Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

– Отец Дэниела – шпион?

– Давай-ка не будем сейчас об этом, мой милый.

Я сравнивал свою маму (непривычно худую и бледную, с кожей лица настолько белой, что она стала почти бесцветной и сквозь неё просматривалась её плоть или кости) и эту непроницаемую учительницу с красной губной помадой, красными ногтями и блестящими белыми (прямо глянцевый фарфор) зубками, пахнущую душистой водой и называющую меня «мой милый».

Одноклассники рассказали мне о том, что в тюрьмах узникам плоскогубцами вырывают ногти, что их там приковывают цепями к стенам, что там всегда темно, что их грызут крысы, что кормят их только хлебом и водой, при том, что хлеб кишит червями. Потом они сказали мне, что военные уже расстреляла моего папу за то, что он оказался русским. А ещё мне сказали, что генерал Макартур специально прилетел аж из Японии, чтобы ножницами отрезать моему папе хрен.

Я спросил маму Рошель о том, какая она, эта тюрьма. Она рассказала мне, что когда во время войны была волонтершей по программе донорства крови, то однажды у узников одной из центральных тюрем Манхэттена брали кровь. А вдруг это и была та самая тюрьма. Но, как она сказала, там было очень чисто. В каждой камере была койка, стул и окно. Конечно же, на окне была решетка, как и на входе в камеру, стены были кафельные, полы – бетонные, так что было там не особо уютно, но все же – чисто. А ещё там узникам разрешали читать. И ещё они ходили в столовую три раза в день. И ещё там был небольшой дворик, где они могли дышать свежим воздухом. И ещё у них были одеяла, чтобы согреться ночью.

– Ну правда, – улыбнулась мне мама. – Всё не так уж и плохо.

Однажды утром она сообщила мне, что должна поехать в центр, чтобы дать показания перед Большим жюри. К тому времени, как я собрался в школу, к нам пришла старая подруга бабули, миссис Биттельман, чтобы посидеть с Сьюзен. Для миссис Биттельман участие в группе поддержки нуждающихся не имело никакой политической окраски. Моя мама впала в отчаяние после того, как получила повестку, так как не знала, кто присмотрит за Сьюзен в её отсутствие. У неё не было денег, чтобы кому-то заплатить. Обе папины сестры, Фрида и Рут работали, да и вообще они не навестили нас и даже не позвонили нам после того, как их брата посадили в тюрьму. Похоже, что они считали именно себя теми, кто нуждался в утешении. Тут-то мама и вспомнила о бабулиной подруге, живущей у нас за углом, после чего пошла, чтобы постучаться в дверь миссис Биттельман, а эта добрая женщина согласилась посидеть со Сьюзен.

– Дэнни, я должна вернуться раньше, чем ты – из школы. Но если вдруг не успею, то попей молока с печеньем, когда придешь домой. А потом свози Сьюзен в парк. На ланч я оставила тебе сандвич с арахисовым маслом и яблоко в холодильнике.

Я не хотел её отпускать.

– Я должна идти, Дэниел.

– Но они же и тебя бросят в тюрьму.

– Нет, не бросят. Они просто хотят задать мне вопросы, вот и всё. В этом и заключается смысл Большого жюри. Они задают тебе вопросы и слушают твои ответы. А ещё государственные прокуроры хотят расспросить меня о твоем папе, так вот, я расскажу им, какой ужасный поступок они творят, и заставлю их понять, что он невиновен.

Она должна была доехать на метро до станции «161-я улица» и встретиться там с Эшером, а потом они уже вместе должны поехать в центр города. Она была в своем чёрном пальто, которое по тогдашней моде доходило почти до щиколоток. Чтобы удлинить его, она отпустила его полы. Под пальто она надела голубое платье с белым воротником-стойкой. На руке у неё были крошечные часики, которые мой отец подарил ей перед свадьбой. На затылке у неё была маленькая чёрная шляпка, которую она называла «пилюльница».

Это был последний раз, когда её видели в чёрном суконном пальто с распущенным подолом и чёрной шляпке-пилюльнице. Последний раз мою маму видели с крошечными часами на запястье, на тонком, изящном запястье с выступающей косточкой и красивыми тонкими голубыми венами. Она оставила после себя чистый дом, а в холодильнике – сандвич с арахисовым маслом и яблоко на обед. В обед я попил молока с печеньем, а мама домой так больше никогда и не вернулась.

