Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Было бы хорошо, если бы твоей сестрёнке удалось добавить сюда свой плакат, – говорит Стернлихт. – Хорошо для неё. Мы бы пришпандорили его к нам на стену, правда, Бэби? А она, сделав это, покончила бы с этим. Всё имеет своё значение и каждый поступочек меняет мир.

– Она что-нибудь говорила тебе о своих трастовых бабках? – спрашиваю я.

– Ну да.

– А о своем Фонде Революции?

– Ну да.

– Что ты думаешь об этой идее?

Стернлихт улыбается. Он осушает стакан молока, оставивший кольцо на полу, и утирает губы. – Я сказал твоей сестренке, что если бы у неё были все эти бабки, чтобы внести их или в залоговый фонд, или на бесплатный университет, или на ещё какую-то полезную хренотень, то я бы изменил любое своё мнение об Айзексонах и охотно стал бы бенефициаром её Фонда. Я же, мать мою, никогда не обещал быть праведным. Я сказал ей, что если кто-то даёт бабло для Движения, то мне наплевать от кого, хоть даже от Роналда Рейгана. Я сказал ей, что ради тридцати пяти штук баксов на кости для супа в котелках работяг я готов целовать жопу каждого мусора города «Ну-Йоук». Вот что я сказал ей. Тебя устраивает мой ответ?

– Вполне.

– Хотя из всех твоих вопросов, – говорит Арти, – это был именно тот, который тебе не стоило задавать.

– Наверное, – признаю я.

– И к тому же я был к тебе весьма терпим.

– Знаю.

– Как ты вышел на меня? Кто тебя навел?

– Сьюзен написала твоё имя на тубусе, в котором лежал её плакат.

Я снова вспоминаю фразу Сьюзен: «ОНИ ПО-ПРЕЖНЕМУ ДРЮЧАТ НАС»

Этими «Они» она считала не наших родителей Айзексонов. В отличие от меня. Она же первоначально обвиняла кого угодно, кроме них, ну а теперь – «Новых левых», которым на Айзексонов наплевать, и раз они не могут с ними сладить, то винить больше вроде как и некого.

«РУБИ ФИШКУ. ГУДБАЙ, ДЭНИЕЛ.»

Позже Стернлихт и Бэйби пригласили меня на крышу подышать свежим воздухом. Мы покурили травку и они спели мне песню там, на закопченной крыше, пропахшей спертым воздухом и смолой, в душной, жаркой и беззвёздной ночи. От света уличных фонарей мне стало казаться, будто я на жаровне. Песня называлась «На чьей ты стороне».

В округе Харлан говорят, что

Нейтральных нет тут

Ты либо профсоюзник,

Либо бандит Джей. Эйч. Блэра.

О, пролетарии, потерпите ли вы это?

О, скажите мне, неужто сможете?

Будешь ли ты голимым штрейкбрехером?

Иль будешь мужиком.

На чьей ты стороне?

На чьей ты стороне?

На ЧЬЕЙ ты стороне?

НА ЧЬЕЙ ТЫ СТОРОНЕ?

В заключение они хором спели припев мне прямо в лицо и дружно заржали, а я вернулся домой, вновь познакомившись с беспощадным радикальным темпераментом.

В сентябре 1967 года Дэниел Ай. Луин написал письмо своему отчиму, Роберту Луину, профессору права. У меня не осталось копии этого постыдного письма и я надеюсь, что отчим не сдал его в архив. Арти Стернлихт, считай это моей просьбой о прощении.

Оставь это место для ответного письма моего отчима:

4 октября 1967 г.

Дорогой Дэн,

Извини, что мне потребовалось так много времени, чтобы ответить на твое письмо. Ты задал мне интересное домашнее задание. Я не буду приводить тебе прецеденты, но представляется крайне маловероятным, что суд одобрит закрытие этого траста, если Сьюзен подаст соответствующее ходатайство, находясь под наблюдением психиатра. Хотя в этом году она достигает совершеннолетия, мы с Лиз остаёмся её опекунами до её выздоровления.

