Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Пол

А от этой радиотрансляции допроса свидетелей просто со смеху помрешь.

(без даты)

Полы из мрамора, у каждой двери надзиратель… Прямо как в банке. Алтарь для судьи, алтари поменьше для адвокатов. Как в каком-то храме. Банки, церкви и судебные залы – все они зависимы от театрального антуража. От иллюзий. Банк – это иллюзия стабильности и честных сделок для прикрытия гнили и порочности системы капиталистической эксплуатации. Церковь – это иллюзия святого храма для умиротворения общественного недовольства. Судебный зал, конечно же, предназначен для создания иллюзии торжества правосудия. Однако если бы правосудие существовало на деле, то к чему судебному залу такие пышные декорации? Разве обычные стол со стульями и скромный судебный зал служили бы этой цели хуже? О чем это они там перешептываются? О скуке этого судебного процесс, вот о чем. Скажи, Рошель, почему у меня так радостно на душе? Неужто я верю, что вся эта хренотень рухнет под собственной абсурдной тяжестью, а мы с тобой просто уйдем отсюда домой? Давай, моя дорогая, напишем мюзикл под названием «Федеральная площадь»!

Она тщательно расчесывает свои густые волнистые волосы, зачесывает их назад от висков, тщательно их вычесывает, строго соблюдая чистоту в этой камере. Больше всего она страдает от правила пользования душем. Ей разрешают принимать душ только два раза в неделю. Это издевательство невыносимо. Она дочиста вычесывает свои волосы, расчесывает их, разогревает кожу головы и учится мыться в раковине своей камеры. Её надзирательница, женщина вроде неё с детьми, опрятная и порядочная, сочувствует ей и становится ей подругой и каждое утро разрешает ей на несколько минут повесить одеяло на решетку с помощью одолженных прищепок. Рошель, раздевается, становится у раковины и, ополаскивая себя холодной водой, омывает тело с помощью мыла и холодной воды, после чего вытирается тонким накрахмаленным высохшим тюремным полотенцем, затем моет раковину, затем стирает нижнее белье, затем снова моет раковину. Она наслаждается напряжением от своего ощущения холода, натяжением своей гусиной кожи, нервной дрожью от холода, согревающего ей кровь, и ходит босиком по каменному полу их тюрьмы.

Сокамерницы Рошель испытывают к ней огромное уважение и хотя друг друга все они называют по именам, но к ней обращаются «миссис Айзексон». Они спрашивают у неё совета – среди них проститутки, наркоманки и воровки, ожидающие суда. Она понимает, что во многом их уважение к ней обусловлено тяжестью предъявленного ей обвинения, что заставляет её улыбаться про себя. Но постепенно от неё прорастают зеленые ростки заботы об этих узницах и вот уже на спортплощадке она объясняет одной из них все, что ей известно о пользе психотерапии и где, в каких городских клиниках её можно получить совсем бесплатно; а ещё одной – что жжение при мочеиспускании, видимо, следствие цистита, похожего на простуду мочевыводящих путей, который следует показать врачу, хотя бы даже тюремному, и который тот быстро вылечит. Им также нравится, как она играет в волейбол – неуклюже, но с абсолютной решимостью победить. Когда же начинается её суд, то по тюремной традиции ей предлагают разные предметы одежды из разных камер, чтобы она предстала перед судьей в наиболее выгодном свете. Той ночью в уединении своей постели она плачет и хотя её плач слышен другим, но в это время ночи, перед сном, здесь плачет немало женщин, и это совсем не редкость, и потому плачут они по отдельности. Она плачет не потому, что её так сильно тронула щедрость других узниц – само по себе это не заставило бы её плакать, – причина в том, что она явно сделалась одной из них и что этот тюремный блок, несомненно, стал для неё домом.

ЭШЕР И ЛУИН

Внутренняя служебная записка

14.12.53

Митч,

миссис Айзексон полагает, что Селиг Миндиш родом из Польши, а сюда переехал в юношестве уже где-то после Первой мировой войны. Предположительно он оформил американское гражданство в 20-х годах. Это достаточно легко проверить, если только в процессе оформления он не изменил фамилию.

