Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

– Их сейчас должны привести, – сказал Эшер приглушенным голосом. – Сначала маму, а затем папу.

Мы все ждали, но к нам никого не вели. Мы стояли в пальто и ждали. Я подошёл к окну и посмотрел сквозь решётку. Мы были высоко над землей и я видел реку Гудзон. Эшер, усевшись в конце стола, поправил на голове свой хомбург, сложил руки на коленях и вздохнул. Услышав, как открылась дверь, я обернулся, но это был надзиратель. Он вошел, тихонько закрыл дверь и встал у стены, сложив на груди руки. Я подошел к нему и поднял руки.

– Ты чего, Дэниел?

– Он должен обшарить меня, – объяснил я Эшеру, не опуская рук.

– Всё норм, малыш, – сказал надзиратель. Он откашлялся. У него были ужасные прыщи, огромные красные оспины по всему лицу.

– Нет, давай, обыщи меня, а то у меня может быть пушка.

Надзиратель, посмотрев на Эшера, снова откашлялся.

– Всё норм, малыш, я доволен, что у тебя нет пушки, – сказал он.

– Откуда тебе знать, если ты не обыскивал меня?

– И меня тоже, – сказала Сьюзен.

– Все нормально, дети, – сказал Эшер. – Они просто не видели родителей больше года, – объяснил он надзирателю.

– Ну ясное дело, родители же здесь, – сказал надзиратель.

– Обыщи меня, – настаивал Дэниел, теперь уже громче.

– Ладно, малыш, я же сказал, что всё нормально, – сказал надзиратель. Он вёл себя так, будто боялся, что я кого-нибудь разбужу.

– ОБЫЩИ МЕНЯ! – заорал я, почувствовав, как краснеет моё лицо.

Надзиратель снова глянул на Эшера, который встал и подошёл ко мне сзади. Видимо, он кивнул надзирателю, поскольку он быстро наклонился ко мне и похлопал по карманам моей куртки.

– Теперь её, – скомандовал я.

Он слегка коснулся подола пальто Сьюзен, затем выпрямился у самой стены, сложил руки на груди и перестал обращать на нас внимание.

Маму все не приводили к нам и Сьюзен от нетерпения стала ходить по периметру комнаты, обмеривая каждую стену шагами. Когда она подходила к надзирателю, то просто огибала его так, словно он был выступом стены. Я же, заняв свое место у окна, задался вопросом, зачем они построили эту тюрьму так близко к реке, ведь ей только того и надо было, чтобы узники сбегали отсюда. Если бы у меня было достаточно времени, я бы нашел способ, как раздобыть или связать достаточно длинную веревку, перепилить прутья так, чтобы никто не узнал, и перелезть через забор. Со временем я бы всему этому научился. Я бы спустился со стены, перелез бы через колючую проволоку и побежал бы к реке. Как только я добирался бы до реки, меня уже никто бы не поймал. Я слышал собственное дыхание, когда бежал. Я чувствовал, как холодная вода поднимается вокруг меня, когда я вхожу в реку, а затем согреваюсь, когда плыву вниз по течению мощными гребками, которые становятся ещё сильнее от течения. Холод позднего дня касался холмов. Небо незаметно темнело. Я плыл в сторону Нью-Йорка. Река почернела. Картина в этом зарешеченном окне была абсолютно неподвижна. Ничто не шевелилось. Запыленное окно замерло в абсолютной неподвижности.

Тут вдруг до меня доходит, что уже несколько минут как за мной наблюдает тихонько вошедшая в кабинет мама. Будучи такой же безмолвной, как камни этого Корпуса смерти, она молчаливо следит за шагающей по комнате Сьюзен и за погруженным в свои раздумья мною. У меня сохранились письма родителей о том, как они всю эту неделю переписывались в ожидании нашего визита и готовили правильный образ своего представления. Они должны быть спокойны, собраны, веселы, деловиты. Они будут отвечать на наши вопросы честно и без тревоги. Они будут учить нас на собственном примере, как надо жить в этом Корпусе смертников.

Так уж вышло, что Сьюзен, подбежав ко мне, взяла меня за руку и тогда я тоже увидал маму. Теперь мы вместе с ней стояли у окна и смотрели на неё.

