: «Это ещё кто такой!» Какой бы политический или символический акт протеста или неповиновения я ни совершил, мне не будет причинён вред. Я это осознал. Это правда. Я полностью лишён права быть опасным. Если я, к примеру, убью нашего президента, то просто будет констатирована криминогенная склонность моей семьи, её криминогенез. Нет ни единого преступления, легкого или самого тяжкого, которое бы они от меня не предусмотрели. Ну а пока все, что им оставалось, это проследить, чтобы я не имел никаких отношений с правительством США, как то, получателя госпособия или госслужащего, пусть даже самого мелкого. А значит, они не допустят, чтобы мне выплатили каких-то государственных денег или чтобы никто не заставил меня надеть государственную униформу. Ни одна госадминистрация никогда не рискнет вступить со мной в какие-либо отношения, чтобы стать уязвимой перед оппортунизмом конгрессменов.

В то же время, если бы я стал общественно активным Дэниелом Айзексоном, все их предосторожности оправдались бы. И, вероятно, любую цель, которой я посвятил бы себя, модно было бы гораздо легче дискредитировать.

Последнее экзистенциальное условие – гражданство. Каждый гражданин – враг своего государства. А каждое государство – враг своих граждан. Вот некоторые места в мире, которые мне не нужно остерегаться: Швейцария, Финляндия, Боливия, Уругвай, Швеция, Красный Китай, Тайвань, Советская Россия, Англия, Франция, Италия, Германия, Австралия, Канада, весь африканский континент, весь континент Антарктиды, Япония, Мексика, Индия, Пакистан, Вьетнам, Бирма, Израиль, Египет, Южная Америка, Куба, Гаити, Окленд, все маленькие марки в альбоме, Свободный порт Шеннон. Все эти места связаны с моей страной, а не со мной. Мои отношения – с моей страной. В фильме «Пути славы» представлен французский полк, воюющий в окопах во время Первой мировой, которому приказано штурмовать винтовками и штыками неприступный немецкий бастион под названием «Бугор». Солдаты этого полка просто физически не в состоянии выбраться из окопа, чтобы совершить этот массовый суицид. Взбешенный этим, их находящийся в тылу генерал приказывает своей артиллерии открыть по ним огонь, но артиллеристы отказываются. Генерал отзывает этот полк с передовой и наказывает его за неповиновение расстрелом трёх выбранных жребием бойцов, причем в расстрельную команду назначены их же однополчане. На войне расстрел солдата осуществляет его непосредственный командир. Для этого его правительство вручает ему винтовку, отправляет его на фронт и говорит ему, что его задача – выживание. Все общества – это вооружённые общества. Все граждане страны – это солдаты. Все правительства готовы приговорить своих граждан к смерти ради интересы своего правительства.

Колесование и Четвёртование

Данный вид казни был одобрен английским монархическим правительством для всех подданных, кроме аристократического ближнего круга, которому была дарована привилегия обычного обезглавливания. Для остальных этот метод работал следующим образом: нарушителя ещё живого подвешивали и вспарывали. Затем его кастрировали и потрошили, после чего все его отрезанные органы сжигали перед его глазами. Если палач был милосерден, то после этого казненному вырезали сердце, но в любом случае затем исполнялся финальный акт ритуала: тело разрубали на четыре части, которые бросали собакам. Обычным преступлением, караемым этим наказанием, являлось предательство, определение которого выносилось королевским судом в угоду королю.

В 1954 году Роберт Луин принял назначение на должность доцента права в Бостонском колледже, иезуитском учебном заведении в Ньютоне, штат Массачусетс. Внеся скромный первоначальный взнос, он купил старый частный дом в соседнем городе Бруклайне, куда вместе с женой и двумя детьми, четырнадцатилетним Дэниелом и девятилетней Сьюзен, вселился теплым сентябрьским днём примерно за неделю до начала занятий. Трёхэтажный дом – фасадная серая штукатурка с бордовой окантовкой и черепичная крыша, располагался на улице Уинтроп-роуд. Это была тихая жилая улица, которая изгибалась вверх по холму от улицы Бикон-стрит с её магазинами и трамвайными путями. Она петляла между рядами стоящих друг напротив друга домов из красного камня, многоквартирников и громоздких старых домов, расположенных вплотную друг к другу на небольших участках. Преимуществом их нового дома, по мнению Луинов, было то, что он приносил доход, позволяющий ему самоокупаться. За входной дверью, с её прозрачными пластиковыми жалюзи, находился небольшой вход с двумя дверями, двумя почтовыми ящиками и двумя звонками. Как и многие дома в этом районе, дом № 67 был построен для двух семей и спроектирован так, чтобы выглядеть так, будто в нём живёт только одна семья. Луины занимали первый этаж и половину второго, а их арендаторы занимали половину второго этажа и весь третий. У каждой квартиры был нижний и верхний этажи, и каждая была зеркальным отражением другой.