Однако, как ты знаешь, ты имеешь право с момента твоего двадцатипятилетия получить свою пропорциональную долю уставного капитала. Болезнь Сьюзен на это не влияет. Если бы ты решил стать её опекуном вместо нас, то мог бы обратиться в суд с таким заявлением. Исходя из того, что ты – родной брат Сьюзен и, вероятно, лучше, чем мы, распорядишься её долей в её интересах, то ты мог бы добиться положительного решения суда, а я, конечно, не стану оспаривать твое заявление.

Впрочем, есть ещё одно исключение. Некое третье лицо может иметь основания для иска от имени Сьюзен, утверждая, что её психическое здоровье улучшится, если она возьмёт под контроль свою долю в фонде. Я не могу предсказать, насколько успешным будет этот иск, но если предположить, что «Фонд Айзексонов», сформированный из её трастовых средств, окажет благотворное влияние на её состояние, то суд, вероятно, мог бы счесть этот аргумент обоснованным.

Излишне говорить, что твои вопросы меня заинтриговали. Что ты выяснил? Я, как и ваша мачеха, не припоминаем, чтобы Сьюзен упоминала какого-то Арти Стернлихта. Конечно, был период в месяц или шесть недель, когда она не ходила на занятия и неизвестно, что она делала в это время, куда ходила и с кем виделась. В любом случае, меня воодушевляет ход твоих мыслей, в частности твое намерение освободить меня от ответственности за твою долю в трастовом фонде. Пожалуйста, дай нам знать, что тебя волнует.

С любовью от нас обоих,

Папа

На этом завершается эта часть моего повествования. Интересно отметить, помимо всего прочего, ощутимое отеческое давление в письме Роберта Луина, который хочет закалить меня чувством ответственности. Это пресловутая американо-пуританская идея. В ней слияние еврея и американца, которые оба являются наследниками древних мореплавателей: лучше всего бороздить море, имея свинец в своём киле. Поэтому такое поведение моего отчима-юриста совсем не случайно, как и его преклонение перед американским правоохранением – институтом, постоянно терпящим неудачи, но который он неизменно любит как непослушный ребёнок, который любить свою маму никогда не перестанет, закалённый своей ответственностью перед ней.

Пока мои родители сидели в тюрьме в ожидании суда, Генерал Армий США Даглас МакАртур, произвевший столь неизгладимое впечатление своей трубкой из стержня кукурузного початка, очками-авиаторами и лихой формой своей пилотки, был отозван на родину. Он пытался проводить политику, противоречащую политике Вашингтона, и вёл пропаганду против собственного Главнокомандующего. За своё неповиновение, своё неандертальское эго и общую неспособность чётко подчиняться приказам капитана-любителя артиллерии, он был смещен с поста Верховного главнокомандующего Всем-на-свете и отправлен домой, где ему устроили бурный приём. Америка не забыла своего героя. В Вашингтоне, в Нью-Йорке, улицы были заполнены кричащими, визжащими верующими. Прошли парады. Было сделано сентиментальное обращение к обеим палатам Конгресса. Поговаривали об импичменте президента. Говорили о кандидатуре Макартура в президенты. Я смотрел эти непристойности по новому волшебному телевизору тёти Фриды днём, когда она была в своём магазине и не могла сказать мне, чтобы я не тратила электроэнергию. Макартур был ближе к свержению правительства США, чем кто-либо другой в наше время. Его прославляла вся страна. Я заметил, что он зачёсывал волосы на макушку, чтобы скрыть лысину. Как страна могла доверять человеку с таким жалким тщеславием? Я начал сомневаться, был ли он таким уж хорошим генералом. Что такое хороший генерал вообще? Каковы критерии? Ночью мы с Сьюзен спали в одной кровати, кровати тёти Фриды, пока она спала на диване в гостиной. Это было не самое лучшее расположение. Под простынёй была резиновая пеленка. Сьюзен регрессировала и не могла проснуться, чтобы сходить в туалет. Среди ночи поток мочи мягко хлынул по моей пижаме. Я проснулся в предрассветном тумане мочи.