Она стала меньше. На ней было серое мешковатое платье и домашние тапочки. Волосы её казались короче. Она была худой и очень бледной, почти восковой. Она смотрела на нас с выражением на лице, не то радости, не то ужасной боли, не могу понять, но так пристально, что я не мог встретиться с ней взглядом. Я крепко зажмурил глаза, а когда смог снова открыть их, то увидел, что она прижала пальцы к вискам с такой силой, что уголки её глаз растянулись в щелки.

Сьюзен раздавливала мне пальцы.

– Гляньте-ка, – сказала мама. – Вы оба такие уже большие, что я вас не узнаю.

– Мы вам свои фотографии присылали, – сказал я.

– Знаю, знаю. И я обожаю эти фотографии. Они у меня приклеены к стене, и я могу видеть их постоянно, даже когда ложусь спать.

– В твоей камере?

– Да.

– Мы можем туда пойти?

Она взглянула на надзирателя, который стоял там так, словно ничего не видел и не слышал. Она улыбнулась. – Боюсь, они этого не позволят, – сказала она. Но у меня было ощущение, что она здесь главная, а надзиратели – словно слуги, которые о ней заботятся.

– Не хотите обняться со мной? – спросила мама.

Переглянувшись, мы с сестрой поплелись через комнату к маме, где, нехотя стояли перед ней, пока она, присев, поочередно обнимла каждого из нас. Мы были скованны как бревна. Её объятия не вызывали у нас тех прежних чувств, которые прежде вызывала наша мама. И пахла она как-то не так.

– Вы так выросли. Вы стали такими красивыми, ну просто чудо-дети. – Она накрасила губы красной помадой, от которой её лицо казалось ужасно бледным. Её запавшие глаза ярко горели из глубоких глазных впадин.

– Когда вас убьют? – спросила Сьюзен.

– О, они этого не сделают. Они просто любят говорить это. Конечно же, дядя Джейк рассказывал вам об апелляциях, о других судьях, которые должны перепроверить доказательства против нас. Всё это занимает время, понимаешь. Но пока что нам это не грозит.

– А что, если они всё-таки убьют вас? – спросила Сьюзен. – Как они это сделают?

– Ну, дорогая, то, как они это делают, называется казнью электротоком, которая очень безболезненна. Эта процедура проходит очень быстро и совсем не больно. Но давайте не будем об этом. Вам не жарко? Снимите пальто, дайте мне посмотреть на вас. Вы очень хорошо одеты. Как вы прекрасно выглядите. Вот, у меня есть для вас кое-что.

Из своих карманов она достала два шоколадных батончика «Милки-Вэй» по одному для каждого из нас.

Мы сели за стол и стали есть свои батончики, а она, сидя на стуле между нами, прикасалась к нашим головам, ногам и плечами. – Глянь, каким ты становишься плечистым, – сказала она мне. Она казалась сейчас совершенно счастливой.

Пытаясь придумать для неё какие-то слова ободрения, я сказал ей, что мне нравится школа, что я обожаю математику и что у меня много друзей. Это было той же ложью, которую я писал ей в моих письмах и которой она, к моему сожалению, полностью поверила. Это было то же самое,что врать очень больным или пожилым людям, чтобы подбодрить и заставить их поверить в то, что их боль хотя бы принесла какой-то порядок миру. Ведь то, что они верят вашим словам, является лишь признаком непреодолимой дистанции между вами.

– Где мой папа? – спрашивает Сьюзен.

– Ну, он скоро приедет. Сначала вас навещаю я, а потом он.

– Почему не вместе?

– Не знаю. Это одно из их правил.

– Почему?

– Не знаю, моя милая девочка. Посмотри, как у тебя отросли волосы. Они такие красивые.

– А где он?

– Неподалеку. В соседнем блоке. Это рядом.

– Ты с ним видишься?

– О да. Мы общаемся раз в неделю через перегородку.

– А мы ходили к нам домой, – сказала Сьюзен.

– Да, я помню.

– Но его уже нет, – сказала Сьюзен.

Мне показалось крайне важным дистанцироваться от замечаний сестры. Я сказала маме, что планирую стать адвокатом, чтобы освободить её.

– Правда? – отозвался Эшер с другого конца стола. – Я этого раньше не слышал.