Дж. Эшер

28 января 1954 г.

Досье: Дело Айзексонов

Сегодня я наконец-то получил то, что требовал у них, – приложение со списком свидетелей гособвинения. Они обставили нас тем, что включили в него почти сотню имен, отлично зная, что у меня нет возможности подготовиться к перекрестному допросу такого количества людей. Фейерман ехидно ухмылялся при передаче мне мне этого списка. Насколько я понимаю, имена нескольких реальных свидетелей, которых он вызовет в суд, спрятаны где-то в этом списке.

Дж. Эшер

В её представлении это ритуальная защита, некий церемониал. Однажды Пол отвёл её в театр, вернее в театр-студию на Хьюстон-стрит, где-то в самой глубинке Манхэттена. На сцене без занавеса стояли студенты, игравшие греческую пьесу, где девушки в тогах исполняли медленный танец со взмахами рук, выражающих их страх и надежду на то, чтобы то, чего они так боялись, не случилось. Они словно бы отгоняли от себя это ужасное событие, отталкивая от себя воздух, церемонно прижимая к щекам свои ладони и снова отгоняя от себя воздух. Тем не менее, то, чего они так боялись и ненавидели, сбылось.

Рошель не сомневается в исходе суда. Для неё неизвестна лишь мера наказания, а потому она слушает показания свидетелей, смотрит на их лица и вслушивается в их речь, чтобы спрогнозировать приговор суда. Однако её основания для формирования этого прогноза неожиданны: она руководствуется не событиями в ходе этого суда, а своей все более нарастающей ненавистью к своим противникам на нем. А поскольку её ненависть к ним с каждым днем усиливается, то она постепенно приходит к выводу, что наказание суда для неё будет соответственным и что все то, чего она желает им, вернётся к ней – острое и пронзительное отражение её собственной огнедышащей ненависти.

Только тогда она инстинктивно начинает понимать, как это наказание будет оправдано. Это ведь совсем непростая задача в этом сложном судебном процессе, где долго допрашиваются свидетели, чьи показания носят второстепенный характер, где юридические препирательства занимают полдня, где перерывы, походы к лифту и необходимость сосредоточиться настолько физически изнурительны, что к концу заседания она совершенно измотана.

Подобрав момент, когда она может поговорить с Эшером наедине, она спрашивает его, что именно означает государственная измена.

Эшер отвечает ей, что госизмена – это твое участие в войне против твоей страны или оказание тобой помощи и содействия врагу во время его войны с твоей страной. Так определено в Конституции.

Она передает Эшеру листок бумаги со списком из шести слов, написанных ею от руки, а за каждым словом – череда вертикальных карандашных черточек, каждая четверка которых перечеркнута диагональной пятой: предатели предательский вероломный изменический изменничество предательство.

– Вы – очень проницательны, Рошель. У вас есть задатки юриста.

– Почему бы вам не объяснить присяжным, что творит Фейерман, что творят все они?

– Я уже однажды подавал свой письменный протест суду, который он отклонил. Но при всей моей эмпатии к вам не думаю, что кто-либо из сидящих в ложе присяжных способен в нынешней атмосфере понять, в чем состоит несоответствие вашей ситуации предъявленному обвинению. Однако, надеюсь, что апелляционный суд в состоянии понять, почему этот суд игнорирует это несоответствие.

С тех пор, как принцип верховенства закона был усвоен Рошеьлю, некий её внутренний орган, стимулирующий её законопослушность, постоянно требует подчинения ею любому закону, независимо от его источника. Упоминания их госизмены скармливаются как кубики сахара двенадцатиглавому чудовищу по имени Правосудие. Они звучат и во вступительной речи Фейермана, и в задаваемых вопросах, и в обосновании вопросов, где цитируются примеры госизмен, а судья подтверждает уместность этих цитат. Эшер же доверяет лишь умудренному опытом судье, который, неспешно изучив стенограмму, может понять нарушение процессуальных права, когда подсудимого судят по одному закону так, как если бы он нарушил другой.

