Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Или может быть, она лишь раскусила уязвимость моих радикальных чувств и решила, что последняя жестокость останется за ней.

Итак, Линда позвонила в свой офис, чтобы отменить свои приемы, после чего они с Дейлом за рулем его Олдсмобиля-98 (она между нами, а я рядом с ней, бедро к бедру) повезли меня в Анахейм, городок где-то между Бухенвальдом и Бельсеном, где доктор Миндиш с супругой проводили свой день в Диснейленде.

ДИСНЕЙЛЕНД ПОД РОЖДЕСТВО

Этот знаменитый луна-парк, имеющий форму женской матки, расположен на равнине, где находятся мотели, рестораны, автозаправки, боулинг-клубы и другие развлекательные заведения, и примыкает к собственной огромной парковке. Монорельсовая дорога проходит по его периметру, образуя петлю, ведущую к отелю «Диснейленд-Хоутел». Его периметр очерчен копией ж/д линии XIX-го века «Санте-Фе»-«Диснейленд», со станциями, кондукторами, паровозом и двухместными вагончиками. Внутри самого парка расположены пять основных зон развлечений, посвященных различным темам: американский Запад под названием «Фронтирлэнд» [Страна Дикого Запада]; современные технологии, под названием «Туморроулэнд» [Страна будущего]; детская литература под названием «Фэнтэзилэнд», и «Эдвенчерлэнд» [Страна приключений], предлагающая колониальное исследование диких джунглей с крупной дичью и деревнями коренных жителей. Посетителям предлагается исследовать каждую зону и её прелести по своему желанию. В центре луна-парка, где сходятся все его зоны, находится площадь. а пятая тематическая зона – это авеню под названием «Мэйн-стрит-Ю-Эс-Эй» [Главная улица, США], романтическое изображение жизни маленького городка на рубеже веков, которая подобно родовому пути ведёт от площади к входу в парк.

Как и во всех луна-парках, приоритетными развлечениями здесь являются катания или поездки. Изюминкой же Диснейленда является продуманное воплощение этого простого удовольствия. Вы не найдете здесь ни единой традиционной американской горки или чертового колеса, за исключением искусственной горы Маттерхорн, приспособленной под бобслейную трассу, и «пиплмувера». В игрушечных подводных лодках с настоящими люками посетитель испытывает имитируемое подводное погружение, наблюдая за тем, как мимо иллюминаторов поднимаются пузырьки и резиновые рыбки виляют хвостами. Говорят, что эти подводные лодки ядерные и носят названия кораблей американского атомного флота. Диснейленд приглашает посетителя не просто испытать контролируемые острые ощущения от аттракциона, но и принять участие в мифических ритуалах нашей культуры. Ваше водное путешествие проходит по реке Миссисипи на пароходе с кормовым гребным колесом. Ваш конный поход проходит на караване вьючных мулов, идущих через горы к месторождению золота. Ценность этих впечатлений заключается не в самих этих путешествиях, а в том, что они позволяют ощутить себя в шкуре их настоящих участников.

В попытках посетителя оправдать свои ожидания от Диснейленда возникают две проблемы. Во-первых, хотя механизмы аттракционов впечатляюще реалистичны – то есть технологически совершенны и исторически точны – но по какой-то причине все эти смоделированные растительные, животные и геологические ландшафты нереальны. Во время круиза по реке в джунглях растения и животные на берегах выдают свою искусственную природу и электронную мотивацию. Скалы раскрашенной пустыни или Гранд-Каньона не могут поддерживать иллюзию даже самого простого. Вторая трудность заключается в том, что Диснейленд обычно переполнен людьми. Люди кишат там повсюду. Так, посетители с парохода «Миссисипи Марка Твена» смотрят на холмы и видят там посетителей каравана мулов, смотрящих на них сверху вниз. Здесь постоянно ощущается ответная реакция множества людей, попытки опосредованного участия одних постоянно пресекаются со своими отражениями в глазах других.