Она покинула меня в своем длинном черном пальто и хотя она никогда не носила шляпы, но в тот день она надела шляпку, тоже черную, почти незаметную на фоне её густых вьющихся черных волос. На ленч я съел сандвич с арахисовым маслом и яблоко из холодильника. Миссис Биттельман улыбнулась мне и сказала, что я – шайнех бойчик [хороший мальчик]. В три часа я вернулся домой, выпила стакан молока и съел два сахарных печенья. Мама все ещё не вернулась. Я ждал её. Я играл с Сьюзен. Миссис Биттельман все время подходила к входной двери и смотрела на улицу. Я ждал. Стемнело. Миссис Биттельман начала тихонько стонать и качать головой, словно с наступлением ночи к ней вернулась какая-то хроническая боль. Она была тучной старухой с опухшими лодыжками и предпочитала не вставать. Пришло время ужина, и, заглянув на нашу кухню, она решила пойти домой и приготовить нам с Сьюзен еду у себя. Она хотела, чтобы мы пошли с ней. Я отказался, сказав ей идти самой, а мы со Сьюзен подождем у себя дома. Миссис Биттельман пошла домой. Мы со Сьюзен ждали нашу маму. В доме было холодно. Мы сидели на кухне. Остальная часть дома была темной. Каждые несколько минут я выходил в темный коридор и открывал входную дверь, чтобы посмотреть, нет ли её там. Пошел снег, липкий снег. Я включил свет в коридоре. Я сидел на кухне и играл со Сьюзен. Она хотела знать, где её мама. Она была капризной. Она уснула, положив голову на кухонный стол. Я ждал. Я сидел прямо на стуле. Я не поднимал голову. Я пытался услышать, дома ли Уильямс внизу, в подвале. Мне казалось, я слышал, как играет его радио. Я не слышал его. Я боялся выходить из кухни, чтобы узнать, дома ли он. Мне пришлось бы выйти на улицу или спуститься по тёмной лестнице в подвал.

Затем я услышал, как он поднимается по лестнице из подвала, и постучал в тёмную подвальную дверь, после чего дернул дверь. Я повернул ключ, открыв её, и побежал обратно к столу. Он появился в дверях. Я испугался. Он доставал почти до потолка. Он стоял там, глядя на нас с убийственной яростью. От него исходил угрожающий запах виски. Его глаза были красными. – Ваша мама оставила вас здесь самих?

– Нет, она оставила нас с миссис Биттельман. Но она пошла домой готовить ужин.

– Тебе что, никто не сказал?

– Что?

– Господи Иисусе, это уже объявили по радио.

В этот момент зазвонил телефон.

«Разве Господь не спас Даниила?» – строка песни Пола Робсона.

Порка кнутом. Являлась основным средством наказания за тяжкие преступления в царской России до второй половины XIX века. Она применялась исключительно к крепостным. Перед тем, как все население деревни собиралась в открытом поле, с крепостного, приговоренного к этому наказанию, снимали рубаху и привязывали к деревянному столбу за руки, шею и колени. Кнут представлял собой кожаный плетеный ремень, который в руках крепкого палача разрывал плоть до костей. Сэр Роберт Портер в своих «Очерках путешествия по Швеции и России» (Лондон, 1809) описывает порку кнутом крепостного кучера, обвиненного в убийстве своего хозяина. Он говорит о «кровавых брызгах от кнута» на бесчувственном теле жертвы. В этом случае было нанесено более двухсот ударов. После этого жертву, которая непостижимым образом ещё не умерла и имела шанс выжить, церемониально калечили – в нос ей засовывали клещи, а затем резким рывком срывали ноздри с лица. Закон, принятый в 1807 году, устанавливал, что несовершеннолетние могут получить не более тридцати ударов кнута. Можем ли мы назвать это просвещённым законом? Впрочем в известном деле об убийстве любовницы графа Аракчеева, военного министра при царе Александре, брат и сестра, которые не достигли восемнадцати лет, умерли после семидесяти ударов кнута. По словам Майкла Дженкинса, автора книги «АРАКЧЕЕВ, ВЕЛИКИЙ ВИЗИРЬ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ» (издательство Дайел-Пресс), вся система крепостного права была основана на принципе диких телесных наказаний, особенно после крестьянского восстания 1774 года во время правления царицы Екатерины. Кандалы, кнуты, колодки, розги, клетки, так же как и хомуты, были обычным снаряжением, в русских поместьях. Крепостной практически не имел возможности обратиться за помощью к правосудию, а его барин обладал почти неограниченной привилегией распоряжаться его жизнью. В этом качестве крепостные были родными братьями невольников, используемых на английском торговом флоте и в английской армии, которых обычно пороли по тем же классовым принципам, с той же жестокостью и с теми же малыми шансами на послабления. Для сравнения возьмем американских негритянских рабов.