В прессе их представили изменниками и поскольку законодательное обвинение в сговоре лишает их гарантии презумпции невиновности, предусмотренной для обычных правил доказательств, то она не защитит их от наказания, которое может быть назначено тем, кто осужден за самое тяжкое преступление против своей страны. Судя по всему, что несмотря на то, что их с Полом признают виновными только в «сговоре с целью шпионажа, осуждены они будут именно за саму «государственную измену».

Пол свалил все это на жену. Здесь требуется не радикальный анализ «красного визионера», а бухгалтер, сводящий приходы с расходами и дебет с кредитом.

Теперь остается только один нерешенный вопрос, для ответа на который ей нужен Миндиш. У неё есть к нему подозрения, для проверки которых она хочет глянуть ему в глаза. Ну а пока что она одобрила придуманную Полом и Эшером защитную уловку для комроментации свидетельских показаний Миндиша, обусловленных его, якобы, сексуальной мотивацией. Конечно, это – неприличный прием, поскольку данное утверждение, будучи домыслом, не может быть фактом. Слишком уж притянут за уши, чтобы быть правдой. Впрочем ей плевать на это. Ведь все это не более, чем судебная тягомотина. Однако же она с нетерпением ждёт этого допроса Миндиша в судебном зале. Она пребывает в неком состоянии приятного предвкушения того момента, когда этот негодяй, взойдя на свидетельскую трибуну, глянет ей в глаза, а потом как по команде, словно дрессированная собака, обнюхает её и своим лаем укажет на неё в знак её виновности. Все, что её интересует, это острота ощущения от собственной инстинктивной реакции на смену выражения на лице Миндиша. Она больше не желает его проклинать. «Все мы уже изменились за эти семь месяцев. Все клетки нашего мозга изменились, и мы уже не те, кем были раньше. Ведь если бы по какой-то странной и непредвиденной милости нас освободили, признав невиновными, и отпустили домой, то нам пришлось бы начинать жизнь заново, и я даже не знаю, смогли бы мы. Наши дети стали другими и я больше не знаю, как они выглядят. Я больше не помню, каково это – лежать рядом с мужем. Наш суд открыл для меня такое самопознание, которого мне, возможно, никогда бы не пришлось пережить – понять, что я сделана из камня!» – рассуждала она.

«Но ведь у меня были месяцы, чтобы хорошенько поразмыслить об этом экс-дантисте, столь криворуком, что пациенты разбегались от него даже несмотря на его дешевые цены, – этом оральном коновале, неспособным установить хотя бы один пригодный мост или надежную пломбу. ещё бы, в его руках чуткости было столько же, как в боксёрских перчатки. После визита к нему дёсны пациента болели ещё несколько дней. К тому же он был нечистоплотен, а посему после его лечения у вас во рту всегда появлялась какая-то резь, некий нарыв. И всё же он был нашим другом. Мы посмеивались над его стоматологией, но ходили к нему, а он делал все для нас почти задаром. Дружеская скидка. Возможно, прикрываясь своей врачебной практикой, он являлся членом некой агентурной сети, а для нашей компании оставался просто дантистом. Очень возможно. Тем летом, когда мы с Полом ещё только работали официантами на партийном съезде в лагере «Пейн-Лодж, он уже был его делегатом. Стоматолог ведет общественную жизнь и встречается с многими людьми наедине. В этом лагере посредством своего, якобы, старосветского обаяния, он предложил нам свою липовую отеческую заботу, взамен которой получил от нас несколько, как я думала, мелких привилегий: 1) любоваться нашими молодостью и интеллектом (последние касалось больше Пола), 2) заявляться к нам в гости без всякого предупреждения и 3) откровенно восхищаться формами моей фигуры, что он пару раз выражал даже жестами, но всегда – глазами. В этом не было ничего обидного. Даже в наихудшем проявлении это не выглядело оскорбительно, лишь – страстно. Ведь он так восхищался нами, постоянно делал нам одолжения – отвозил нас на пляж и повсюду, куда мы хотели. Он всегда был у нас под рукой. Верный, хоть и скучный человек, которому, вроде бы, от нашей жизни не надо было ничего, кроме её искр. Что тут удивительного, при его убогой, мешковатой и беспросветной жене. С его примитивным уровнем мышления, лишенным понимания утонченных материй, он черпал культуру у нас, а идеологию – на партсобраниях. И все же помимо всего этого – его дружбы с нами обоими и попутно его тайной страсти ко мне, жене его друга, невысказанной прямо, благодаря двуличности, ключевой черте его характера, – так вот, помимо всего этого, он назначил себе ещё одну привилегию в качестве расплаты за низкие цены своих услуг для нас и за его дружбу с нами, наделив себя правом посягнуть на наши жизни.