Внутри каждого тематического отделения Диснейленда имеется множество подразделений, обычно оформленных в виде экскурсий, выставок или магазинов, касающихся героев или произведений из нашего литературного наследия. Среди них такие книги, как «Алиса в Стране чудес» (Катание по чайной чашке Безумного Шляпника), «Питер Пэн» (Полет Питера Пэна), «Жизнь на Миссисипи (Плавание на пароходе Марка Твена), «Ветер в ивах» (Безумная скачка мистера Тода), «Швейцарская семья Робинсонов» (Домик на дереве швейцарской семьи) и «Том Сойер» (Плвание на островных плотах Тома Сойера). При этом, здесь имеются намеки на авторские права касательно различных исторических, мифологических и легендарных персонажей, таких как Король Артур, Спящая красавица, Белоснежка, Кейси Джонс, Майк Финк, Жан Лафитт и Авраам Линкольн. Трудно найти закономерность в выборе конкретных персонажей для экспозиций. Большинство из них прошли предварительную обработку в кино или анимации и призваны напомнить о превентивных полномочиях корпорации «Дисней» в отношении западной культуры. Но помимо этого, никакого очевидного принципа отбора нет. Интересно отметить, однако, что ранние достижения Уолта Диснея в его изначальном виде искусства, мультфильме, использовали животных-персонажей собственного изобретения. Сама по себе анимация, за исключением последующего восхождения самого Диснея к респектабельности литературы, находящейся в общественном достоянии, стала выражением коллективного бессознательного сообщества американского наивного народа. Изучение сегодня продукции анимационной индустрии 20-х, 30-х и 40-х годов привело бы к следующим теологическим выводам: 1. Люди – это животные. 2. Тело смертно и подвержено невероятной боли. 3. Жизнь враждебна живущим. 4. Живую плоть можно распилить, раздавить, заморозить, растянуть, сжечь, разбомбить и использовать для создания музыки. 5. Глупые обижаются умными, а умные – собственной хитростью. 6. Маленькие истязаются большими, а большие – собственной инерцией. 7. Мы можем ходить по воздуху, но только до тех пор, пока нас поддерживает наша иллюзия.

Неустанную программу адаптации литературных произведений, мифов и легенд, проводимую корпорацией «Дисней», можно интерпретировать как попытку избежать мрачных и буйных финалов жанра – подобно тому, как мальчишка из трущоб Нижнего Ист-Сайда мог вырасти с амбицией построить себе особняк на Пятой авеню. Однако, по иронии судьбы, многие истории и персонажи, выбранные корпорацией «Дисней» за их культурную респектабельность, столь же мрачны и буйны. Оригинальная «Алиса в Стране чудес» – это символическое и сюрреалистическое произведение добродушного, но извращенного гения. Марк Твен был атеистом и порнографом, а его великое произведение, «Приключения Гекльберри Финна», – это кошмарное детство, столкнувшееся с американской социальной реальностью. В этом свете эстетику мультипликационной адаптации можно понимать как тоталитарную по своей природе.

Очевидно, что мало кто из детей, катающихся по «Чайной чашке Безумного Шляпника», читали или вообще будут читать «Алису в Стране чудес», не говоря уже о книгах Марка Твена. Большинство из них узнают историю Алисы только из диснеевского фильма, если вообще узнают. Это предполагает разделение на две онтологические степени между посетителем Диснейленда и культурными артефактами, которые, как предполагается, он ценит во время своего визита. Аттракцион «Чашка Безумного Шляпника» является символом диснеевского мультфильма, который сам по себе представляет собой нечто большее. Это радикальная редукция формы и содержания тонкого произведения, созданного на основе английского языка. И даже для взрослого, смутно помнящего чтение оригинальной «Алисы в Стране чудес» и чья сложная реакция на это мощное символическое произведение давно уже вошла в психические конструкции его жизни, предлагаемое здесь не вызывает резонанса с оригинальным произведением, а принимается лишь сентиментальным компактным изложением того, что само по себе и так уже является ложью.