Я был совершенно одинок. Это было ощущение пустоты в груди. Я вспомнил радость поездок в центр города на метро с мамой и папой, сидящими по обе стороны от меня. Мы собирались послушать Нью-Йоркский филармонический оркестр в концерте в театре «Рокси». Там также показывали фильм в цветном формате. В другой раз меня отвезли в театр «Стэнли» на 8-й авеню, рядом с 42-й улицей, и мы посмотрели пьесу «Александр Невский». Что ж это за жизнь наступила, думаю я, лежа ныне в этой затхлой ненавистной бруклинской кровати тёти Фриды рядом с моей мочегонной сестричкой и с нетерпением дожидаясь следующего дня и, возможно, очередного сентиментального выступления убойного генерала.

Прослеживая хронологию, я полагаю, что этот период у Фриды совпадает с первым из последующих обвинительных заключений правительства. Всего их было три, поскольку прокурор США и ФБР постепенно совершенствовали сценарий. Сначала было восемь явных действий. Потом девять явных действий. И наконец ДЕСЯТЬ ЯВНЫХ ДЕЙСТВИЙ.

ПОДЖАРИВАНИЕ, пьеса в десяти явных действиях

Понедельник, 5-е

Привет, мой дражайший Дэнни, что ты думаешь о Бруклине? Интересно ли тебе там? Ты уже завёл там друзей? Я знаю, тебе, наверное, скучно без школы, мой милый, но всё это – разлука и нарушение привычного распорядка – лишь временно. А пока попроси тётю Фриду отвести тебя в библиотеку и принести побольше книг. Мистер Эшер, «дядя Джейкоб», пытается устроить тебя в тамошнюю школу, но это может занять ещё несколько дней. Моя же любимая малышка Сьюзен пойдёт в детский сад.

Слушай, моя дорогая, у меня для тебя сюрприз: «дядя Джейкоб» привезёт каждому из вас подарок от нас. Надеюсь, тебе понравится. Мы с твоим отцом в своих письмах обсуждали, что мы тебе подарим, и попросили его принести подарок из магазина. Это для того, чтобы тебе не было так одиноко, ведь это от нас, ну и так, для веселого досуга!

Напиши мне ещё, мой милый ангелочек, мне так понравилось твоё письмо. Расскажи, о чём ты думаешь. Ты для меня такое утешение!

И, пожалуйста, не беспокойся о нас! Мы все скучаем друг по другу, но сотрудничай с твоей тётей и заботься о твоей сестре – я знаю, ты делаешь это без моей просьбы, моя дорогая, – и, не успеешь оглянуться, как мы снова будем вместе.

С огромной любовью,

Твоя «мамуля».

Подарков было два: набор «Строитель», который мне уже надоел, и альбом для рисования с пачкой цветных карандашей. Меня встревожил тон её письма. Мне было досадно, что в нём не было никакой конкретной информации. Сьюзен получила в подарок оловянный чайный набор, цветную книгу-раскраску и мелки. Мне пришлось играть с ней в домик – бесконечную, отвлекающую игру, которая всегда начиналась с того, что мы садились завтракать перед чайным набором. Она была мамой, а я – папой. После завтрака мы рисовали картинки в своем доме. Мне становилось всё труднее дышать в квартире тёти Фриды, поскольку она держала окна запертыми. Когда пришёл Эшер с подарками, он попытался открыть окно в гостиной, но не смог. В квартире было темно и душно. Мне всё труднее было спать. Я посмотрел по телевизору фильм о тюрьме в 1930-х годах, где узник тряс решетку своей камеры, крича: – Невиноватый я! Слышите! Невиноватый!», разражаясь рыданиями, поскольку рядом все равно не было никого, кто мог бы услышать его, а потому он сползает на пол, по-прежнему держась за решетку двери своей камеры. После этого всю ночь в моем сне мои родители словно лошадки в игрушечной карусели взбирались и сваливались по решетке – схватившись за неё руками, они подтягивались вверх и сползали вниз.

В качестве трех стен нашего домика Сьюзен использовала подушки с дивана тёти Фриды, а для четвёртой мы перетащили кресло. При этом мы нечаянно наступили на мелки и втоптали их в ковёр. А ещё я забыл убрать свой набор «Строитель» и тётя Фрида чуть было не упала, наступив на винты в тёмном коридоре, которые под её ногой поехали и поцарапали пол.