Боже, как я их всех ненавижу, как я презираю их за этот мелочно-эгоистичный снобизм, за эти их бесконечные дискуссии, резолюции и показушно-напыщенное сочувствие, с которым они каждую неделю оглашали нам свою «Благую весть», свое «Евангелие от Н-ной улицы». Они всегда обращались с Полом как с ребёнком – с его то умом! – настолько блестящим и превосходным в сравнении с умами всех их, но, конечно же, кроме тех, кто соответствует этой грязной, самолюбивой политике Партии. Они постоянно осуждали его за то, что он не шагает с ними нога в ногу, хотя всё, что он делал, это пахал на них с верой в них. Но Партия никогда не ценит людей, только – позиции. Они ведут себя так, словно нас никогда и не знали. Кто-то из них – у самого Миндиша для этого мозгов не хватило бы – но кто-то же приказал ему подставить нас. Иного объяснения я придумать не могу. Разве что за годы пребывания в Партии он, следуя этой дремучей польской традиции, усвоил всю эту бездушность, позволяющую использовать людей в своих целях, если выступать от имени Партии. Ты ослепляешь их своими идеалами, а затем, пока они смотрят на тебя снизу вверх, ты всаживаешь им нож в сердце во имя этих идеалов.

Но он настолько туп, как и все ему подобные, что так и не стал полноценным гражданином нашей страны. Он нестабилен юридически, неудовлетворен сексуально, шпион, который выгораживает себя навлечением обвинения на своих друзей. Именно так скажет Эшер в суде и, видимо, он прав. Вполне возможно, что являясь все эти годы подпольным шпионом под прикрытием рентгенографии зубов, он потому так и не смог достаточно освоить стоматологическое ремесло, что по своей натуре был не дантистом, а шпионом. Человеком с двойной жизнью и друзьями, которых можно в случае необходимости подставить вместо себя. Да, это возможно и я узнаю это, когда он, войдя в зал суда, глянет мне в глаза.»

Синагога «Бет-Дэвид»

Гранд-Конкорс и 175-я улица

Бронкс, 57, Нью-Йорк

4 февраля 1954 г.

Дорогой Роберт,

Я пишу вам не из своего офиса, а потому хотел бы срочно сообщить вам, что не вижу никакого толку от вашего приезда в Нью-Йорк. В этом суде защищаться невозможно. Судья Хёрш постановил, что для установления мотивов преступления, в котором обвиняют моих клиентов, их можно допрашивать об их политических связях. Поэтому по извращенной логике этого времени, какую бы стратегию защиты я ни использовал, суд примет заключение о их виновности. Сознаются ли они в своих коммунистических взглядах или воспользуются правом не свидетельствовать против себя, они будут признаны коммунистами. А раз они – коммунисты, то они – лжецы. А раз они – лжецы, то значит этот пёс Миндиш, видимо, говорит правду. Ведь даже если он и сам коммунист, но он же свидетель со стороны правительства Соединенных Штатов. Всё, что мне остается, требовать от Айзексонов отрицания показаний Миндиша. Но если Миндиш свидетельствует, что встречался со знаменитым Томом Флеммингом, известным в определённых кругах как «Болтливый Том, поскольку правительство использовало его в качестве свидетеля на трех иных судебных процессах, а Флемминг, доставляемый в зал суда из тюремной камеры, свидетельствует, что им руководил советский агент Кузнецов, то как мои клиенты, отсутствующие при их встрече, могут это отрицать? И всё же их обвиняют в этом. Их привлекают к ответственности за деятельность Советского Союза и за нынешнее состояние мира. Хотя в обвинительном заключении говорится лишь о том, что они встречались с Миндишем на кухне собственного дома.