– Из тебя получится хороший адвокат. Правда, Джейк?

– Конечно.

– Я не дам им убить вас, – пообещал я. – Я убью их первым.

– О господи, – возмутилась мама. – Где ты набрался таких слов?

Мама достала из кармана салфетку и вытерла шоколад из уголков рта Сьюзен. Не доев свой батончик, она теперь беспокойно встала и стала ходить вокруг стола с вытянутой рукой, легко проводя пальцами по всему, на что натыкалась – стула, моей спины, спины Эшера, мамы. Меня охватило ужасное чувство болезни, болезни моей мамы. Будто бы она здесь не заключенная, а пациентка. Будто бы она уже мертва. Она была так не похожа на себя, что я разочаровался в возможности общения с ней.

Тут я обнаружил, что она смотрит на меня с печальной полуулыбкой. – Трудновато наверстать все потерянное время. Странное чувство, не правда ли?

– Ага, – согласился я и выпалил все то, что вертелось на моем виноватом языке: – Мы будем жить в новой семье в Вестчестере.

– Знаю.

– Это в Нью-Рошелле. Недалеко. Ближе, чем Приют.

– Знаю. Я с ними переписывалась. Фишеры – прекрасные люди. Не волнуйся, я всё знаю.

– Судья нас назначил. Когда закончится срок.

– Дэнни, ты не понимаешь. Это с нашего согласия. Мы сами желаем этого вам. Мы выбрали эту семью из всех других. Ведь мы будем ещё сидеть неизвестно сколько, но это слишком долго для вашей жизни в Приюте.

Сьюзен снова начала бегать вдоль стен комнаты, а мама, повернвшись, наблюдала за ней. Она не могла оторвать глаз от Сьюзен, но я был сконфужен видом её лица. Я понял, что она больше не кажется мне привлекательной.

Через несколько минут я увидел, что наш надзиратель глянул на часы, и почти в тот же момент надзирательница в такой же синей униформе открыла дверь и сказала маме, что её время вышло.

Мы попрощались и она снова обняла нас. – Вы ведь скоро придете ещё, правда?

– Да.

– Я люблю вас, мои любимые ангелочки. Я люблю ваши письма, люблю ваши лица. Скоро всё это закончится, и у нас настанет мир. Как это ужасно то, что они творят с людьми, правда? Но не волнуйтесь. Мы отсюда выберемся. Мы снова будем веселиться. Хорошо?

– Да.

Мы стоим, откинувшись назад на её руки, которые держат нас за поясницу, а она стоит перед нами на коленях так, словно хочет уткнуться лицом в наши детские животы.

– Несмотря на всё это, я ни на секунду не забываю о вас. Я так горжусь вами. Вы знаете это?

– Да.

Она поцеловала нас, встала и ушла, не взяв нас с собой.

Самое чудовищное, когда делаешь что-то поочередно. Но ведь если тут клёво, стоит ли уходить ради того, чтобы потом вернуться? Почему бы не зависнуть на чем-то реально клёвом? Если я обожаю её трахать, то почему я должен делать это с перерывами? Если этот цветок так прекрасен, почему мой сынок не любуется им бесконечно? Малыш Пол срывает цветок и бежит дальше, а цветок болтается на его шнурке. Он начинает держать, держит и завершает держать цветок на фоне неба, перед своим глазом на фоне неба. Я заполняю своей грибовидного головкой устье влагалища его матери. Когда мы кончаем, почему мы не кончаем бесконечно? Чудовищный читатель – это тот, кто читает поочередно, слово за словом. Чудовищный писатель – это тот, кто пишет поочередно, слово за словом. Чудовищный колдун – это тот, кто колдует...

Когда в кабинет вошел мой папа, он был охвачен какой-то пародией на радушие. Выкрикнув приветствие, он весь кипел эмоциями. Ему дали другие очки, с бесцветными пластиковыми рамками. Его волосы были очень коротки, а уши торчали. На нём были серые брюки и рубашка, которая была ему велика. На ногах тапки и без брючного ремня. Смотрелся он очень молодо. ещё моложе, чем я его помнил. Розовощекий псих.