Будучи неряшливой, она была ужасно щепетильна и не терпела, когда в её пыльном доме что-то переставляли. Стоило мне попробовать почитать газету в её кондитерской, как тут же она заорала, чтоб я не вздумал взять её с прилавка. Мол, если я помну её, то как она её продаст? Тогда научился тырить у неё газеты, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь о родителях. Соседские дети постоянно тырили у неё что-то. Стоило ей только отвернуться. Или когда свет бил в стекла её очков. Я мог бы ей помочь, но она не просила моей помощи. На полках её лавки я обнаружил такую же раскраску, как у Сьюзен, и такой же альбом для рисования с пачкой цветных карандашей, как у меня. Я понял, что точно такими же были подарки Эшера, и что он, видимо, купил их у тети Фриды. Стыренные у неё газеты я бросал в мусорник. У меня часто случались приступы затрудненного дыхания. Это меня пугало. Я обнаружил, что когда я бегал кругом, вращая руками как лопастями ветряка, то мне на мгновение становилось легче дышать. Правда, при этом я опрокинул и разбил торшер. Я не мог завести друзей по соседству, поскольку был родственником тёти Фриды, которая была нетерпима к детям и потому презираема ими. Она запретила мне рассказывать о себе хоть слово, кроме того, что я – её племянник. Хотя как-то раз Сьюзен все же проболталась одной своей сверстнице о том, что наши родители в тюрьме. Ведь это был район представителей низшей части среднего класса, среди которых было предостаточно небогатых, но толковых людей. Как-то раз просочилось известие о том, что в Корее пропал без вести чей-то старший брат. Случались такие инциденты.

Я обнаружил, что, когда мне трудно дышалось, я становился неистово активным. Я не говорил, орал. Я не ходил, бегал. Я просто не мог усидеть на месте. Тогда я придумал игру в шпионство за тётей Фридой. Я подглядывал за ней в ванной через замочную скважину. Когда она по дороге на работу спускалась по лестнице на три пролёта, я следовал за ней одним пролётом выше. Я тырил конфеты с её прилавка. Я запомнил номер телефонной будки в её лавке, а потом стал звонить на него с её домашнего телефона. Когда она снимала там трубку, то я бросал свою. Мы со Сьюзен занимались акробатикой на кровати. Сначала я поднимал её на вытянутой руке над своей головой. Потом я вывешивал её вниз головой за пределы кровати, а она радостно визжала. Потом мы прыгали на кровати как на батуте.

В этом времени нет ничего ценного для меня. Мне теперь жаль тётю Фриду, которая была всего лишь ограниченной женщиной, чрезмерно измученной своим братом Полом, его какающими и писающими детьми и жалким существованием, которое она вынуждена была влачить. Она не была злой, невротичной, эгоистичной, бесчувственной или скупой. Она просто была ограниченной. Мы продержались, или она продержалась, пять недель. Мы так и не добрались до школы в Бруклине. За эти пять недель никаких проблесков надежды. Если бы она поныне была жива, я бы не пошёл встретиться с ней, поскольку ничего стоящего сообщить мне она все равно не смогла бы.

Каждый вечер на ужин у нас были макароны-рожки с творогом. Когда Эшер переводил нас в Приют, тетя Фрида божилась, что она не в состоянии выносить нас ни финансово, ни физически, хотя это было лишь полуправдой. Однажды я спалился, шпионя за ней в уборной: её глаза зажмурены, голова запрокинута назад, зубы оскалены, а сама она сидела на унитазе, спустив панталоны на колени и выгнув спину в экстазе дефекации, и тут что-то со звуком падающего булыжника рухнуло в воду под ней. В тот же миг я стукнулся затылком о дверную ручку и неплотно притворенная дверь медленно открылась. Тетя Фрида никогда мне не простит этого.