Двухсемейный дом был лишь одним из странных фактом в странной жизни детей Луинов. Каждый звук отзывался эхом, каждый образ порождал другой. В первый же полноценный день в доме, ещё до того, как что-либо было распаковано, новая семья отправилась исследовать дом, сбежав по ста сорока семи деревянным ступенькам Уинтроп-Пас (это число всегда будет одинаковым, каждый раз – источник огромного удовлетворения) между ярусами задних дворов на этом террасном холме с задними стенами домов, стоящими на сваях (ведь Бруклайн был построен на холмах), они на Бикон-стрит успели на трамвай, идущий в центр Бостона. Там, во время своих изысканий (ибо все они были нью-йоркерами) они наткнулись на уличные указатели «Тропы Свободы».

Возможно, доцент юрфака и его жена начали бороться с этим сразу же, как говорится, «не отходя от кассы». А может быть, они решили начать с немедленного обсуждения альтернативных мер. Так или иначе по мнению одного мелкого негодника с буйным воображением, очень пристально наблюдающего за ними, им было нелегко привыкнуть к присутствию призраков в жизни своих детей. Этими призраками были не странные звуки на чердаке и не туманы, завывающие в полуночном саду. Эти призраки обнаруживали себя в ироничности их детских замечаний, в их нечаянных оговорках, в хамских подтекстах их вроде бы невинных фраз, в необходимости контроля за своими словами и жестами. Эти призраки клеились к нёбам их ртов, они витали в их разумах подобно ощущению страха, они пронизывали их мышцы как нити нервов.

«Сядь прямо, Дэнни. Ты вечно съёживаешься.» Эта фраза Лизы за обеденным столом заставила её лечь спать со скомканным в кулаке белым носовым платком. Я воссоздаю вечер, который случился более десяти лет назад. Моя новая мать очень расстроена. Мой новый отец, посасывая трубку и настраивая свой глубокий ум на решение проблемы, пропускает пальцы сквозь тогда ещё каштановые волосы, уже редеющие от такого их прореживания в процессе его раздумий. Он сидит у кровати, не обращая внимания на плач жены. Тщательно обдумав проблему, он добивается своего рода интеллектуальной трансляции чувств своих детей.

– Милая, пойми, что мы для них – ирония, этот дом – ирония, если пошел дождь – это тоже ирония. Ты плачешь из-за необратимого состояния их жизни. Пожалуйста, давай будем жить той нормальной и несовершенной жизнью, которой живут все нормальные люди. Пошли спать. Сделаем всё, что сможем. Мы все ляжем спать вечером и все встанем утром. Точно так же, как и весь остальной мир.

Всё, что у меня от них осталось в памяти, это представление об их жизни. Конечно, всё было сложнее, но тот образ, который возвращается ко мне таков: молодая пара, читающая обо всем этом в газетах и спешащая в центр города на метро. В её прошлом, насколько я знаю, Лиза с другими еврейскими детьми скиталась из одной страны в другую, от одного подвала к другому, спасаясь от нацистов, пока не добралась до Англии. Я не знаю, как она попала из Англии в Америку, не знаю, кто о ней заботился. Она познакомилась с Робертом Луином в летнем лагере в Нью-Джерси, где они оба работали официантами. Другой образ: Роберт и Лиза стоят перед раввином, причем Роберт в военной форме. Есть ещё несколько дальних родственников – одна или две старые тётушки. Мне уже слишком поздно выяснять, кто они и откуда. Да и не хочется. Луинов в качестве приемных родителей для нас выбрал Эшер. Эта пара стала для нас хорошей семьей, а сами они – примером здравомыслия и стабильности нашей жизни. Мы отплатили им тем, что относились к ними так же плохо, как дети обращаются со своими биологическими родителями. Они – либеральные евреи, комфортно живущие в христианском мире. Их дом отражает самобытность, которая мне очень дорога. У Лизы в отношении мебели явно старомодный вкус, тяготеющий к среднеевропейскому красному дереву; её кухня – венская. Много лет назад Роберт привык работать в столовой – возможно, потому, что не хотел, чтобы работа отдаляла его от семьи. Из столовой он видит гостиную через центральный холл. И слышит, что происходит на кухне. Получается, это столовая с печатной машинкой, синими экзаменационными тетрадями, юридическими журналами и письмами, разбросанными повсюду, и приготовленным обедом, чтобы приступить к которому нужно убрать весь ворох юридической профессии от стола и до буфета.