Мы обнаруживаем этот радикальный процесс редукции и в отношении природы исторической реальности. Жизнь и образ жизни работорговцев в Америке на реке Миссисипи в XIX-м веке сжаты в технологически точную пяти– или десятиминутную поездку на пароходе по реке игрушечного масштаба. Посредником между нами и всем этим реальным историческим опытом писателя Марка Твена, автора «Жизни на Миссисипи», теперь является лишь название этого парохода. Пиратство в открытом море, полтора века подавления европейского торгово-коммерческого развития, становится движущей диорамой всех сцен и ситуаций из пиратских фильмов, снятых Голливудом в 30-х и 40-х годах. Когда на территории комплекса в одной из его многочисленных антикварных лавок посетителю предлагают приобрести, скажем, пиратскую шляпу, то павловский процесс символического переноса условного рефлекса к стадии конечного потребителя, можно сказать, завершен.

Идеальным клиентом Диснейленда можно считать того, кто реагирует на процесс символической манипуляции, предлагающий ему кульминационное и квинтэссенциальное чувство в момент покупки.

В Диснейленде предлагают свои шоу и выставки следующие корпорации: Монсанто-Кемикэл-Ко, Белл-Телефон, Дженерал-электрик и Кока-Кола. Среди других заметных корпоративных представительств: Макдоннел-Эркрафт, Гудйир, Карнейшн-Милк, Санкист, Истмэн-Кодак, Апджон-Фармасеутикэлз, Иншурэнс-Компани-оф-Норт-Америкэн, Юнайтед-Эр-Лайнз, и Бэнк-оф-Америка.

Очевидно, не обошлось здесь и без политических влияний. Диснейленд предлагает технику сокращенного, упрощенного представления культуры для масс, бездумное удовольствие, подобное электрическому разряду, которое одновременно настаивает на глубокой психологической связи получателя с историей, языком и литературой его страны. В грядущую эпоху жестко управляемых масс в перенаселенном мире эта техника может оказаться чрезвычайно полезной как в качестве замены образования, так и, в конечном итоге, в качестве замены опыта. Сегодня невозможно посетить Диснейленд, не заметив его настоящего достижения, которым является управление потоками посетителей. Сцепленные открытые фургоны, буксируемые тракторами, собирают клиентов в различных точках парковок и высаживают их у входа в парк. Этот луна-парк, кажется, просто создан для того, чтобы вместить бесконечное количество посетителей на своей ограниченной территории благодаря своей способности одновременно предлагать огромное разнообразие развлечений, включая не только стационарные аттракционы, выставки, рестораны и магазины, но и специальные парады, церемонии поднятия и спуска флагов, концерты оркестров и тому подобное. (В рождественское время жители Главной улицы в костюмах той эпохи поют рождественские колядки у подножия большого вечнозеленого дерева без запаха, чьи прорезиненные иголки пружинят при прикосновении.) Перед основными аттракционами расположены лабиринты из загонов, предназначенные для размещения большого количества людей, ожидающих посадки, посадки или входа. Перед главными аттракционами расположены лабиринты залов ожидания, служащих для размещения большого количества людей, ожидающих погрузки, посадки или входа.

Охранники, смотрители, гиды и другие сотрудники, включая персонажей Диснея в костюмах с крупными головами, присутствуют в изобилии. Сотрудники службы безопасности в штатском моментально появляются в любом месте большого скопления людей с рациями. Проблемы массового входа и выхода, кажется, решены здесь до такой степени, что вызвали бы восхищение у офицера транспортной службы СС.