Сожжение у позорного столба. Практика, известная всем европейским народам до XIX века. К ней благоволило духовенство. Известно также индейцам Северной Америки. В XX веке применялась только на американском Юге, часто в сочетании с кастрацией. Применялась к низшим классам. Не случайно Жанна д'Арк, сожжённая у позорного столба, была крестьянкой.

Исследуем историю телесных наказаний в разрезе классовых различий. Для определённого высшего класса общества всегда существовали исключения. Так, в Англии знатных дворян при их казни никогда не волочили и не четвертовали. В России порке подвергались только крепостные. За такое же или схожее преступление высший класс получал относительно безболезненное и не унизительное наказание. Если это была казнь, то быстрая и всегда без осквернения. Когда по той или иной причине необходимо было применить пыточную практику к жертве из высшего класса, проводятся определённые ритуалы переоценки, которые исключают его из своего класса перед казнью. Также применяется религиозное отлучение или отлучение от племени. А вот чужеверца или врага, как и раба, можно казнить без разбора.

Во время Французской революции впервые классовая принадлежность преступника не определял вид наказания, который он получал. Все, от короля до Дантона, были казнены на гильотине.

Можно сказать, что основой всех классовых различий в обществе являются телесные наказания. Классы создаются и поддерживаются телесными наказаниями. Авторитарный глава общества черпает свою власть не от поддержки масс, а от поддержки высших классов или привилегированной бюрократии, которые финансируют его правительство и распределяют его доходы. И наоборот, лояльность к нему масс поддерживается только постоянным физическим запугиванием. В ходе истории общества символизируют сложные системы телесных наказаний в экономическом смысле. Именно поэтому Маркс использовал слово «рабство» для определения роли рабочего класса при капитализме. Рабство – это состояние абсолютного подчинения телесным наказаниям. Однако в трудные времена правящие классы восстанавливают своё буквальное, несимволизированное право на телесные наказания в отношении низших классов, обычно во имя закона и порядка. Преступление представителя низшего класса никогда не направлено против другого человека, а всегда против порядка и власти государства.

Я записал всё, что мог вспомнить о делах и разговорах моих родителей за период времени до их ареста. Надеюсь, что всё. Я просеял все факты, так сказать, через мои руки. Однако я не обнаружил в своих записях никаких свидетельств ни их виновности, ни их невиновности. А может быть, они и не виновны, и не невинны? Конечно, есть небольшая странность в том, как они отреагировали на стук в дверь – как будто бы знали, что произойдет дальше. А ведь они-таки знали это. Хотя в то время точно так же вели себя и все остальные, кто жил с каким-то осознанием происходящего. Выяснилось, что тогда появились определённые убеждения, которых американская демократия больше не позволяла придерживаться. Поэтому, если вы были евреем-коммунистом и антифашистом, либо вы скандировали лозунг «Миру мир!», либо чествовали Вито Маркантонио на съезде Прогрессивной партии на стадионе «Янки-Стэдиум», либо вы были малоимущим, либо вы обладали всеми этими качествами вместе, то вы, конечно, не могли не знать, что вас ожидает. Наверное, вы даже испытали бы облегчение, избавившись от необходимости дальнейших ожиданий. А может, вы даже потребовали бы от государства, чтобы оно избавило вас от этих ожиданий.