Я думаю, вам не стоит отменять свои лекции. Пожалуйста, не делайте этого. Если я посчитаю, что вы сможете чем-то помочь, то я обращусь к вам. Я ожидаю, что проиграю в этом суде, но выиграю в апелляционном. Я желаю вашему отцу «йиска» [божьей милости]. Да простит меня бог, но в каком-то смысле я даже рад, что Самуэля больше нет в живых, а иначе ему пришлось бы увидеть на данном примере, насколько ужасающей бывает иногда сила его любимого закона.

Мои самые искренние пожелания вам и вашей любимой невесте.

Джейк Эшер

ПРИГОВОР

Айзексоны признаны судом виновными в сговоре с целью выдачи Советскому Союзу секрета атомной бомбы. Хотя нет, это был секрет водородной бомбы. Или – кобальтовой бомбы? Или – нейтронной бомбы. Или – напалма. Короче, чего-нибудь такого.

Однажды днем после дождя один молодой человек, пытаясь истолковать и проанализировать ужасные видения своего сознания, наносит некий обыденный визит к своей сестре в санаторий. Стояла осень воистину замечательного года. Он стоит перед её окном и его дешёвые ботинки темнеют в мокрой траве. Он пытается разглядеть её в палате через стекло, приподнявшись сначала на одном мокром носке, потом – на другом. Её нет ни на кровати, ни на стуле, ни в углу у двери. Если она и находится в своей палате, то где-то вдоль стены с окнами вне поля его зрения. Вдруг в смотровом окошке двери возникает чье-то лицо, после чего дверь открывается и ему приходится опуститься под окно. Теперь он слышит какой-то голос, весёлый, покровительственный и заботливый. Это голос, которым общаются с домашними животными.

Здание санатория внешне выглядит как многоквартирный одноэтажный дом, состоящий из ряда соединённых между собой апартаментов с окнами на общую лужайку и расположено на тихой жилой улице Ньютона, недалеко от Бостонского колледжа. Позади санатория находится ординаторское здание для врачей и стоматологов, которое внешне выглядит также как и санаторий, причем оба здания имеют общую парковку. Однажды на прошлой неделе этот молодой человек, прячущийся сейчас под окнами санатория, выскочил оттуда и пронесся через парковку так, что его флисовая куртка развевалась на его поднятой руке как боевой знамя. Он вопил что-то неразборчиво, издавая хриплые гортанные звуки в порыве ярости, и демонстрировал весьма неприемлемое поведение. Вслед за ним, тщетно пытаясь призвать его к порядку, из дверей санатория вышел его отчим, но увы, уже в тот момент, когда молодой человек исчез в дверях ординаторского здания. За отчимом молодого человека вышла его мачеха, а за ней – медсестра. Они были очень встревожены. Дело в том, что молодому человеку почему-то пришло в голову, что его сестре, пациентке санатория, назначен сеанс электрошоковой терапии. Мощный разряд электрического тока подается через электроды, прикрепленные к скальпу пациента, мочкам его ушей, плечам, соскам, пупку, гениталиям, анальному отверстию, коленям, пальцам ног и подошвам стоп, словом, ко всей нервной системе пациента. Пациент начинает свою судорожную пляску. Подача тока прекращается, и пациент расслабляется. Подача тока возобновляется, и пациент снова судорожно пляшет. Подача тока прекращается. Так вот, этот молодой человек искал одного из докторов, кабинет которого находился в ординаторском здании, психиатра по имени Дуберстейн, чтобы убить его. В своем рвении он проигнорировал справочник-указатель специалистов в вестибюле, а просто шел по коридорам здания, распахивая двери приемных, процедурных и рентгеновских кабинетов, хлопая дверьми и распугивая матерей с их малышами, стариков с ознобами и подростков с тяжелыми случаями угревой сыпи. Но это даже к лучшему, ибо будь он и вправду убийцей, он бы не шумел. А так своими сейсмическими волнами он извещал потенциальную жертву, посылая ей сигнал о ритуальном свойстве своей ярости. Только Дуберстейн его сигнала все равно не принял. Его кресло было ещё теплым, на столе лежала открытая манильская папка, а в воздухе витал дым от его трубки. «Он слинял! И слава богу, а то я бы убил его.»