Поражает количество взрослых посетителей Диснейленда без маленьких детей. Также бросается в глаза непропорционально малое количество чернокожих, мексиканцев, возможно, потому что день в Диснейленде стоит дорого. Здесь совершенно отсутствуют длинноволосые юноши, бритоголовые, хиппи, девушки в мини-юбках, цыгане, мотоциклисты, в такой степени, что возникает подозрение, что Диснейленд отказывает во входе тем, кто ему не нравится. Эта мысль пришла в голову Линде Миндиш, когда Дейл въехал на парковку луна-парка. День был туманным, и смог очерчивал очертания солнца. Когда мы припарковались и сели в минипоезд, буксируемый автотягачом, опрятная девушка-кондуктор посмотрела на меня с тем, что мне показалось сожалением. Её предвидение моей судьбы конфликтовало с естественным влечением, испытываем ею к моим длинным патлам и имиджу «ложил я на всех». Линда, очевидно, ещё не решила, радоваться ей или огорчиться тому, что меня могут не пропустить внутрь. Вряд ли она рассчитывала, что я просто тихо уйду.

Я решил, что если меня начнут мурыжить, то прорвусь сквозь очередь и перепрыгну через турникет. Пока Дейл покупал билеты, я заметил многозначительные взгляды между билетёром и вахтёром. Затем один из них направился ко мне, но Дейл перехватил его и вкратце пояснил ему, что я, и вправду, фрик, но что он, мол, берет на себя всю ответственность. Мы предъявили наши билеты, после чего меня опасливо, словно иностранца, проходящего таможню, пропустили в Диснейленд.

Мы с Линдой и Дейлом быстро шагали по Главной улице Диснейленда. Мы миновали гужевой трамвай, старинный двухэтажный автобус. Затем миновали галерею одноцентовых мувиол с флип-картами Чарли Чаплина – гигантские музыкальные шкафы, воспроизводящие звуки целого оркестра. Потом мы прошли мимо аптеки, в зале которой подавали мороженое в красно-белую полоску. Люди сидели и улыбались на пивных лужайках без пива. Люди заполняли тротуары и улицу. Люди прогуливались мимо магазинов с эркерами. Люди глазели на меня.

– Как нам его найти? – спросил я Линду.

– Они будут в зоне «Туморроулэнд», – сказала она. – Это то, что ему больше всего нравится. На площади в конце Главной улицы мы проходим через ворота зоны «Туморроулэнд». Весь мир становится красочно современным. Линда ведет нас к «Ричфилд-Аутопиа».

Люди ждут посадки в бензиновые машинки аттракциона «Ричфилд-Аутопиа», гонке по треку, создающую у человека за рулем этой тачки иллюзию управления ею. Маленькие рычащие кабриолеты Аутопии скапливаются на остановке перед выездом на трек, приехавшие гонщики выпрыгивают из них, а ожидающие своей очереди на отведенных и пронумерованных местах, запрыгивают в свои них. Они проносятся мимо, воздух наполнен гулом игрушечных моторчиков. Линда указывает поверх ограды. Вон он. А рядом с ним Сэди, сидит прямо и горделиво. В игрушечной машинке. У неё целая книжка билетов. Она протягивает очередной билет кондуктору, и они не выходят. Селиг крепко держит руль, ожидая начала нового рейса. Его руки голые, на нем гавайская рубашка. Он невероятно стар. Его подбородок болтается вверх-вниз, губы шлепают друг о дружку, рот открывается– закрывается, и на его лице мелькают мгновения – то изумления, то воинственности, то изумления, то воинственности, в попеременных нервных спазмах. Он весь седой. Его руки дрожат, когда он сжимает руль. Сзади их догнала другая машинка, в которой засмеялся ребенок, и их седые головы, запрокинувшись, устремили взгляды в небеса, а потом, завиляв, помчались вперед, в Аутопию.

Мое сердце бешено заколотилось. Мне стало не хватать воздуха. Я понимал, что Дейл и Линда стоят по обе стороны от меня и внимательно наблюдают за мной.

– Я хочу поговорить с ним, Линда.

– По-прежнему хочешь?

– Очень.

Она была очень мрачна. Через несколько минут Селиг и Сэди снова появились в поле зрения и остановились. Сэди приготовила ещё один билет для контролера и на мгновение не услышала, как дочь зовет её.

– Мама! Мама!

Но машина снова рванула с места, Сэди оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, кто её позвал.