Позже, когда я об этом подумал, меня охватила ужасная боль от мысли, что им пришлось носить эту серую форму. Почему они позволили вырядить себя таким образом?

– Как поживают эти двое лучших детей в мире! Как поживают мои любимые дети на свете? Посмотри на них, Джейк. По миллиону баксов за каждого. Спорим, они не знают, чем я занимался, пока сидел в тюрьме. Знаете? Знаете, что у меня в этой коробке?

– Нет.

– А я вам покажу. Смотрите внимательно.

Он достал из-под мышки сигарную коробку, скрепленную резинкой, так как бумажная скрепка порвалась, как водится у сигарных коробок. С большим апломбом, как фокусник на сцене, он поставил коробку на стол, снял резинку и медленно поднял крышку.

– Видите? Это моя коллекция.

В коробке лежали дохлые моли, тараканы, пауки, жуки, мухи, а на дне, под всем остальным, – огромный коричневый водяной клоп с задранными лапками. – Мир насекомых поистине удивителен. Если просто посмотреть на него, можно открыть для себя чудесные вещи.

– А как ты их ловишь? – спросил я.

– Бумажным стаканчиком – это все, что нужно. Я накрываю им насекомых и держу их там, пока они не задохнутся. Таким образом, они не повреждаются, хотя я не могу предотвратить их высыхание, а потому не могу правильно их расположить, – сказал он. – Мне не разрешают иметь булавки, вату или инсектициды. Но я подавал жалобы, я жаловался. Некоторые из этих мотыльков прекрасны, посмотрите на вот этого.

Он поднял одного коричнево-черного мотылька на клочке бумаги. Его рука дрожала, и казалось, что мертвый мотылек трясется, пытаясь взлететь.

– Я ненавижу их, – сказала Сьюзен. – Ненавижу дохлых существ.

– А вот это мои тараканы … я обычно могу найти все их разновидности, – засмеялся он. – Но их очень трудно поймать. Нужно обмануть их, нужно поймать в ловушку. Иногда это занимает часы. …

Реакция Сьюзен его встревожила и он закрыл коробку посреди предложения. Затем он встал и походил вокруг в растерянности, не зная, что нам сказать. Наконец он сел и, обхватив голову руками, уставился в пол.

Когда он поднял глаза, он взял себя в руки. – Знаете, мы с вашей мамой рассчитали, что по прямой мы находимся не более чем в шести метрах друг от друга. Я этажом ниже и на один блок дальше от неё. И, конечно же, между нами много камня и стали, но мы так близко. Бедная мама. Там, наверху, с ней никого нет, понимаете. Она там единственная женщина. У меня хотя бы есть убийцы, с которыми можно поговорить. – Он рассмеялся.

Он словно бы впервые посмотрел на нас. – Ты начинаешь смахивать на меня, – сказал он мне.

– А я? – хотела знать Сьюзен.

– О, тебе повезло ещё больше, – сказал он с улыбкой и, протянув руки, притянул её к себе. – Ты – копия своей мамы. Так же прекрасна, как она. Джейк! – крикнул он через плечо. – Разве это не идеальная ситуация? Чего ещё может желать отец, кроме того, чтобы его сын пошёл по его стопам, а дочь – по стопам жены? Разве это не идеально?

– Абсолютно, – сказал Эшер.

– Мы – идеальная семья, – воскликнул мой отец.

Он достал из карманов несколько конфет «Бэби Рут» и сунул их к нам. – Мы только что ели конфеты, – сказал я.

– Тогда оставьте их на потом. Оставьте их на дорогу.

Я спросил его, разрешают ли ему когда-нибудь выходить из камеры.

– О да, конечно. По пятнадцать минут в день я занимаюсь физическими упражнениями во дворе. Я играю в мяч с охранниками. Или бегаю. Там я нахожу экземпляры. Там я нахожу своих лучших бабочек. Ты же хочешь узнать об этом всё, да? – Это был первый раз, когда он прикоснулся ко мне.

– А ещё я играю в шахматы с другими заключёнными. Мы сами делаем доски и бумажных фигурок, на которых отмечены их фигуры. И мы выкрикиваем свои ходы. Помнишь, как я учил тебя записывать на шахматной доске?

– Да.