Я совсем не помню нашего переезда в Приют Бронкса. Наверное, нас отвез туда Эшер. Возможно, тетя Фрида тоже поехала, чтобы помочь. Возможно, было две поездки, одна для собеседований. Я помню какое-то собеседование. Странное это было время. Газеты постоянно полоскали моих родителей по пресс-релизам Министерства юстиции. Ни в одном заявлении Дж. Эдгара Гувера не было ни единого слова о презумпции невиновности. Создавался образ моего отца как искусного шпиона и как главаря шпионской шайки. В течение нескольких недель он становился всё более заметной фигурой при каждом обсуждении арестов шпионов. Доктор Миндиш изображался одним из тех, кто исполнял его приказы. Я начинал путаться во всем этом. Если мой папа был главарём шайки, то значит и я был в его шайке? Но если я был в его шайке, то почему не знал об этом, пока не прочитал об этом в газете? Был ли это тот самый Пол Айзексон, который был моим отцом? Если нет, то где тогда мой отец? Многие слова из газет были мне непонятны. Мне не хватало голоса отца, анализирующего, бесконечно анализирующего и разоблачающего ложь из газет, радио– и телеэфиров, мне не хватало его правды, его способности открыть мне истинный смысл того, что мне преподносили. Когда я получил от него письмо, оно было таким же не информативным и странным, как письмо от моей мамы. Это было совсем на него не похоже. Я пытался разобраться во всём так же, как обычно делал это он, но не мог. Я не мог вызвать к себе этот его дар. Его образ трансформировали в моих глазах, но его не было рядом, чтобы это прекратить. Раз его посадили в тюрьму, то, может, он был главарём шайки атомных шпионов. Мой разум всеми силами пытался как-то подладить мою жизнь и взаимоотношения с отцом под информацию прессы.

Именно мрачное лицо Эшера всегда возвращало меня в прошлое. Глядя на этого сверхобремененного человека, всё глубже и глубже увязающего в грузе ответственности за судьбы моих родителей, не могло быть никаких сомнений в семантике катастрофы. «Они дрючили нас». Каждое новое обвинение, выносимое Большим жюри, совершенствовало заговор, расширяло его, добавляло к нему явные действия, загоняло его всё глубже.

Я чувствовал себя виноватым. Трумэну пришлось дать комаду учёным разработать атомную супербомбу. Хотя Дж. Роберт Оппенгеймер работал над атомной бомбой, он выступал против разработки супербомбы и поэтому мог быть объявлен угрозой для безопасности. Хотя ему и нравилась атомная бомба, но ему не нравилась водородная, и поэтому его могли посчитать предателем.

САМИ В ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ

вместе с Фрэнни и Зои

У каждого мальчика была своя койка в армейской двухъярусной кровати с простынями цвета хаки, которые он должен был застилать каждое утро, тумбочка рядом с кроватью и рундук у её изножья, к которому должен был быть привязан мешок с грязным бельём. Нельзя было ничего клеить на стены, которые были облицованы коричневой кафельной плиткой. Полы были покрыты виниловой плиткой, также коричневой. Окна были тонированными ромбовидной штриховкой, похожей на проволочную сетку. Все поверхности были твёрдыми, и грохот часто стоял невообразимый. Чтобы угомонить нас он дул в свисток, от визга которого у меня отваливались уши. А по утрам он дул в свисток, чтобы разбудить нас. В палате всегда было тридцать-сорок мальчиков в возрасте от пяти до двенадцати лет. Они пытались распределить младших мальчиков по старшим, своего рода система «старший брат», но это не всегда работало. Некоторые дети там явно были больны: обычно считалось, что они умственно отсталые, но теперь я знаю, что по крайней мере двое из них были аутистами. Один из них никогда не уходил от своей койки добровольно. Если его поставили возле неё, то он стоял там до тех пор, пока кто-то не переведет его в другое место. Вот почему ему дали кличку «Тормозенок». Кто-то всегда должен был поставить Тормозенка в то место, где ему следовало быть в данный момент. Второй из них, смуглый маленький истерик, не говорил разборчивыми предложениями и не испытывал эмоций, которые имели бы хоть какое-то отношение к происходящему. У него была привычка бродить по ограничительным линиям спортзала, когда мы туда шли играть. То же касалось и наружной спортплощадки. Этот пацан бегал по периметру любой площадки, в которой мы находились, и после первых нескольких раз его даже не замечали. Он постоянно болтал сам с собой и бродил по ограничительным линиям. Всех подобных чудиков помещали в конец палаты. В противоположном конце палаты рядом со входом стояли койки для временных – мальчишек, которых помещали в Приют лишь на несколько дней или недель – они ночевали там у дверей. Поэтому создавалось впечатление, что вся иерархия питомцев Приюта состоит из центральной группы «крутых» и размытой периферии из «дебилов» и «временщиков». После первого месяца я перешел из временщиков в крутые.