Было решено, что мы с Дейлом уединимся в тени террасы «Кока-Кола», пока Линда будет ждать своих родителей и готовить их к встрече со мной. Я чувствовала себя так, словно мы готовились к похоронам. На террасе как раз заканчивала выступление рок-группа. У музыкантов были короткие стрижки. Они помахали руками, и их сцена скрылась из виду под аплодисменты дам.

– Он впал в маразм, – сказал мне Дейл, пока мы сидели и ждали. – Она пыталась тебе это сказать. Здесь у него ничего не осталось, – добавил он, постукивая по виску.

Люди стояли в очереди за гамбургерами и кока-колой. На периферии моего зрения четко отпечатались все блуждающие следы этих надземных гонок и ракетных вращений, погружений подлодок и рыскающих машинок, срываний с места и торможений детских колясок, безжалостные траектории несущихся детей. Я сидел, сложа руки на груди, за пластиковым столиком кафе. В центре моего зрения, прямо на солнце, семья Миндишей готовилась к мобилизации. Затем Линда поманила пальчиком Дейла и тот отправился к ним на подкрепление.

Сэди Миндиш проявляла упрямство. Ей казалось, что если она подойдет ко мне ещё чуть ближе, то её постигнет ужасная болезнь или внезапная смерть. Постоянно поглядывая на меня, она продолжала песочить дочь. Линда сказала что-то Дейлу, и тот, взяв старушку за руку, стал увещевать её. Наконец Сэди вытянула руку и помахала ею в мою сторону. Адвокат стоял перед ней, чтобы заслонить меня от её взгляда.

Линда подошла к террасе, ведя с собой отца за локоть.

Я сидел напротив доктора Миндиша за оранжевым пластиковым столиком. Его дочь, присев на корточки рядом с ним, спросила, не хочет ли он шоколадно-молочный коктейль. Её колени в тоненьких чулках были бледны.

– Он просто обожает эти шоколадно-молочные коктейли, – объяснила она мне и гораздо громче снова спросила отца, не хочет ли он такого коктейля.

Я наклонился вперед, опираясь руками на колени, чтобы он меня увидел. Белки его глаз были бесцветны. Ему не мешало бы побриться. Кожа его лица была густо усеяна коричневыми пятнами и родинками, а седые его волосы поредели. Глаза его глубоко запали в возрастные глазницы, заплывшие жиром и дряблой кожей. Его челюсть ходила вверх-вниз, а губы смыкались-размыкаясь со звуком падения капель подтекающего крана. И все же в нем все ещё сохранились остатки былой грубой силы, которую я помнил.

– Хэлло, мистер Миндиш, – поздоровался я с ним. – Это я, Дэниел Айзексон, сын Пола и Рошель. Дэнни, помните?

Линда, присев рядом с ним, держала его за руку. Он пытался меня понять. Его голова шевелилась как голова черепахи, вылезающая из её панциря. Он улыбнулся и кивнул. Затем, когда он глянул мне в глаза, он постепенно начал замирать, пока даже пульсация лицевого нерва не прекратилась и он не перестал улыбаться. Меня аж затошнило от вида слез, выступивших из заложенных желтых уголков его глаз. Слезы потекли по его лицу.

– Дэнни?

– Все хорошо, папа, – утешала его Линда. Она гладила его руку, а затем начала плакать. – Все хорошо, папа.

– Это Дэнни?

На мгновение он словно вернулся к жизни. В изумлении он поднял свою большую, неуклюжую руку и коснулся ею моей щеки. Он нащупал мой загривок, притянул меня к себе, и наклонившись ко мне, коснулся моей макушки своими дрожащими губами.