Но вы же видите, что я учился. Я учился тому, как быть одним из Айзексонов, который совершает поступки, бесстрашно рассчитанные на саморазрушительные результаты. Это способ заставить мир исполнять твою волю. Мое лицо теперь с бородой, волосы длиннее, чем когда-либо, и я меняюсь ускоренными темпами. Такое ощущение, будто я слишком быстро несусь вниз по склону. А почему бы бы, мать его, и нет?

После моего налета на его кабинет Дуберстейн сказал Луинам, что откажется от их дела, если они не дадут гарантию, что я не буду приближаться к сестре. Я ответил им, что смогу гарантировать это, если они дадут мне гарантию того, что он откажется от этого дела. Тогда мой отчим, юрист с определенным опытом договорных отношений, предложил мне такой компромисс: я даю им гарантию, что не буду приближаться к клинике Дуберстейна и к нему лично, а они дают мне гарантию, что его кривые руки не будут прикасаться к вольтметру. На том и сошлись.

В то же время я начал переговоры с Луинами о том, чтобы стать единственным законным опекуном Сьюзен. Это моя идея, которую я тепло воспринимаю в солнечные дни и прохладно – в дождливые. Сегодня как раз холодно и мои ноги промокли. Я поднимаю лицо над подоконником и вижу, как заботливая медсестра, уложив Сьюзен обратно на кровать, выходит и закрывает за собой дверь. Я наблюдаю за своей сестрой. Медленно её колени раздвигаются, ступни скользят по боковым кромкам матраса, а большие пальцы ног проваливаются в зазор между матрасом и пружинами кровати. Её руки также расходятся по сторонам, кисти их свешиваются через края матраса и находят такой же зазор. Она крепится к своей кровати руками и лодыжками. Её сорочка задралась выше колен, обнажив её худые и давно небритые ноги. Лицо у неё осунулось. Лежа на спине, она плавно извивается и покачивается будто некое подводное существо, пристально уставившись в потолок стеклянными от транквилизаторов глазами. Наконец её подушка сползает в сторону и падает на пол, а она, откинув голову назад, прижимается затылком туда, где была подушка, и переводит взгляд на линию стыка потолка со стеной прямо над изголовьем кровати. Теперь, прочно прикрепленная к кровати, она успокаивается.

Сегодня Сьюзен – морская звезда. Сегодня она погружена в молчание морской звезды. Лишь немногие живые существа могут сравниться с морской звездой по глубине её тишины, ибо она принадлежит к самым нижайшим формам живых организмов.

Дэниел открывает окно, вскарабкивается на подоконник и влазит в палату. У него с собой документ, который он кладёт поверх стопки других бумаг в ящик прикроватной тумбочки. Впрочем сегодня это для него не самое важное дело.

