Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

– Эй, Стернлихт, заткнись, мать твою!

– Эй, Арти, вали отсюда на хер!

– Стернлихт – отстой!

С улицы доносятся голоса. Стернлихт бросается к окну и вылезает на пожарную лестницу. Вскочив на перила, он поднимает кулак и орет: «ВСЕ В ЭТОМ КВАРТАЛЕ АРЕСТОВАНЫ!» Снаружи раздаётся регот толпы. Люди из комнаты дружно лезут на пожарную лестницу. Друзья со второго этажа обмениваются шутками с друзьями на тротуаре. Авеню-Би шумит. По её узкой проезжей части снуют машины, люди выходят из жилищ в жаркую ночь. В двух кварталах от сюда на площади «Томпкинс-сквер» находится парк, откуда доносятся импульсы энергии, состоящие из музыки, воплей и жара множества людей. Весь мир хлынул в Америку вдоль по Авеню-Би. В баре напротив многолюдно и Дэниел видит в его окне старую полированную отделку деревом, потускневшие зеркала и свет экрана телевизора. Внезапно он видит Нижний Ист-Сайд взглядом Стернлихта: это инкубатор, рыбо– и зверо-разводник. Он словно создан для него. С бедными людьми этой земли я хочу разделить свою судьбу.

Я пытался различить звучание любого радиоприемника или проигрывателя, близкого или далекого. Это было невозможно. Музыка лилась отовсюду сразу, так словно вся атмосфера насытилась электричеством, словно она пылала.

Чудная благодать, чудная благодать, этим вечером на пожарной лестнице по-прежнему есть некто, кто витает в гашишном дыму как железное облако над Авеню-Би, зная, что его слова или поступки важны. Благодаря важности его жизни или личности, все вокруг него вдруг проясняется, его голос усиливается так, что слышит его миллион людей, и даже каждая щепка облупившейся краски на ржавой пожарной лестнице, её особая конфигурация и археология становится воистину важна.

Друзья расходятся, но Арти продолжает тараторить, пока мы стоим с ним у перил пожарной лестницы этой жаркой сентябрьской ночью. – Так как же можно изменить эту столь мощную систему? Как нам совершить революцию? А может, так же, как тощий мелкий, но фанатичный, дзюдоист бросает на пол какого-то верзилу размером в три раза больше себя. Не надо проповедей. Не надо базаров о бедности, несправедливости, империализме и расизме. Это всё равно что заставлять людей читать Шекспира, это невозможно. Глянь-ка вон туда, что ты видишь? Маленькие синие квадратики телеэкранов в каждом окне. Верно? Ведь реклама всякому понятна. Вот что такое, блин, сегодняшняя школа. Меньше чем за минуту телереклама может провести тебя через всю жизнь. Она расскажет тебе историю чьей-то любви от первого свидания до свадьбы. Она покажет тебе ребёнка, дом, машину, выпускной вечер. Она заставит тебя смеяться и наполнит твои глаза слезами ностальгии. Ты увидишь там самую прекрасную девушку из всех, которых ты когда-либо видел. Увидишь там и великанов, и карликов, и девушек, приезжающих в кабриолетах. Увидишь и рыцарей с дамами, и любовь на пляже, и самолёты, дрючащие небеса, и деликатесную еду, дымящуюся на столе, и живые голоса крутых авторитетов, уверяющие тебя в том, насколько ты сам крут, а можешь стать ещё круче. Рекламные ролики – это средства образования. А значит, когда наши братаны врываются на призывную комиссию в Балтиморе и заливают кровью реестры призывников, то они преподают им урок. Как и хиппари, когда они швыряются деньгами в помещении фондовой биржи, или когда они на параде в День флага заставляют легионеров с мусорами гоняться за ними потому, что они разрывают эти ваши американские флаги в День флага! Прикинь? Общество – это ведь подстава, вот мы и подставляем ему эту подставу. Если власть – это традиция, то нужно сломать эту традицию. Eё легитимность нелегитимна. Заставь её показать свою задницу. Бей и беги. У тебя есть сорок секунд, блин. СМИ нужен материал? Дай им материал. Как говорит Эбби, всякий в этой стране, кто хоть что-то делает, – знаменитость. Сделай хоть что-нибудь и стань знаменитостью. В следующем месяце мы едем в Вашингтон, чтобы устроить экзорцизм Пентагону. Мы будем поднимать Пентагон на воздух посредством молитв, заклинаний, дутья в горны и швыряния магических невидимок у его стен. Мы поднимем его, а потом отпустим. Мы нейтрализуем его цветами. Приезжай туда! Нас покажут по телевидению. Мы свергнем политический строй США с помощью телепередач!