Недавно в Хьюстоне, штат Техас, хирурги имплантировали новое сердце в тело 54-летнего автодилера, чье собственное сердце угрожало его жизни. Однако через две недели после операции его организм отторг свое новое сердце. В Бруклине чья-то семидесятилетняя бабушка, разведенка с острым кардиозаболеванием, получила донорское сердце семнадцатилетней девушки, погибшей всего за несколько часов до этого в автокатастрофе. Бабушка прожила всего три дня, прежде чем её организм отторг свое новое сердце. Отторжение донорского сердца – это проблема, поскольку организм атакует новое сердце как и любой инородный объект, который подвергается атаке антителами организма и потому разрушается. В Лос-Анджелесе молодая женщина, которая много лет была прикована к постели и имела голубой цвет кожи, получила сердце восемнадцатилетнего баскетболиста всего через несколько минут после его смерти от кровоизлияния в мозг. Два дня спустя, розовая и прекрасная на подушках, она улыбалась фотографам. Через неделю она уже ходила, а через полгода вышла замуж за молодого врача, который проходил интернатуру в её отделении. Однако не прожив и года она умерла от отторжения своего нового сердца. Врачам ещё многое следует изучить, чтобы понять причины, почему мы отторгаем свои сердца. Да, врачам ещё многому предстоит научиться. Пожилой лавочник с Дилэнси-стрит получил новое сердце в клинике «Маунт-Синай» и отверг его лишь через несколько минут после того, как очнулся после операции. Этот процесс называется эжекцией сердца. Чернокожий почтальон из Питтсбурга, штат Огайо, получил сердце белого рабочего-металлурга, погибшего в драке в баре, но не пережил операции. Этот процесс называется дежекцией сердца. Медицинской науке ещё многому предстоит научиться.

В Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, врачи установили новый клапан в аппарат для перекачивания крови. Аппарат отторг новый клапан, и пациент, подключенный к аппарату, умер.

Возникли вопросы насчет табличек. Люди были в замешательстве. Все толпились вокруг, а мы сидели на чьем-то старом столе, ожидая указаний. Мистер Фишер высадил нас и сказал, что вернется. Люди стояли на коленях на полу и рисовали таблички кистями. Магазин был пуст. Какой-то дядька пилил доски и складывал их у стены. Затем у двери поднялся шум, кто-то зааплодировал, и двое дядек ворвались внутрь, смеясь, и бросили посреди пола стопки больших картонных табличек с фотографиями наших родителей. Мы с Сьюзен сели на стол, скрестив ноги, лицом друг к другу, пытаясь создать хоть какую-то крепость против происходящего. Время от времени кто-то входил, и мы, не глядя, понимали, что нас оценивают. В этом шуме кое-что было слышно очень отчетливо. «Это они? Эти бедные дети.»

Мы знали, что тот, кто это сказал, не был из нашего ближайшего окружения. Люди, которые нас знали, считали нас непредсказуемыми и взыскательными. Перед каждым представлением мы вдруг решали, что хотим молочного коктейля или гамбургеров. Однажды Сьюзен настояла на куриной лапше чоу-мейн. Мы шантажировали любого, кто совершал ошибку, подружившись с нами. Мы всегда представляли собой угрозу. Отказываясь сотрудничать, мы могли сорвать самые лучшие планы. Наши публичные выступления были просто захватывающими. Нашим образом был образ двух славных воспитанных деток. Те же, кто были близки к нам, знали правду.

Фишеры нас очень недолюбливали.

Они постоянно торопили нас на митинги и собрания, торопили нас с ужином, а потому мы их ненавидели. Они жили в большом доме, а у нас было две комнаты на третьем этаже. Миссис Фишер оставляла там старый пылесос, чтобы мы могли поддерживать чистоту полов. Для грязного белья был мешок; когда он наполнялся, мы относили его в подвал. Иногда мы находили на кроватях новую одежду из дисконтной лавки «Александер». Наш распорядок дня был на доске объявлений в кухне. Их дом, темный особняк в стиле Тюдор, находился далеко от улицы; вся территория была окружена высокими живыми изгородями. Мы часто смотрели сквозь эту изгородь, но видели там только следующий дом в стиле Тюдор. Мы ездили в частную школу на универсале, и универсал привозил нас домой. У нас не было друзей.