Мы находились на третьем этаже Приюта. Секция для девочек была на втором. Иногда ночью я лежал после отбоя и в тёмной тишине слышал крики ярости моей сестры, доносящиеся сквозь стены.

Раз в одну неделю у нас были противопожарные учения. Раз в другую неделю у нас были противобомбовые учения. На первые мы выходили на тротуар. На вторые мы оставались внутри.

На первом этаже располагались офисы персонала, столовая и кухня. Четвёртый, последний этаж, был полностью занят внутренним спортзалом. Это учреждение называлось Детский социальный приют Восточного Бронкса, г. Нью-Йорк. Попечители: мэр города – Достопочтенный Уильям О’Дуайер, президент района Бронкс – достопочтенный Эдвард Дж. Флинн. Приют расположен недалеко от Тремонт-авеню, рядом с Кротона-парк, в группе муниципальных зданий.

Ежедневно автобус отвозил наших крутых в школу. Не знаю, почему их возили в одну государственную школу, а не в другую. Одна из них была в пешей доступности от Приюта, но почему-то мы в неё не ходили. Большая фиолетовая школа, в которую нас возили, находилась на столь же дальнем расстоянии от Приюта, (но в другом направлении), что и моя официальная фиолетовая госшкола №70. Эта новая школа не произвела на меня особого впечатления и ныне я не вспомню даже её номера. Никого там не волновало, занимаешься ты или нет. Это была старая школа с усталыми мрачными учителями и множеством чернокожих детей.

В Приюте главной спортивной игрой был софтбол, а общий спортивный уровень был очень высок. Питомцы были активны и играли хорошо. Лучшие игры проводились по воскресеньям. С утра мы все сидели по своим койкам в своих лучших нарядах, дожидаясь пока родственники, опекуны или кто-то ещё выведут нас наружу для проведения выходного дня. К полудню прояснялось, кого не выведут. На наружной спортплощадке или, если было холодно, в спортзале питомцы, разделившись на команды, затевали игру, которая, как правило, протекала безнадзорно. Эти воскресные игры проходили с ожесточением. Все бились как черти. Я тоже научился играть в эти воскресные игры. Кто-то обязательно рвал свои лучшие штаны, проехав юзом по бетону, или отрывал подошву своей обуви. Девчонки, смотревшие наши игры, болели за нс, и все мы вместе становились достаточно многочисленным и вполне самодостаточным сообществом, которое совсем не нуждалось в каких-то официальных лицах.

Большинство питомцев Приюта носили одежду не по размеру. Носки, закатанные по щиколотки. Цветастые платья старших сестёр. Штаны от благотворительного фонда «Гудвилл», которые приходилось подворачивать на талии и затыкать за пояс.

В столовой Приюта подавали тёплые франкфуртские сосиски из больших кастрюль с водой, покрытой янтарным соусом. Также там подавали овощной суп, молоко в четверть-литровых пакетах, кукурузу со сливками и картофельное пюре. Я никогда не забуду запах той столовой: тёплый, приятный, гораздо лучше, чем сама пища. Предполагаю, что это был запах овощного супа, который, постепенно вобрав в себя всё остальное, перебивал всё остальное. Я связываю этот запах с обнищанием. Я воспринимаю овощной суп символом лишения гражданских прав. Когда Филлис готовит овощной суп, она постоянно добавляет в него что-то, надеясь вернуть мне этот запах. Сама же она никогда к нему не прикасалась. Думаю, что мне ещё очень не хватет кафельных стен. А ещё высоких потолков со светильниками висящими на цепях и бордовых пластиковых подносов как в столовке.