ПРОГУЛКА ПО ГОРОДУ

Риверсайд-парк. Субботнее утро, уже сентябрь, но все ещё ужасная жара, и Филлис умоляет меня не ходить в библиотеку, а взять выходной и хотя бы разок прогуляться с ней и малышом по Риверсайд-парку и, если повезет, поймать прохладный речной ветерок. Несмотря на эту дикую жару, еженощные погромы в метро и протестные самосожжения людей, мы с ней постепенно оправлялись от размолвки в День поминовения, став немного сильнее и обретя больше взаимопонимания. Мы напустили на себя этот по-летнему ленивый нью-йоркский вид и шли вплотную друг к дружке. В парке, подбросив Пола в воздух, я поймал его, от чего он рассмеялся, а Филлис улыбнулась. Краем глаза я заметил, как пожилая дама с тростью на мгновение остановилась, чтобы улыбнуться привлекательной молодой семье. Я подбросил сынишку ещё чуть выше и он взвизгнул ещё громче, когда я его поймал. Мы прогуливались по парку. Я стал подбрасывать сынишку всё выше и выше, и тут он, перестав смеяться, заревел. Но я не остановился и продолжил подбрасывать его все выше и выше, а ловить его все ниже и ниже к земле. Тут Филлис стала умолять меня прекратить это. Малыш теперь смолк, сосредоточившись на своём страхе, на его личике – маленькой копии моего лица представителя рода Айзексонов – застыло выражение абсолютно немого ужаса от захватывающего дух полёта в небо и ещё более ужасающего падения к земле. Мне было невыносимо даже думать об этом убийственном чувстве. Филлис тянула меня за руку, пытаясь удержать меня от того, чтобы я, подбрасывая сынишку высоко в воздух, не подвергал всех нас риску сплоховать и не поймать его при падении. Я не помню своих мыслей. Кажется, ощущение его веса, тяжести его тельца, заводили меня. Я наслаждался моментом, когда оно покидало мои руки и ненавидел момент, когда оно возвращалось в них, поскольку от этого немели все мышцы моих конечностей. Я наслаждался страхом его матери. Когда я наконец остановился, она схватила Пола, села на скамейку, обняла его и потом сидела, обняв его. Он был бледен как простынь. Оглянувшись, я увидел, что на другой стороне улицы на меня пялятся люди. Я бросился наутек.

14-я улица. Дэниел Луин нырнул в Вестсайдскую подземку, доехал в центр города до 42-й улицы, где пересел на маршрутку, идущую до Лексингтон-авеню, вдоль по которой продолжил свой путь в центре города. Он окунулся здесь в атмосферу позднего летнего вечера с ароматами пиццы, арахиса и хот-догов, густо ломящихся на лотках под неоновым светом вывески универсама «С. Кляйн на площади». Несмотря на приближающийся красный автобус с Авеню-Би, он решил пройтись пешком. Он зашагал мимо студий звукозаписи и лавок дешевых товаров, мимо ресторана «Люхов», испанского кинотеатра, мастерской ключей и лавки порно-книги. Четырнадцатая улица казалась самой мрачной улицей в мире. Все на ней выглядело дешевым и безнадежным, наверное, потому, что она соприкасалась с площадью Юнион-сквер и все её лавчонки дешевой обуви и дешевой одежды пробегали мимо площади Юнион-сквер подобно конвейеру дешевых надежд в огнях красного, желтого и зеленого цвета. Покупатели этих лавчонок являлись в туда с аккуратно сложенными однодолларовыми банкнотами в своих мелочных кошельках – эти миндалеокие славянские матери со своими жидкоусыми дочурками, выбирающими себе прикиды, в которых, как они надеялись, на них кто-то западет и выхватит их замуж, эти негритянки, сияющие в своих пастельных хлопковых платьях с той безнадёжностью, от которой человек светится как тлеющий уголёк, и эти латиносы, воркующие как голуби, клюющие крошки с раскалённого тротуара, – всё это проносилось мимо Юнион-сквер без оглядки, точно так же как делают, проходя мимо кладбища. Дэниел зашагал на восток, прочь от этой площади. Впереди на фоне безветренного вечернего неба словно дымящиеся стволы пушек торчали трубы электростанции «Кон-Эдисон». Как только он свернул на узкую улицу Авеню-Би, сразу стемнело. Он почувствовал себя лучше.