Вечером того же Дня поминовения 1967 года Дэниел остановился перед домом Луинов на Уинтроп-стрит и заглушил мотор. Дождь прекратился. Уличные фонари освещали мокрую улицу. Жена Дэниела тут же вышла из машины, откинула спинку сиденья вперёд и вытащила ребёнка, после чего зашагала в сторону Бикон-стрит.

Дом Луинов был полной нелепостью. На втором этаже были эркеры в стиле Тюдоров. Но входную дверь обрамлял портик в греческом стиле с гипсовыми колоннами. На правой колонне в выпуклых полусферах зеркального стекла мерцала цифра 67. Дэниел выключил фары.

В доме было темно. Он подумал, что опередил Луинов минут на пятнадцать, хотя, возможно, и дольше, если им пришлось где-то высадить Дуберстейна. Дэниел вышел из машины и размял ноги. Дождь немного охладил обстановку. Воздух был свежим, а ветер – влажным и прохладным.

Почтовый ящик у двери оказался забитым почтой. Это было показателем рассеянности Луинов. Как ещё объяснить почту в День поминовения? Среди писем был маленький синий конверт, адресованный Дэниелу Айзексону-Луину. Почерк был девичий, а штемпель – кембриджский.

Дэниел вернулся с этим письмом обратно к машине. Природа наградила его грациозностью движений, так что старушка, шаркающая мимо в домашних шлепанцах за своим аляскинским маламутом, не могла не обратить внимания на грацию молодой фигуры, читающей свои письма в свете приборной панели, стоя одной ногой на мокрой дороге, а другой – внутри автомобиля. «Как она посмела написать ему на этот адрес!» Он был в ужасе. Когда он сидел рядом с ней, он решил, что она безутешна, но не безумна. Но, выходит, она-таки безумна.

Вот текст её письма:

Дорогой Дэниел,

Я тут задумалась о нашем прошлом Рождестве, Я, конечно, занимаюсь своими планами, но речь не об этом. Просто я поняла, что ты вёл бы себя иначе, если бы не считал наших родителей Айзексонов виновными во всех обвинениях. Вот то, чего я не хотела понять раньше. Ты считаешь, что раз кто-то виновен, то этого достаточно, чтобы лишить его жизни.

Однажды, Дэниел, следуя за своими убогими демонами, ты можешь очутиться в собственной заднце. А пока, чтобы сэкономить время, я вычеркиваю тебя из своего сознания. Ты для меня больше не существуешь.

Сьюзен Айзексон

Комментарии к письму Сьюзен:

1. Адрес на её конверте – г. Бруклайн, ул. Уинтроп, 67 – означает она не признает факта проживания Дэниела в Нью-Йорке и, соответственно, его жизни за последние пять лет. Это сделано ею осознанно, но не злонамеренно. Потому, что у Сьюзен всё ещё есть спорные вопросы и что они будут сохраняться. Поэтому для неё несущественны любые факты недавней жизни Дэниела, кроме подтверждающих его потерю для общего дела. Забавно, впрочем, что он получил это письмо прямо там, где его отправили. И без особой задержки.

2. Упомянутое ею Рождество – это, видимо, Рождество предыдущей зимы, которая относилась ещё к предыдущей стадии мирового развития. В то время движение за мир ещё не достигло своего пика. Участников маршей мира называли тогда «голубями мира». Предыдущей весной того года состоялся великий грандиозный марш «голубей» к зданию ООН. ещё были живы Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди. Студенческие левые ещё не привлекли внимания журнала «Тайм-мэгэзин». Ньюарк, Детройт и Кливленд будут охвачены пожарами только летом. Великий поход на Пентагон начнется только в следующем октябре. Все увлечены формулированием идеи «Блэк-Пауэр» [Черная Власть]. Помните? Это был ещё наивный мир со старомодными простыми печалями. «Битлз» ещё не лезли в политику, а Уолт Дисней буквально только что умер. В доме Луинов на Уинтроп-роуд, где его хозяйка Лиза раскраснелась от контроля готовности в духовке праздничной индейки, а её муж Роберт разлил слишком много напитков, между их детьми произошла довольно серьезная ссора, а посему празднование Рождества, нахально отмечавшееся в этом еврейском доме как День американской семьи совместно с Днем детского дома, было невеселым.