Другим мощным запахом в Приюте был запах рвоты, которой там всегда было хоть пруд пруди. Питомцы постоянно испытывали тошноту и рвоту. Уборщик ходил везде со своей тележкой, большой метлой, совком и ведром опилок. Он посыпал рвотную лужу опилками, а когда она вся впитывалась, убирал липкую массу метлой и совком. Затем он вымывал пол раствором аммиака, который заглушал запах рвоты примерно на пять минут. Но до конца дня в помещении сохранялся слабый рвотный душок. В своей более слабой ипостаси он был таинственным и пугающим, этот запах внутренностей людских тел.

Возможно, именно этот запах рвоты как-то повлиял на овощной суп.

Некоторые из наших старших пацанов уже вступили в пору полового созревания, обнаружив на теле рост волос. Было много однополых противостояний. Один пацан любил дрочить прямо посреди комнаты, где все его видели. Однажды была попытка содомии. У нас постоянно случались жестокие стычки и кого-то из ребят заставали с ножом, который был запрещен. Наказанием служил моментальный удар по голове. Мистер Луинсон, начальник пацанов, не терпел никакого паскудства. На ночь приходил его помощник, мужик постарше по имени Клэнси, дряхлый, высохший беззубый алкаш, для которого эта работа была перевоспитанием. Клэнси ложился спать после нас.

Когда бы я не встречал Сьюзен, она вечно куда-то спешила, была на бегу, поскольку это было в те моменты, когда расписания уроков мальчишек и девочонок пересекались между собой. И каждый раз она цеплялась ко мне. Как то раз я вдруг осознал, что у неё день рождения, и рассказал об этом мистеру Луинсону, который написал записку начальнице девочек. За ужином перед ней поставили кекс с одной свечкой и девочки за её столом спели «С днём рожденья тебя». Но в тот день подарка у неё не было. Два дня спустя из тюрьмы пришла открытка, подписанная обоими родителями. Почерком мамы там было написано «С днём рождения, наша благословенная малышка! В следующий раз мы наверстаем упущенное. С любовью, твои мама и папа.» Сьюзен исполнилось пять лет. Поскольку она была ещё совсем маленькая, то можно было бы ожидать, что она станет для всех окружающих объектом любви, чем-то вроде семейного любимчика. Однако сама она разрушила эти ожидания. Она выглядела не привлекательной, а напуганной. Её волосы были чёрными от грязи, а голубые глаза запали глубоко в глазницы. Она была похожа на беженку. Однажды она укусила за руку свою начальницу и получила от неё пощёчину. В ответ она пнула начальницу ногой. Она была проблемой для своего окружения. И каждый раз, когда мы встречались в Приюте, она цеплялась за меня.

Однажды мистер Луинсон сказал мне спуститься вниз, в кабинет психолога. Психологом был мистер Гульельми. Он был моложе мистера Луинсона. Он работал в приюте неполный рабочий день. Он носил пиджак и галстук, а мистер Луинсон – только рубашку. На нём были блестящие коричневые ботинки на толстой подошве. Он разговаривал с каждым ребёнком раз в месяц по десять-пятнадцать минут.

– Проходи, Дэн, садись.

Психолог закурил сигарету и откинулся на спинку скрипящего деревянного вращающегося кресла. – Дэн, – сказал он, – мне нужна твоя помощь.

Дэниел пристально посмотрел на него.

– Я не знаю, что делать с твоей младшей сестрой. Мы пытаемся сделать все, чтобы она чувствовала себя как дома. Мы пытаемся подружиться с ней. Но она доставляет нам немало хлопот. Позвольте спросить: она устраивала истерики, когда вы ещё жили дома?

Дэниел помотал головой.

– Она плохо ест. Не даёт спать другим детям. Если кто-то ей что-то говорит или даже смотрит на неё не так, она начинает визжать. Она ни с кем не уживается.

Дэниел улыбнулся. Он не мог сдержаться.

Мистер Гульельми сказал: – Я спрашиваю тебя, что, по-твоему, нам следует делать.

– Просто она думает, что здесь тюрьма, – сказал Дэниел.