Томпкинс-сквер-парк. В этом парке многолюдно. Это вам не 14-ая улица, здесь кипит общественная жизнь. Здесь есть феномен музыки, орущей из сотен транзисторных приёмников, и феномен танца мамбо. Есть также феномен собак – собаки на площадках для выгула справляют нужду, собаки на поводках, собаки, свободно блуждающие стаями. Парни с девушками играют в гандбол на огороженных гандбольных площадках. Девушки – хорошенькие и кричат по-испански. На гандбольных площадках собаки прыгают за мячом. На скамейках в парке сидят украинские бабушки в косынках, а на поводках у них мелкие тявкающие собачонки. Старики играют в шахматы за каменными столами, а их старые собаки лежат под столами, высунув языки. В центре парка на большом земляном холме какой-то ребенок играет с собакой, перекатываясь друг через друга. Мимо проплывает чья-то опаленная голова, босиком и с красными и опухшими ступнями и какая-то собака рычит на неё. Дальше по дорожке за бабушками в косынках на трубчатой оградке сидит белокурая девица, чья задница в джинсах свисает с оградки, вокруг неё четверо черных парней, один из которых душевно с ней беседует, а она смотрит прямо перед собой. В радиоприемнике у неё поет Арета Франклин, а её собака спит на поводке. В центре парка – открытая мощёная площадка с переносными скамейками и эстрадой, огороженной стальным сетчатым занавесом. Сегодня вечером концерта не будет. Скамейки перевёрнуты, группа хиппарей сгрудилась вокруг гитары, собаки носятся под эстрадой взад-вперёд и зигзагами с хаотичностью шариков пинбола. Две полицейские машины припарковались на 10-ой-стрит. Мамбо, мамбо. Из тысячи радиоприемников грохочет рок-музыка.

Авеню-Би.

– Да, я знаю твою сестру. Как она? – спрашивает Арти.

– Она болеет, – отвечает ему Дэниэл.

– Да, я тоже болею. У меня гепатит, держись от меня подальше, – говорит Арти.

В этой комнате пять человек, включая девушку-интервьюера, готовящую статью для журнала «Космополитэн». Девушка-интервьюер, а за ней и её фотограф, отступают назад.

– Он просто понтуется, – говорит девушка Арти. – Он уже две недели как выписался из больницы.

– У меня больная печень, – говорит Арти, плюхаясь на матрас. – Я весь жёлтый. У меня жёлтая печень. Я – курица. – Все смеются, исходя из репутации Арти Стернлихта. – Куриная печень. Эй, детка, почему ты никогда не готовишь мне куриную печень?

– Ну ладно, малыш, приготовлю. – Она опускается на колени рядом с ним и кладёт его руку себе на колени. – Он подцепил гепатит ради меня.

– Как это? – спрашивает девушка-интервьюер.

– Самые умные мусора чертовски изобретательны, – отвечает ей Арти. – Эта новая хренотень, которую они мне впарили, – анализ крови. Я им: – Не надо мне никакого анализа крови. Меня заметали уже полсотни раз и никто ни разу не брал у меня кровь. Только тронь меня этой иголкой, я тебе яйца в очко забью. Я своим корешкам наказал, если в течении суток не получат от меня весточку, то пускай разнесут в хлам всю эту мусарню. А потом ещё бомбанут бар «У Мёрфи», куда они все ходят после работы. Они в ответ все заржали, а этот мусорок говорит мне: – Слышь, Арти, или мы возьмём у тебя кровь, или мы повяжем твою телку за хранение наркоты и усадим её на бабью зону в одну кутузку со всеми этими «коблами». Тебе оно надо? – Поэтому я позволил этим мудилам воткнуть мне в руку свою грязную иголку, если это всё, чего им надо. В смысле, что там эти копы смогут увидеть в моей крови? Что она – красная? Грёбаные вурдалаки – им бы чуть побольше везения и я бы сдох.

– Ты хочешь сказать, что копы намеренно заразили тебя гепатитом? – спрашивает Дэниэл.