– Я ведь всегда считал шахматы пустой тратой времени. Так и есть! Ужасно пустая трата времени. Я с нетерпением жду бейсбольного сезона. Уже транслировали некоторые выставочные игры – «Доджерс» против «Джайентс». По громкоговорителю. Ты всё ещё фанат бейсбола?

Я пожал плечами. Мне было стыдно за этот странный привкус горечи. Он ведь считал все эти виды спорта средством угнетения народа. Он считал преданность бейсбольной команде худшим видом наивности рабочего класса.

– А что, они ещё и меня сделают фанатом! – сказал он со смехом. Я смотрел прямо ему в лицо, в его глаза, которые из-за очков казались большими и грубыми. Он вздохнул и, оттолкнув нас, встал, чтобы пройтись по комнате. Он достал пачку сигарет из нагрудного кармана и резко дернул рукой вверх так, что из пачки вылетела сигарета. Зажав её губами, он поднес к ней зажженную спичку и положил спички и пачку обратно в нагрудный карман. Все это он делал с отработанной экономией движений, хотя я ни разу не видел, чтобы он курил.

– Время, – сказал он. – Можно столько всего прочитать. Столько всего сделать. Нужно найти способы, как его скоротать. Заполнить его. Понимаешь, о чем я? Время, которое так ценно – а в тюрьме его нужно убивать. Но я пишу книгу. Сейчас делаю для неё заметки. Ленин тоже писал, когда сидел в тюрьме. Все они знали, как использовать его наилучшим образом. Как и во всем, берите пример с мастеров.

Он сел и схватил меня за плечи. Он держал сигарету между пальцами, и дым поднимался мне в глаза. Я заметил, что пепел вот-вот упадет – если бы это случилось, он бы упал мне на плечо.

– Человека можно посадить в тюрьму, но разум – нет.

Я вывернулся, смахнув рукой с плеча.

– Что такое? Я тебя обжег? Нет, посмотри, пепел не упал, он все ещё здесь, видишь? – Он засмеялся. – Это у них разум в тюрьме. Но не волнуйся. Не волнуйся. Уже происходят события. Этого бесчинства не будет. У меня есть достоверная информация – общественное мнение будет на нашей стороне. В этой стране нельзя казнить невинных людей. Это невозможно. Правда восстановит нас. Увидишь. Увидишь, мой большой красивый сынок. Я прав, Джейк?

– Конечно. Только успокойся.

– Ещё до начала суда нас признали виновными наёмники, нанятые проплаченной прессой. Справедливого суда не было и в помине.

– Пол. – Эшер встал. Он смотрел на надзирателя. – Думаю, сейчас это обсуждать не стоит, – сказал он.

– Ладно. Я хочу, чтобы мой сын знал. Создаётся организация, которая будет бороться за наше освобождение, говоря людям правду. Он должен это знать, должен знать, что мы семья Айзексонов, не одни, и что скоро весь мир поддержит эту борьбу за возвращение нам свободы. И даже он сам может помочь! Ты же хочешь помочь, правда, сынок?

– Конечно, – ответил я.

– Вот он – мой мальчик, мой чудесный мальчик. – Он взял моё лицо своими ладонями, притянул к себе и поцеловал меня в макушку.

Почему же мама ничего не сказала нам об этом при встрече? Ведь без её подтверждения я не могу понять, правда это или нет. Тем не менее, по дороге обратно в Нью-Йорк в моей голове все ещё звучал его голос. Я чувствовал себя униженным тем, что вынужден был оставить их там. Хотя, если задуматься, то пребывание в тюрьме моего папы, казалось мне не столь уж унизительным, чем для моей мамы. Но именно его голос звучал в моих ушах не в тюрьме, а в машине по пути обратно в Нью-Йорк.

Вероятно, ничего из сказанного папой не было правдой. Многое из этого я уже не припомню. Но этот первый наш визит в тюрьму к родителям был самым трудным. Следующие визиты были полегче. Нам было что им рассказать. Мы играли с ними в разные игры. Мы вместе рисовали картинки. Войдя в привычный ритм жизни, мы разделили с ними радость нескольких отсрочек их казни. И вот перед самой казнью нам даже разрешили свидание всем вместе, вчетвером в том кабинете, что в Корпусе смертников – вся семья, наконец-то в сборе. И мы вчетвером собрались вместе в том кабинете. Мы воссоединились. Наконец-то воссоединились.