Стоя перед изножьем её кровати, Дэниел рассуждает про себя: «Будем объективны, она привыкает спать на том, на чем положено. С этого ракурса я вижу, что санаторий не требует от пациентов носить нижнее бельё. Только гляньте на это.» Волна жгучего стыда заливает румянцем его уши и он отступает в сторону, покидая освещенную зону. «Этого ещё не хватало. Не в в первый раз я спрашивал себя, нет ли у меня полового влечения к своей сестре. Вернее, я не спрашивал, а испытывал себя, чтобы осознать, нет ли во мне этого на самом деле. Но, как мне кажется, за всю нашу жизнь с сестрой я ни разу не испытал к ней чувства похоти, хотя моя забота о ней сопровождалась яростью, которую можно было легко принять за извращенную страсть. Мой же интерес к ней, мой яростный интерес, будучи гораздо более высоким чувством, таился где-то в глубоких ущельях моего сердца и звонким эхом отдавался в моей глотке. Вот почему я впадаю в ярость, когда кто-то, а тем более моя младшая сестренка, пытается судить о мои поступках, а именно, считает их вполне последовательными и логичными для того, чтобы по ним можно было вывести компетентное и морально верное заключение.

«Миссис Мэдж Грин с одной протезированной грудью едет на своем Бьюике «Ривьера» в Центр обмена подержанных автомобилей за новым Понтиаком «Бонневиль». Мистер Леопольд Блум лакомится потрохами диких зверей и птиц. Гляньте-ка на неё – лежит в психушке под дурочку косит. Научите хотя бы её, как надо притворяться идиоткой. Гляньте-ка на эту актрису. Ну чем не актриса? Гляньте, как она, просто лежит там, ничего не говоря, ничего не делая, просто лежит, наживая себе пролежни, и при этом может быть морально предосудительной. Какая сила воли! Честно говоря, Сьюзен, я смогу пережить твою гибель. Нет, я, конечно, подниму гвалт, поскольку от меня этого ожидают. Но я смогу это пережить. Я знаю, как это делать. Я не говорю, что не буду бродить с горестным видом, но к ужину я не потеряю аппетита, верно? Я ведь захочу гамбургер со всеми приправами.

«Пойми, я не развожу тебя, блин. Я могу пережить смерть кого угодно, кроме своей собственной. Ты же знаешь. Сплошь и рядом в моей жизни люди пытались покончить с собой, и многим это удалось. А я уже слишком много для тебя сделал – и ради чего? Ведь ты молчишь, ты не укрепляешь их представление о тебе. Всё, что у них есть, – это моё слово. Я помню твой голос, но как я могу ожидать, что они запомнят твой голос? Голоса нельзя записать. Всё, что я могу сказать о твоём голосе, это то, что он мне настолько знаком, что я не могу воспринимать мир иначе, как с твоим голосом, обрамляющим края моего зрения. Он на горизонте и под моими ногами. Мир всегда был омыт голосом Сьюзен. Она ломается там, где ломается её голос, под признанием чувств, ближе к сну или в моменты любви – только для того, чтобы полнее себя охарактеризовать. Это женский голос, который прочно проходит сквозь онтологические зеркала. Он лежит в самом сердце дела, в самом корне, в ядре проблемы, в центре, в мишени, прямо посередине. Это как в случае со Святой Жанной д'Арк: она возбуждает в тебе желание её трахнуть, но сделав это, ты упустишь главное.

«Сьюзен, на днях мне приснился сон, в котором я под чьим-то наблюдением поднимаю тяжеленную тыквенную маску с зубастой прорезью рта и зажмуренными глазами, чтобы нацепить её себе на голову. Это был не смешной сон. Глаза у меня были закрыты. Эта маска весила тонну, но это была не вся голова, а только её лицевая часть, изогнутая как голова Линкольна на центовой монете или сторона десятицентовой монеты с Рузвельтом или полудолларовой с Кеннеди, криволинейная как поверхность арбуза. Кончиками пальцев я ощупал поверхность маски по виску и щеке и она казалась мертвой. Я отметил несовершенства этой поверхности, холодной как у глины, хотя не так чтобы холодной, но и без всякого тепла.» Тут вдруг на губах её спящего лица промелькнуло некое подобие улыбки. «Значит, тем, кто наблюдал за мной в моем сне, была ты?»