Стернлихт не отвечает, а поворачивает голову, глядя на него. – Сядь-ка, братан. Я побазарю с тобой, но сначала опустись на мой уровень. Спустись к нам, пролетариям.

На Стернлихте только джинсовые шорты и шлепанцы, а торс – голый. Его по-лисьи длинный и узкий подбородок придает ему вид смазливого проныры. Может, он и болен, но его тело выглядит крепким и гибким. Нос у него плоский и широкий, рот тоже широкий, а зубы – гнилые. На голове у него бисерная повязка, которая собирает его волосы длиною до плеч и делает его похожим на индейца. Глаза Стернлихта, такие же светло-серые, как и у жены Дэниела, шокируют своей живостью и чистой, контрастируя с общим впечатлением нечистоплотности, вызываемым им. Лежа на боку и подпев голову рукой, Стернлихт растянулся на валяющемся на полу голом матрасе. Фотограф, блуждая по комнате, снимает его со всех ракурсов.

– Какое будущее у Нижнего Ист-Сайда? Что с ним будет? – спрашивает его девушка-писательница.

– Ну что ж, так как хиппи-движение совсем распоясалось, то вся громада кипишует. Шпики не любят блатных, а мусоров так и вовсе все ненавидят. Даже не знаю, детка, что это такое? У вас там в центре есть и ПРП [Прогрессивная рабочая партия], и У.Э.Б. Ду-Бойс, и местные реформаторы, и пролетарии вроде меня, и несколько чёрных анархистских бригад, и сборища всевозможных фриков. Со временем мы все-таки соберёмся воедино, соберём всё наше дерьмо до купы. А когда объединятся все фрики, то тогда мы больше не будем фриками. Тогда мы станем представлять собой явную и реальную опасность.

– И что? – журналистка ждёт от него продолжения.

Стернлихт смотрит на неё. – Первое, за что мы возьмёмся, – это за женские журналы, – говорит он. – Освободим тех девиц, которые пишут о сексе и знакомствах. Мы снимем с них трусы и засунем им в половые щели ромашки.

– Ну конечно, – подхватывает журналистка. – Это и есть тот самый ваш лозунг, из-за которого, как говорят члены «Движения за мир», оно не может стерпеть вас в своем составе?

– Какие члены? Вопрос не в этом, а в том, сможет ли пролетарская Революция стерпеть «Движение за мир». Ты имеешь в виду этих додиков, которые маршируют по улицам и думают, что они этим что-то меняют? Эти марши за мир служат лишь забавой для среднего класса. «Движение за мир» – это компонент войны. Орёл и решка – это части одной монеты. Индеец и бизон – это один и тот же сраный пятицентовик. Разве нет? И тех и других истребили.

– Не так быстро, я ведь без стенографиста, – говорит журналистка. Это блондинка с медовыми волосами, очень худая, с накладными ресницами и в спортивном костюме. Пока она склонилась над своим блокнотом, Арти смотрит на своих друзей, сидящих на полу у окон. Он присвистывает и трясёт кистью руки словно обжёг пальцы. Друзья дружно ржут.

– Слышь, – говорит ему фотограф, – у тебя есть силы встать? Я хочу сфотографировать тебя у стены.

Стернлихт сразу же вскакивает на ноги, раскидывает руки по стене как распятый Христос и роняет голову набок. Глаза у него выпячиваются, язык вываливается из уголка рта.

– Класс! – говорит фотограф и делает снимок.

– Давай к стенке! – кричит один из друзей. Арти натягивает свою повязку на глаза и становится, опустив руки по швам. Его подружка вставляет сигарету ему в губы.

– Супер! – говорит фотограф и снимает сначала с колен, потом – стоя, потом – крупным планом и наконец – из другого конца комнаты.