До знаменитой египетской корректировки халдейского календаря в 4000-ном году до н. э. правовая астрология включала тринадцать знаков Зодиака, расположенных в круге разбитом на тринадцать равных секторов примерно по 27 градусов каждый. Тринадцатым был знак Морской звезды. Сегодня мы не знаем, где её созвездие находилось на небосводе. Считается, что по мере постепенного изменения земной оси весь сектор ночного неба, включающий это созвездие, исчез из виду. Но до того времени Морская звезда считалась одним из самых благоприятных знаков. Асцендент Морской звезды указывал на безмятежность и гармонию со Вселенной, и потому предвещал огромное счастье. Пять лучей звезды ведут не наружу, как принято считать, а внутрь, к центру. Это символизировало единство различных умственных способностей и координацию физических способностей. Это относилось к браку. Морская звезда, воздействующая на пять чувств, подразумевала объединение всех эмоций. Вера соединялась с интеллектом, язык – с истиной, а жизнь – со справедливостью. Морская звезда в оппозиции Марсу обычно означала Гениальность. Под влиянием же Венеры она указывала на Миролюбие. По какой-то причине современные астрологи не упоминают морскую звезду, и существует распространенное суеверие, что она приносит несчастье. Несомненно, это потому, что современный человек не может представить ничего более пугающего, чем самодостаточность, присущую прекрасной Морской звезде: он принимает её за смерть.

В ПОИСКАХ СТЕРНЛИХТА

Брать с собой на этот митинг Филлис я не хотел. И не только из-за присутствия там таких элементов опасности, как толкучка и агрессия. Дело в том, что теперь я решил поучаствовать во всем происходящем, и то, как у меня это получится – то ли неуклюже, то ли неумело, то ли трусовато, если не сказать, напустив в штаны, – вызывало мое нежелание брать её с собой. Но где там, стоило мне лишь заикнуться ей об этом, как она впала в эту свою прежнюю заморочку, предъявляя мне, что я снова её «ограничиваю». Это было неправдой, ибо я вовсе не хотел, чтобы она это испытала. Впрочем, тут я представил себе свою поездку в полном одиночестве в это «сердце тьмы», через все эти границы и контрольно-пропускные пункты, и возможность поболтать с женой показалась мне очень даже привлекательной. Итак одним свежим солнечным утром в конце октября 1967 года все мы втроем отправились в путь. Я вложил в эту поездку 180 баксов. Тормозные колодки на передок, пара новых покрышек, новые свечи, регулировка движка, все на эту компактную стильную машинку Вольво. Вокруг нас на дороге было много тачек со знакомыми личностями, сидевшими в их салонах по пять-шесть человек. Всюду на автостраде гудели клаксоны и люди в легковушках, обгоняя грузовики, махали друг другу руками и прижимали два поднятых пальца к окнам. И все же, не покидало ощущение, что это была поездка через границы и контрольно-пропускные посты. Ощущение приезда в некое «сердце тьмы».

В этой столице с широкими улицами, белыми мраморными памятниками и общественными лужайками – ощущение чужой страны.

– Мне одному это кажется? – спрашиваю я.

– Думаю, это кажется всем, кто приезжает сюда на уикенд, – ответила мне Филлис.

Здесь требуется большая осторожность. Нужно ехать медленно, крепко держа баранку. В одном из этих общественных зданий находится знаменитый музей криминалистики, где представлены следующие экспонаты: Фотографии супругов Айзексонов в наручниках. Коротковолновый радиоприемник из лавки «Айзексон-Радио: Продажа и ремонт». Стоматологический рентгеновский снимок, смонтированный как фотоплёнка «Кодахром» на светлом экране. Мимо снуют интуристы. В другом общественном здании, якобы, хранится досье, которого никто никогда не видел.