Будем объективны, чем слабее её сигналы ко мне, тем сильнее мои к ней. Мы знаем тайну этого искусства. Но беда в том, что по мере усиления моих сигналов, ей приходится все больше и больше отдаляться от меня, чтобы услышать их. А потому, напряженно прислушиваясь к ним, она будет удаляться в направлении небытия.

Будем объективны, она умирает.

Будем объективны, они по-прежнему заботятся о нас обоих, поочередно.»

Жизнь отступает от неё словно морской отлив, убегают волны её жизни, и на коже её лба и под глазами появляется сухость, признак угасания жизни. О Боже, какая же она бледная, – она умирает и Дэниел ничего не может с этим поделать. Прилив выбрасывает её, морскую звезду, на пляж, где, после того, как последняя её влага уйдет в песок, который затем высушит солнце, она и умрет. Это будет концом моей семьи – семьи Айзексонов.

Когда я поднял её на руки, мне показалось, что она ничего не весит. В ней не осталось ни следа от всей массы океана и скольжения по соляной дюне, ни следа от массовых смещений морского дна. Её руки плетьми свисают с её плеч, а тощие голени – с коленей. Предплечьем одной из своих рук я чувствую бугристость её позвоночника, а предплечьем второй руки – костлявость её бедер. Её голова откинута назад так, словно у неё перелом шеи. «Сьюзен», шепчу ей на ухо, «Сьюзен», обнимаю её костлявое сухое и невесомое тело, «Сьюзен», целую её глаза. Лишь тепло её костей говорит мне, что она ещё не умерла.

Когда я укладываю её обратно на кровать, шок от моего поступка распространяется по всему её телу, после чего начинают дрожать её ноги и руки. Её голова катается по простыне, веки её глаз закрываются-открываются, закрываются-открываются. Затем её дрожь постепенно затихает. И снова её руки медленно раскидываются по сторонам, ноги цепляются за матрас и она прикрепляется к кровати, присасываясь к ней вакуумными порами своего сжавшегося костного мозга, после чего она снова упирает взгляд в потолок и прислушивается к медленному отливу моря.

Мы же понимаем, что когда святая Жанна д'Арк вела своих солдат в бой, то никому из них не приходило в голову глазеть на то, как у неё двигаются ягодицы. Мы также понимаем, что Черчилль в детстве весьма увлекался игрой в оловянных солдатиков. Понимаем, что каждая строчка каждого романа Генри Джеймса была оплачена, и зная это, он был готов принять на себя все бремя моральной ответственности. Мы тоже сможем принять на себя бремя своей моральной ответственности, если наше нижнее белье будет чистым. Вот почему мы играем в оловянных солдатиков. Морская звезда Сьюзен всё это просекает и не злится. Нам надо сохранять наши истощающиеся силы, направляя их на истинные задачи. Значительная часть этой энергии должна быть использована для своего восстановления. Таким образом, ты умираешь не смертью птицы, которая умирает прямо в полете и камнем падает на землю, ты умираешь по параболической кривой. Ты умираешь в ходе атаки. Сьюзен это знает. Чтобы стать революционером, нужно всего лишь вытянуть руки и нырнуть. Это что-то вроде звукового барьера: при его преодолении раздается взрыв, сотрясение пространства, сжатие его содержимого. Его эхо рикошетит по всему пространству красноватых тихих сумерек над океаном.

Мы понимаем, что Черчилль в детстве весьма увлекался игрой в оловянных солдатиков. Мы понимаем, что Трумэн в молодости весьма увлекался командованием артиллерией.

Из-под куртки Дэниел достаёт картонный тубус. Из него он извлекает плакат, который раскручивает и разглаживает. Встав на стул, он приклеивает плакат как можно выше к стене напротив её кровати. Лучше было бы прикрепить его к потолку, но даже стоя на стуле, он не сможет до него дотянуться. На плакате – чёрно-белая фотография зернистого Дэниела, на вид неряшливого, воинственного, с бородой и ясными глазами. Его рука поднята, два пальца сложены буквой V – символом мира. Это постановочная фотография, увеличенная за 4.95 долларов.