Психолог что-то записал. Затем наклонился вперёд. – Но это же глупо, – тихо сказал он. – На окнах нет решёток. На дверях нет замков. Она может выходить на площадку во время игр.

– Вы не разрешаете ей спать вместе со мной, – сказал Дэниел.

Психолог что-то записал. Затем он спросил: – И поэтому она думает, что она в тюрьме?

– В тюрьме людей держат порознь. Потом их казнят. – Дэниел снова не сдержал улыбки.

– Но погоди-ка. В тюрьме же так не происходит. Если человек совершает что-то плохое, его судят. Если его признают виновным, он отправляется в тюрьму на определённый срок, а потом выпускают. Их не казнят. Очень немногие совершают что-то настолько серьёзное, чтобы заслужить это.

– Просто наши родители в тюрьме, а их до сих пор не судят.

– Ну, это лишь формальность. Они ждут суда.

– Почему они не могут подождать дома с нами?

– Не знаю, Дэн, я не адвокат. Может быть, правительство опасается, что они попытаются сбежать.

– Значит, если бы оно не собиралось казнить их, то не боялось бы этого.

Психолог покачал головой. Он потушил сигарету. – Вы обсуждали это со Сьюзен?

– Нет, она стала бы плакать.

– Ты тоже хотел бы поспать вместе с ней?

– Нет, она писается во сне.

Психолог что-то записал. Он сказал: – Ну и что же нам делать? А что, если мы дадим вам больше времени проводить с ней днём. Это поможет?

Дэниел пожал плечами.

– Видишь ли, у нас здесь есть правила. У нас тут определённый распорядок поведения. Мальчики в одном отделении, а девочки в другом. Таковы правила.

– То есть как в тюрьме, – уточнил Дэниел с улыбкой.

– Дэниел, это детский приют Восточного Бронкса. Это не тюрьма! Эй, глянь-ка на меня, когда я с тобой говорю: я говорил тебе, что ты должен жить здесь?

– Нет.

– Нет. Я говорил Сьюзен, что она должна жить здесь?

– Нет.

– Нет! Тогда какая же это тюрьма? Твои родители попросили город, разрешить вам пожить здесь. Они попросили своего адвоката внести ваши имена в заявление. Ты что, хочешь сказать, что твои собственные родители отправили вас в тюрьму?

Дэниел пожал плечами. – Не знаю.

– Как это «Не знаю»! Разве мать с отцом могут отправить своих детей в тюрьму?

– Не знаю.

– «Не знаю»? Нет, они не могут. Ты же знаешь, что не могут.

Дэниел провёл пальцем по краю стола. Допустим, что письма, полученные им якобы от мамы и папы, в действительности были написаны ФБР, имитирующим их почерк. Или допустим, что ФБР заставило их сказать, что они хотят отправить своих детей в приют. Он не очень-то в это верил, но если это правда, то ему нужно быть начеку. Ведь, если это и вправду ФБРовцы отправили их с сестрой сюда, то у них на то была своя причина, которая могла заключаться именно в том, чтобы заставить их возненавидеть своих родителей, а затем, возможно, сфабриковать о них лживые сведения.

Эти коварные скрипичные пауки

Мистер Гульельми, обогнув свой стол, подошел к его фасаду и присел одним бедром на его краешек. – И потом, – сказал он, – если бы это была тюрьма, вам бы не позволили никаких развлечений. А вы ведь развлекаетесь, правда, Дэн?

Дэниел пожал плечами. – Да.

– Вы ведь заводите друзей?

Дэниел пожал плечами и лишь кивнул.

– Хорошо. Тебя что-то беспокоит, о чём ты хотел бы со мной поговорить?

– Нет.

– Ладно. Думаю, мы позволим Сьюзен кушать вместе с тобой. А перед сном, может быть, позволим тебе посидеть с ней несколько минут, пока она не заснёт. Давай попробуем, ладно?

– Ладно, – сказал Дэниел.

– Если бы у нас не было правил, Дэн, – сказал психолог, – мы бы не смогли работать. Ты же это понимаешь, правда? Нас слишком много, чтобы обойтись без правил.