3. Упомянутые ею планы были очевидным предметом горечи, поскольку старший пасынок, Дэниел, не получил известия о них с должным уважением. Планы учреждения Фонда революции были предложены младшей падчерицей, Сьюзен, студенткой университета Рэдклиффа, воодушевленной триумфами Бостонского Сопротивления, слабо сплоченной группы юношей и девушек из среднего класса, которые возвращали армейские повестки в Вашингтон и проводили демонстрации перед призывными комиссиями, чтобы выразить свое несогласие с войной во Вьетнаме. Дэниела обеспокоило то, что его сестра выглядела такой веселой и храброй, рассказывая об их последней демонстрации, разогнанной копами с дубинками. Она держала плакат с надписью «Девчонки Говорят Да Парням Говорящим Нет» и её сбили с ног, а один коп попытался ударить её между ног. Сьюзен расстегнула рукава блузки, обнажив свои опухшие и бледные запястья. Филлис аж ахнула. Дэниел заметил, что чета Луинов, обменялась взглядами, полными смутных предчувствий. Роберт Луин изумился, что обошлось без перелома костей, а Сьюзен прсто сияла. На ней была старомодная блузка с высоким гофрированным воротником и пухлыми рукавами и тёмная бархатная юбка, доходившая до голенищ высоких ботинок на шнуровке. Она была стройной привлекательной девушкой в старинных шмотках, купленных в антикварном бутике, и, естественно, выглядела как последний писк моды. С волосами, расчёсанными на прямой пробор, туго затянутыми на уши и схваченными на затылке, она смахивла на Розу Люксембург, которая смотрела на Дэниела сквозь свои старинные очки в тонкой золотой оправе словно из ворот другого города и её бесстрашные голубые глаза поражали его сердце словно бой колокола. В этой ситуации он вруг почувствовал, насколько продешевил в своем выборе жены. Что же до четы Луинов, то их он заподозрил в той сентиментальности в отношении радикальных мер, к которой обычно склонны либералы, а именно, в том абстрактном уважении к рискованной политике, проводить которую они сами неспособны. Хотя, возможно, он и несправедлив к ним. Эта её выходка их встревожила ничуть не меньше, чем их расстроил её бзик, когда она на какое-то время подсела на ЛСД. Сама же она, будучи и так-то прямолинейной как угол дома, вдобавок была ещё пропитана как полнейшим идеализмом, так и столь же пылким одобрением всех форм свободомыслия.

Сьюзен не одобряла тревоги родителей и критиковала их излишнюю опасливость. Она объясняла им моральные и тактические различия между теми, кто уклонялся от армии посредством тюремного наказания и теми, кто предпочитал бегство в Канаду. Дэниел слушал, потягивая свой напиток. Она убеждала их, что Фонд должен был быть назван в честь Пола и Рошель Айзексонов. «Фонд Пола и Рошель Айзексонов для Революции». Деньги поступят из их трастового фонда, когда придёт время. Она уже обсуждала это с нужными людьми в Нью-Йорке. В будущем году, в их дни рождения, когда её брату исполнится двадцать пять, а ей – двадцать один, брат с сестрой вступят во владение трастовым фондом, созданным Эшером для них двенадцать лет назад и с тех пор мастерски управляемым их отчимом. Они владеют им в равных долях. Сьюзен заметила, что приветствовала бы участие Дэниела в её Фонде не только из-за его доли денег, но также и потому, что это доказывало бы единодушие их семейных чувств, доказывало бы то, что дети Айзексонов должным образом приняли их наследие. «Доказывало бы кому?» хотелось знать Дэниелу. «Как кому? Миру!» ответила Сьюзен, удивленно подняв брови. Затем Дэниел спросил мнение об этой её идее отчима и тот ответил ему, что Сьюзен уже некоторое время вынашивала её и спрашивала его, осуществима ли она технически, на что он ответил утвердительно. Тогда Дэниел заявил, что ни служба в армии, ни отсидка за дезертирство, никак не вяжутся с его замыслом совершить революцию. Сьюзен кивнула с таким видом, словно ничего иного от него и не ждала. Сама же она считала, что сопротивление было всего лишь ранней фазой, ступенью политического развития, а ныне развиваются другие процессы, начинают зарождаться новые течения и жаль, что он в своем Колумбийском университете не держит нос по ветру, ибо ей точно известно, что Кембридж не владеет монополией на идеологию «новых левых». А вот она, кто буквально ежедневно претерпевала изменения, считала, что сейчас правильной позицией было бы, не критиковать все, стоя снаружи, а, войдя во внутрь, способствовать созиданию. – Деньги – вот в чем нуждается движение, Дэниел. Наш Фонд может оказать фантастически стабилизирующий эффект. Он может стать действительно великим. Может стать тем, что породит другие события.