Стена эта интересная. Она полностью покрыта коллажем из разных фотографий, кинокадров, постеров и реальных предметов: Фото бейсболиста Бейба Рута, бегущего по бейсбольным базам. Фото актера Марлона Брандо на велосипеде. Фото танцовшицы Ширли Темпл в своих танцевальных туфлях. Фото президента Ф. Д. Рузвельта. Настоящий женский купальник, обрызганный золотой краской. Фото Мэрилин Монро из её календаря. Фото Микки Мауса. Фото Вашингтона, выполненное Гилбертом Стюартом, с подрисованными усами. Настоящая фуражка Американского легиона. Фото комика Фреда Аллена у микрофона. Фото Сьюзен Б. Энтони с поджатым ртом. Фото певца Пола Робсона. Фото Сэмми Боу, делающего пас в прыжке. Фото Кэлвина Кулиджа в индейских перьях. Фото воздушного боя времён Первой мировой войны. Фото скованной цепью банды, работающей на дороге. Старинная кукла. Фото девицы, трахающейся с ослом. Побуревшие обложки книг «Унесённые ветром» и «Один мир» Уэнделла Уилки. Диафрагма, обрызганная серебряной краской. Кучка сигаретных бычков. Постер «Смерть коммивояжёра». Фото молодого Элвиса Пресли. Фото негра, повешенного на дереве и фото белого, продающего яблоки по 5 центов…

– Этот коллаж великолепен! – восторгается журналистка.

– Ты слышишь это? – обращается Стернлихт к своей подружке. Оказывается, что она – художница.

Журналистка и впрямь впечатлена. – Ты просто фантастична! Сколько времени ушло на его создание?

– Ну, вообще-то, я ещё не завершила его, – отвечает ей подружка Стернлихта. – Я все ещё продолжаю этот, как бы, фестиваль коллекционирования, и когда у меня скапливается много вещей, то я их туда наклеиваю. Мало того, под верхними предметами есть ещё те, которых даже не видно. Я уже подумываю о том, чтобы заклеить этим всё тут, в смысле, весь дом. Понимаешь? – Она берет со стола в углу горсть вырезок и фотографий, после чего выпускает их из рук сквозь пальцы и они, порхая и кружа в воздухе, разлетаются по всей комнате. Все снова ржут.

– Ты очень легкомысленно относишься к своей работе, – говорит журналистка, – но, мне кажется, это свидетельствует о безмерном таланте. Ты когда-нибудь проходила формальное обучение?

– Знаешь ли, – девушка, глядя на Стернлихта, начинает смеяться, – на самом деле, если кто-то и заслуживает похвалы за моё искусство, так это мистер Магрудер.

Стернлихт взрывается хохотом.

– Мистер Магрудер – это наш арендодатель, и я, как бы, с этого и начинала. Просто чтобы заделать дыры в стене. Бумага – это же очень классный утеплитель.

Стернлихт падает на матрас, затягивает подружку к себе на колени, и они, хохоча, тискаются. Фотограф их снимает.

– Она не прикалывается, – говорит Стернлихт. – Знаешь, как здесь холодно зимой? Ведь все революции начинаются с арендаторов. Они начинаются с того, что жильцы отмораживают себе задницы зимой.

– Нет, этот коллаж великолепен, – настаивает журналистка, глядя на стену. – У него должно быть название. Как ты его назовёшь?

Арти Стернлихт и его подружка смотрят друг другу в глаза. Они отвечают в унисон, а их друзья подхватывают: «РАНЬШЕ БЫЛО ВСЕ ТО ЖЕ САМОЕ!»

Журналистка смотрит на фотографа и становится понятно, что она нашла свою наводку и статья напишется сама собой. Все довольны.

СТЕРНЛИХТ ТАРАТОРИТ

Он быстро тараторит своим скрипучим голосом, который трогательно ломается на концовках. Причем, когда он тараторит, он ещё и мечется вокруг, жестами изображая сказанное.