Однажды мы спрятались в подвале за масляной горелкой. Мы пробыли там весь день и пропустили митинг. У меня начали расти волосы вокруг пениса, и я показал это Сьюзен. Мы некоторое время говорили об этом. Сьюзен читала «Зачарованный сад». Я задремал. Мы слышали, как телефон наверху звонил каждые несколько минут. Наконец мы проголодались и поднялись наверх. Было уже десять часов вечера. Галстук мистера Фишера был стянут вниз, воротник расстегнут, а кончики воротника подняты. Он стал орать на нас. Миссис Фишер, вся бледная, постоянно прикуривала сигареты и почти сразу же тушила их в пепельнице. Это была худая блондинка с выпученными глазами. – Вы думаете, мы делаем это для своего здоровья?! – орал мистер Фишер. – Вы, гадкие дети! Это все ваши родители! Вы, жалкие сорванцы! – И вот однажды, когда пришло время нашего визита в тюрьму, нас никто не отвез туда.

Затем к ним в дом пришел Джейкоб Эшер. Мы уже давненько его не видели. Он отвез нас обратно в детский суд судьи Гринблатта, и судья забрал нас из-под опеки Фишеров. – Больше так нельзя, – сказал он, указывая пальцем на Эшера. Старый адвокат горько рассмеялся и покачал головой.

Что тут ещё скажешь?

ВАША КАРЬЕРА В ЭЛЕКТРИЧЕСТВЕ

Электричество – это форма энергии. Электроэнергия вырабатывается различными источниками энергии, приводимыми в действие водой, паром или атомным делением. Ведущими странами-производителями электроэнергии являются США (987 432 000 киловатт-часов в год) и СССР (379 096 000 кВтч в год). Теория электричества гласит, что атомы теряют или приобретают электроны и потому становятся положительно или отрицательно заряженными. Заряженный атом называется ионом.

«Видимо, вы считаете, что я не способен провести эту электроказнь. Я знаю, что для этого здесь есть вы. И всегда были. Но я докажу вам, что я тоже могу провести электроказнь.»

Первым они привели на казнь моего папу. Они справедливо полагали, что моя мама сильнее его. Необходимо было учесть все факторы. Они хотели, чтобы все прошло без излишних хлопот. Они хотели, чтобы все прошло гладко. Казнь людей – неприятная работа, и они хотели сделать это быстро. У него были слабые ноги. Его нужно было поддерживать. Глаза у него были красные от слез, но он был обессилен, и теперь они высохли. На нем были тапочки, серые брюки и свободная рубашка с закатанными рукавами. Круглая область на макушке была выбрита. Правая штанина была разрезана ножницами.

В комнате с ним находилось несколько человек: начальник тюрьмы, палач, три надзирателя, раввин, два врача и три репортера, выбранные по жребию для представления прессы. Один репортер был из «Гералд-Трибюн», второй из «Ассошиэйтед-Пресс», а третий из «Ньюз». Руки у папы дрожали, дыхание было учащенным и поверхностным. Ему сообщили, что в камере смертников будет телефон с прямой связью с Вашингтоном. Он не стал искать его, когда вошел в комнату. Он не подал никаких знаков, свидетельствующих о присутствии кого-либо из присутствующих. Им пришлось помочь ему сесть на электростул, осторожно опустив его туда как инвалида. Когда он сел, его дыхание участилось. Он закрыл глаза, сцепив руки на коленях.

Ничего ему не удалось. Ни одна из его идей никого не сплотила. Мир не вспыхнул революцией. Видимо, вопрос смягчения приговора, дающий им шанс на жизнь, полностью зависел от качества, доброй воли и манер людей, борющихся за них, а его высокая идея, видимо, была дискредитирована как политическая махинация. Словно бы случилось какое-то грандиозное сложение ассоциативной вины – мало того, что суд признал Айзексонов виновными благодаря их сторонникам, борющимся за их оправдание, так ещё и последние были опорочены, благодаря своей борьбе за Айзексонов. Истина была невосстановима. Накануне оглашения своего решения по петиции Айзексонов касательно их помилования Президент США вызвал к себе Генпрокурора США и, якобы, тот сказал ему: «Мистер Президент, эту парочку во что бы то ни стало необходимо поджарить».