– Послушай, Сьюзен, каждый раз, когда ты представляешь мне какую-то идею или просишь меня о чем-то, ты, похоже, подстраиваешь это так, чтобы меня выбесить.

Она потупила взгляд. – Похоже на то, Дэниел, ведь выбесить тебя – раз плюнуть.

– Давайте-ка вести дискуссию на довольно приличном уровне, – вмешался Роберт Луин.

– Я стараюсь, пап, – сказала Сьюзен, – но всё, что исходит от меня, автоматически вызывает подозрение. Верно, Дэниел?

– Нет, просто меня как одолжение ставят перед фактом, после того, как решения уже приняты.

– Но пока ведь ничего ещё не исполнено. Мы просто дискутируем.

– Кто просто дискутирует?

– Ты невероятен. Мы сейчас просто дискутируем, ты и я. Мы с тобой.

– Нет, ты ведь сказал, что разговаривала с людьми в Нью-Йорке.

– А, да, разговаривала, я разговаривала со многими людьми. Я разговариваю со всеми, кто меня слушает.

– С кем?

Сьюзен ловко перезастегнула рукава. – Забудь. Забудь, что я сказала. Делай, что хочешь. – Она повернулась к отчиму. – Мне от этого грустно, правда грустно. Мы ввязались в эту ужасную империалистическую войну во Вьетнаме, мы массово сжигаем людей, но главная проблема в том, как я выразилась.

– Нет, я скажу тебе, в чём проблема. Проблема в том, что если ты хочешь разбазарить свои деньги, почему бы просто не сделать это? Зачем тебе ещё нужно приклеить к ним фамильную бирку? Зачем тебе нужна реклама?

– Вопрос, достойный праворадикала. Никакая это не реклама. Фамилия Айзексон имеет огромное значение. То, что случилось с Айзексонами, – это урок для нынешнего поколения. Полагаю, тебе этого не понять.

– Вот он, гребаный семейный дар к самоовеществлению. Слышите? Она называет своими родителями Айзексонов!

– Послушайте, вы оба, – сказал Роберт Луин. – Если вы не умеете вести дискуссию цивилизованно, то лучше не надо вообще никакой дискуссии.

– Я не стыжусь своей фамилии. Я горжусь тем, кто я есть. В отличие от тебя. Если бы ты только знал, насколько поцоватым ты выглядишь в этом мире!

– Может быть. Но я не думаю, что создание Фонда – это обязательно отличная идея только потому, что в нем присутствует фамилия Айзексон. Как он будет работать? Для кого он создан? Чем он будет заниматься?

– А что, если попробовать и посмотреть, что получится! – Она встала, сжав кулаки. – Ты уклоняешься от этого с фальшивым цинизмом, который удобно избавляет тебя от любых действий. Ну ладно, тогда ты скажи мне, что делать. Предложи ты мне, что делать с этими проклятыми бабками.

– Эти проклятые бабки купили тебе образование, уроки катания на лыжах и рекорды.

– А может просто признаешь, что ты – самолюбивый дебил!

– Но, не в пример тебе, мне не нужно это бабло. Я думал, мы отдадим его нашим родителям.

– Это единственный вариант, который я, как опекун, не допущу, – вмешался Роберт Луин.

– Так что, сестренка, мне кажется, тебе стоит одуматься. Иначе, ты заслужила всё то дерьмо, через которое тебе пришлось пройти.

– Не волнуйся, Дэниел. Можешь забыть о моем Фонде. Ты ему не нужен. У тебя политическое развитие, как у дебилоида. Возвращайся к своей жизни. Забирай свою дойную телку и валите домой.

– Если это не прекратится немедленно, – вмешалась мачеха Лиза, – я не буду подавать ужин.

– Возвращайся к своим книжным полкам, Дэниел. – Миру нужен ещё один аспирант.

– Зато мне не надо бегать по этим митингам и терпеть побои, чтобы заработать на своё существование.

– Ну да, тебе же лучше гонять лысого за книгой.

– Прекратите! – вскричала мачеха. – Вы срываете мне ужин.

– И вообще, Сьюзен, по-моему, у тебя не очень-то это получается.