Мы подъезжаем к обозначенной церкви, паркуемся и присоединяемся к остальным участникам. Так тихо начинается наш «Антипентагоновский уикенд» в пятницу днем. Пока лишь несколько сотен человек начинают марш от подвала церкви ко входу в Министерство юстиции. Наша процессия растягивается на пол километра. Фотокорреспонденты, пятящиеся перед нами, снимают наши лица. Стернлихта в толпе пока не видать. Вдоль дороги под теплым солнцем вашингтонские копы на мотоциклах с колясками мурлычут что-то себе под нос. Это больше смахивает на демонстрацию интеллигенции. Здесь полно университетских поэтов, средневозрастных издателей в твидовых костюмах, ученых со своими женами и пышных церковных дам в мокасинах. Патлатые студенты в джинсе скандируют: «А НАМ ПЛЕВАТЬ – НЕ ПОЙДЕМ ВОЕВАТЬ!» Пока что это мирное, организованное шествие под ярким солнцем. Я шагаю с малышом Полом на руках, а Филлис, улыбаясь, идет со мной под руку. Демонстранты воодушевлены осознанием своей сопричастности к чему-то важному. Старые приятели судачат на ходу. Процессия растягивается все дальше.

Мы беседуем с профессором Сукеником, примкнувшим к нам. Обладая тонким чувством такта, он не спрашивает меня об успехах в моей диссертации. Мы подходим к Министерству юстиции, на ступенях которого, установлен микрофон для выступлений. Копы, охраняющие наше право на собрания, стоят на входе в Министерство для гарантии того, что мы останемся снаружи. Репортеры фотографируют наши лица. Четверо юных американских нациков в нарукавных повязках со свастикой осыпают нас бранью. Таков уж их удел – осыпание врагов бранью. Когда начинаются выступления, я нахожу местечко, где мы можем сесть. Пока Филлис кормит малыша, я брожу вокруг толпы демонстрантов, от солнца в тень и от тени на солнце. Я вижу здесь доктора Спока и капеллана Йельского университета. Сегодняшняя демонстрация – это акт гражданского неповиновения. Молодые парни выбрасывают свои призывные повестки, а взрослые, помогая им, становятся их пособниками. Арест всех их неизбежен. На ступеньках сидит писатель Норман Мейлер, слушая выступающих. На нем темный костюм и жилет. Он наклонен вперед – левый локоть лежит на левом колене, а правый кулак – на правом. Позади него на глубоком каменном подоконнике окна цокольного этажа Министерства восседает Роберт Лоуэлл в позе ангела. Я наблюдаю, как он курит, поджимая свои очки к переносице. Я наблюдаю его в процессе сочинения своих стихов.

Наступает кульминация этой драмы и представители сотен студентов со всей страны бросают их повестки в мусорный мешок. Раздаются аплодисменты. Остальным присутствующим из толпы предлагают также поступить со своими карточками, что многие из них и делают. Пробившись сквозь толпу, я тоже бросаю свою карточку в мешок, после чего называю свое имя в микрофон – «Дэниел Айзексон», хотя моя карточка оформлена на имя Дэниела Луина. Мои уши горят от внутреннего прилива праведного страха. Какое притворство. Но ведь я пришел сюда, чтобы поучаствовать в происходящем здесь.

Итак мешок с повестками доставлен в Министерство юстиции, демонстрация заканчивается, и, кажется, что кроме самой демонстрации, ничего не произошло.

Тем вечером чрезвычайный комитет разместил нас на ночлег в доме одной сочувствующей дамы, которая открыла его для нужд «Движения». Это был старинный, ухоженный дом в тихом районе. Проводив нас в нашу комнату, она сказала нам: – Сама я физически не могу участвовать в митингах, но я могу поддержать тех, кто участвует. – Это была хрупкая, любезная дама, мягкий дрожащий голос которой, казалось, передавался через её руки, дрожащие в легком параличе. В её доме было очень тихо, в нем царила безраздельная тишина. Тонкие белые занавески висели на окне нашей комнаты, где стояла большая супермягкая кровать с высоким кафедральным изголовьем из красного дерева. Малыша уложили в деревянную колыбель-качалку. Полы были отделаны широкими досками, скрепленными колышками. На старинном, обветшалом сундуке стоял белый таз, а в нем – большой кувшин с мелкими трещинками на глазури. Филлис была просто очарована комнатой. Она провела пальцами по прозрачным занавескам и осмотрела старый кувшин и моечный таз. Укачав Пола в его колыбельке, она разделась, расчесала свои длинные волосы и уселась, скрестив ноги, посреди нашей мягкой постели. Безмятежно счастливая она наслаждалась покоем своей комнаты среди абсолютной тишине этого дома.