Руки моего отца подняли и развели по бокам, а его запястья привязали к деревянным подлокотникам электростула, каркас которого также деревянный, хотя над его спинкой возвышается один металлический кронштейн, а его ножки прикреплены к бетонному полу ещё несколькими металлическими уголками. К этим ножкам электростула кожаными ремнями пристегнули лодыжки отца. Одним ремнем были стянуты его колени, вторым перетянута его грудь, а третьим, как филактерией, перетянута его голова. Один надзиратель осторожно снял с него очки, сложил их и отложил в сторону. Подошел другой надзиратель, окунул пальцы в банку и круговыми движениями нанес клейкую и электропроводную пасту на выбритое место на голове моего отца, затем опустился на колени и сделал то же самое с выбритым местом на икре, куда после этого были закреплены электроды.

Электричество течет по цепям. Если электроцепь разомкнута или незакорочена, то протекание в ней электротока невозможно. В процессе электроказни цепь должна быть замкнута, или, проще говоря, закорочена человеческой плотью. В момент, когда капюшон опустился на лицо отца, его губы были прикушены и он изо всех сил сдерживался, чтобы не закричать. Капюшон из черной кожи был предложен ему, якобы, в знак уважения к праву на неприкосновенность частной жизни в момент смерти. Однако не исключено, что этот капюшон надевался на голову казненному, чтобы избавить свидетелей от зрелища того эффекта как на мускулатуру и цвет его лица, так и на органы его лица, языка и глаз, который оказывал на них электроток напряжением в 2500 вольт. Руки моего отца вцепились в деревянные подлокотники электростула так сильно, что казалось, они могут раскрошить их в опилки. Этот стул должен был убивать его, но в этот момент он был его единственной опорой. Палач занял свое место за защитной стеной в своего рода нише. На стене этой ниши был большой ручной вилкообразный рубильник, который включался из верхнего положения в нижнее. Палач смотрел через стеклянную панель и следил за тем, как надзиратель наблюдает за моим отцом. Подождав ещё немного дольше, надзиратель повернулся к стеклянной панели и кивнул. Палач сорвал рубильник. Мой отец врезался в свои ремни с такой силой словно его сбил поезд. Он дергался взад-вперед, щелкая как хлыст. Кожаные ремни скрипели и визжали. С головы отца повалил столб дыма. Ужасный запах горящей плоти, экскрементов и мочи наполнил камеру смертников. Большинство свидетелей отвернулись. На цементном полу под стулом скопилась лужа мочи.

Когда электричество отключили, окоченевшее тело моего отца внезапно обмякло на своем стуле, и, возможно, свидетелям пришло в голову, что то, что они приняли за дрожащие, судорожные движения его жизни, длившиеся неведомо сколько секунд, на самом деле было картиной электротока, обычно невидимого при его движении в поле сопротивления.

Спустя несколько минут после того, как тело отца вынесли на носилках, пол помыли, замаскировав органический душок смерти аммиачным ароматом моющего средства, в камеру привели мою маму. На ней были серая, бесформенная тюремная роба и тканные тапочки. Она знала, что отец уже мертв. На её лице была тщательно выверенная ироничная улыбка. Она спокойно сверлила взглядом каждого из присутствующих до тех пор, пока тот, сдаваясь, не прятал глаза. Кое-кто из них, чуя приближающийся к нему взгляд, заранее отводил глаза. Затем взгляд моей мамы остановился на тюремном раввине. Это был тот самый тип, от услуг которого она отказывалась последние сорок восемь часов. – Я не хочу видеть его здесь, – заявила она. Раввин в талите и ермолке направился к двери. Прежде чем он ушел, моя мама крикнула ему вслед: «Пусть этот день станет бар-мицвой для моего сына. Пусть наша смерть станет его бар-мицвой.» Позже раввин сказал, что не расслышал этого замечания, мол, её голос в тот момент был не очень-то громок.