– Ты сказала, что «Движение за мир» не может стерпеть нас. Ладно. Я пошёл на собрание их коалиции в пригороде, чтобы запланировать общий съезд в следующем году? А там были эти молодчики из партии «Новые левые», которые якобы знают свое дело. Ты бы только послушала, какую они там несли пургу: «Демократия прямого участия. Кооптирование. Реструктуризация. Контринституционализм.» Блин, да это же не слова, а суррогаты живых понятий. Я встал и заявил им: «Что за хрень вы все тут несёте? Какие нахрен резолюции и комитеты? Что это за срань, блин? В смысле, вам что, блин, для своего кооптирования (т.е. самопополнения) нужна ещё какая-то организация? Вы что, сами не способны пополнить свои ряды? Видите этот стул? Это стул, блин!» Тут я разбиваю этот гребаный стул вдребезги – швыряю его на пол и топчу его ногами, и я реально разношу этот чёртов стул в хлам. И всё это время я ору им: «Смотрите, как Стернлихт ломает стул! Я ломаю этот стул! И я хватаю в руку его обломок. Давайте поимеем их. Давайте врежем им. Давайте разнесём этот их Пентагон! Революционер – это тот, кто творит революцию. Хотите сидеть здесь и гонять лысого – давайте, но не называйте это революцией». Ну, короче, я поднял там конкретную бучу! Это был реальный кайф! Все просто взбеленились и весь этот сходняк ожил. Нужно покончить со всем, что меньше революции. Нужно положить конец теоритизациям о ней, мечтам о ней, ожиданиям, подготовкам к ней, демонстрациям за неё. Всё, что меньше, чем быть ею, и, следовательно, не ею, и, следовательно, никогда ею не станет. Революция происходит. Она идет прямо сейчас! Она – это новшество на земле. Новое создание. Новое сознание! Она – это я! Я – революция!

– Но ведь даже у Фиделя Кастро есть какой-то план, – говорит журналистка. Её замечание встречено гробовой тишиной. Стернлихт оглядывается на своих друзей, сидящих в углу. Один из них, толстяк с густой бородой, говорит: – А ведь и правда, мистер Стернлихт. И что вы на это скажете? – Все они дружно заржали, а журналистка покраснела.

– Нет уж, послушай, – говорит Арти, разводя руками. – Это законный вопрос. Ладно. На Кубе они, как бы, познают, что такое революция, прямо по ходу её осуществления. Они же отряд бесшабашных партизан, действующих методом тыка – сначала пробуют что-то, потом смотрят на результат. Если что-то не получается, то они меняют метод. Но, пусть даже у Фиделя был какой-то план. Урок этого для нас не в том, что наша революция должна быть такой же как у Фиделя, а в том, что это должна быть наша собственная революция. Сечешь? Я отвечу на твой вопрос. Это вопрос тактики. У Фиделя план его революции родился в беседе с каким-то пятисортным гангстером-латиносом и сотрудником «Юнайтед-Фрут-Компани». Но мы затеваем свою революцию против вот чего… – Он указывает на свой коллаж. – Корпоративный либерализм, Джордж Вашингтон и это голубое «Движение за мир», бешеные деньги на системы аппаратного обеспечения и космонавты. Мы участвуем в революции против системы, которая сама по себе обладает довольно сильным импульсом и которую не сломаешь походом в горы с винтовками. Сечешь? Единственные в США люди, которые осознают, что они рабы, – это негры. Сегодня наши негритята не нуждаются в организации. В том смысле, что они уже рождаются с абсолютной нетерпимостью к фуфлу, они рождаются готовыми умереть. А белые дети-сироты, дети-изгои, вся эта история с хиппи, бесплатный магазин – это движение беглых рабов. Реально. Так что, возможно, они это осознают. Но остальные – это дети, которые ходят в школу ради своих карьер продажных «голубых воротничков», и все пригородные земельные барыги, которые заставляют работать всю эту продажную систему и вытаскивают её на своих плечах, думая, что они – её бенефициары. Короче, это двуличная система, а не просто репрессивная, не так ли? Твоя страна давит тебе коленом на горло, а ты думаешь, что стоишь на ногах. Она вдавливает тебя лицом в грязь, а ты думаешь, что смотришь в небо. Короче, ты не можешь установить связь между своими поступками и причиной, почему тебя ненавидят в Чили. Ты зациклен на кризисе идентичности. Ты думаешь, что ты хороший парень, что ты не предвзят, что ты веришь в честный заработок, веришь в свободу слова. У тебя аллергии. У тебя инсульты. У тебя ипотека. Твои лёгкие – помойное ведро. Твои глаза слепнут от архитектуры. Ты думаешь, что белые учатся. Ты думаешь, что чёрные поднимаются. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ЕСТЬ ПРОГРЕСС. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТВОИМ ДЕТЯМ ЖИВЕТСЯ ЛУЧШЕ. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ ЭТО ДЛЯ СВОИХ ДЕТЕЙ!