В последний раз я был в Вашингтоне по случаю ночного бдения у Белого дома. Тогда мы со Сьюзен держали в руках свечи, прислонившись лбами к ограде Белого дома, что было запечатлено на знаменитой новостной фотографии. Это смахивало на то, что мы смотрим, стоя у тюремных решеток. А ведь Вашингтон был нашим любимым городом и я даже играл в него, будучи ребенком.

На следующий день в субботу начинается главное событие. Мы часами сидим на лужайке Линкольн-мемориала, слушая речи ораторов. Вокруг нас масса людей с транспарантами на шестах. Молодые христиане, мужчины и женщины, ветераны войны и патлатые леворадикалы. Застенчивые профессора и пожилые тетки в мокасинах и с красными, от азарта участия, носами. Гитаристы. Фрики с размалеванными рожами в плащах жандармов, размахивающие метлами, увенчанными коробками с фотографиями цветов, Джоан Баэз, Боба Дилана и Аллена Гинзберга. Дайверы с белыми скелетами, намалеванными поверх их черных гидрокостюмах. Священники. Члены разных организаций с нарисованными вручную транспарантами. Какой чудесный день. Все счастливые фрики холодной войны высыпали из своих арендованных автобусов, повылезали из спальных мешков, жизнь каждого – легенда, чтобы двинуться маршем протеста на Пентагон. Толпа гигантская. На ступенях Линкольн-мемориала сиплые ораторы орут в свои мегафоны. Я чувствую сотрясение от согласия толпы. Меня охватывает ужасное осознание того, что каждый из них имеет гораздо большее право быть здесь, чем я. Я чувствую себя оторванным от реальности. Мне начинает казаться, что практически каждым здесь, включая даже Филлис, наслушавшимся этих бесконечных монотонных речей настолько, что перестал обращать уже на них внимание, овладевает этим событием каким-то недоступным для меня способом. Я чувствую себя так, словно пробрался сюда тайком, или зайцем, или просто не зная чего-то такого, что знают все остальные. Хотя, возможно, я ещё смогу узнать это. Или с меня и этого хватит. Вдруг в разгар полуденной жары приходит время подниматься и выстраиваться в колонну. Лучи солнца лупят в фотообъективы. Тела людей встают. Жара нарастает. Транспаранты поднимаются, разворачиваются, экипировка пикничной армии клацает, стонет и скрипит, выстраиваясь в ряды.

В этой давке я чувствую первые симптомы смерти от удушья.

– Вот где начинается самая жесть, – говорю я Филлис.

Она смотрит на меня встревоженно, а я беру её за руку и увожу её по газону наружу, в обратную сторону.

– Но ведь мы для этого сюда и приехали!

– Да, но я не могу заниматься этим в постоянном беспокойстве о тебе, Филли. Я хочу, чтоб ты вернулась домой к этой даме и подождала там, пока я не покончу с этим.

Она очень огорчена.

– Филлис, ты что, вправду, хочешь пойти туда с малышом? Туда, где спецназ со штыками и слезоточивым газом. Серьезно? Там же может случится все, что угодно.

– Но я хочу туда!

– Ладно, иди. Дай мне Пола и иди. – Она тут же одумывается и я чувствую, как она смиряется с моей логикой – логикой моего права и желания быть здесь для участия в происходящем, – по этой мгновенной пропаже сопротивления в её руке моей руке, по этой покорности её торопливых шагов, когда мы идем искать для неё такси в сторону Вашингтона.

Весь день я искал сатисфакции. В какой-то момент во время давки на мосту, ведущему от Линкольн-мемориала через реку, мне показалось, что где вдали мелькнул силуэт Стернлихта в треуголке. Впрочем, я был довольно далеко от передовой, где он должен был находиться. На парковке по другую сторону от шоссе, ведущего к Пентагону, все ещё звучали речи. Затем я последовал за какими-то людьми, бегущими к пролому в заборе – если взбежать на насыпь и пересечь шоссе, то можно оказаться в парке Молл у входа в сам Пентагон.