У меня родилась тема для написания статьи. Если я её напишу, то, возможно, я смогу её продать и увидеть свою фамилию среди опубликованных авторов. Тема этой статьи – динамика мыслительного процесса условного леворадикала. Так вот, в каждом из мыслительных процессов у такого леворадикала наступает некий этап подлинно творческого возбуждения, во время которого он устанавливает причинно-следственные связи между конкретными фактами и глубинной ответственностью за каждый из них, и в итоге каждый факт он связывает с его определенным виновником. Парадокс в том, что с этого момента он начинает терять своих адептов. И причина этого не в том, что он назначил эти связи неверно, а в том, что он вообще их назначил, поскольку теперь никто не остаётся без связей. С этого момента он начинает напрягать свое общество. Полностью повязанное назначенными этим леворадикалом узами, оно достигло уже предела своего антидиссидентеского потенциала, позволяющего обществу ликвидировать его. Левоадикалу же остается только шанс на свое последнее открытие – установление связи между обществом и своей ликвидацией. Впрочем, после кончины леворадикала его прежние песни начинают овладевать его гонителями, чем пользуются леволибералы для захвата власти. Я долго и нудно искал хоть один исторический пример, который был бы неуязвим для леворадикальной интерпретации. Я имею в виду, что это гораздо сложнее, чем кажется, и если вы решитесь на это, то не советую даже пробовать. Вот один такой пример, взятый из книги «Американское наследие: История воздухоплавания», который я нашёл сегодня и который мог бы подойти: «В 1897 году три шведа решили, что способом покорить Северный полюс может послужить неуправляемый полёт на дирижабле. Они стартовали с острова Шпицберген, улетев в северном направлении, и пропали без вести. Лишь тридцать три года спустя, в 1930 году, в ледяных просторах Арктики группа норвежских естествоиспытателей наткнулась на лагерь, где были обнаружены три обледеневших трупа тех шведских воздухоплавателей. В их лагере также обнаружили фотоаппарат с фотоплёнкой. Эту плёнку тридцатитрёхлетней давности проявили и обнаружили на ней снимки этих воздухоплавателей в их последнем лагере, стоящие над трофейной тушей белого медведя, поднимающие флаг и т.п.

Хомбург Эшера был сдвинут на затылок, как ковбойская шляпа, а пальто расстёгнуто. Руки под пальто сложены за спиной. Он покачивался на каблуках взад-вперёд, пока тётка детей, Фрида, сидя на диване, хныкала.

– Я ведь вдова и у меня никого нет, – жаловалась ему тётя Фрида. – Это слишком тяжёлое бремя. Я живу в трёх комнатах. Куда я их дену? Я стою на ногах двенадцать часов в сутки. Каждое утро встаю в шесть тридцать. В выходной у меня нет сил встать с постели. Как я могу позволить себе сделать то, о чём вы меня просите?

– Миссис Кон, я вас ни о чём не прошу. Пол – ваш брат, а не мой. Я – адвокат. Как вы решите, так я и поступлю.

– А что говорит моя сестра Рут?

– Я обсуждал эту проблему с ней только по телефону.

– Слушайте, c ней вы лишь зря потратите время. Та ещё эгоистка! Это слово словно для неё придумано. – Тётя Фрида, махнув рукой, отвергла сестру. Этот её жест привлек внимание Дэниела. Его тётя Фрида сидела, поставив на пол свои ступни в туфлях на шнурках и толстом каблуке. Он быстро отвернул взгляд к телевизору, увидев её чулок выше колена больше, чем ему хотелось. Он считал её отталкивающей из-за этй волосатой родинки над уголком рта, хотя она и была похожа на его отца по части подбородка и рта. На ней были очки в толстой роговой оправе.

– Насколько я знаю, у неё муж диабетик, очень больной человек. В любом случае, мне почему-то кажется, что вы лучше знаете, как справиться с ситуацией, чем ваша сестра.

Тётя Фрида кивнула. – Боже, помоги мне, я всегда была ответственной. С самого детства. Ведь если не присматривать за Полом, то он себя погубит. Он так и не научился переходить дорогу. Если не поставить перед ним еду, он так и будет ходить голодным. Если не сохранять его деньги, то он их или потеряет, или позволит кому-то их отобрать у него. На Рут я тоже не могла рассчитывать, так как она всегда была лентяйкой. Все проблемы решала одна Фрида. Только Фрида, эта добродушная рохля, всегда была на подхвате, чтобы вытащить всех их из беды.

– Вы из них самая старшая?

– Да, на восемь лет. А когда мне стукнуло двадцать, наш отец последовал за мамой в могилу, после чего я стала для них и мамой и папой. Тут и пришел конец моей личной жизни. Поверьте, мистер Эшер, моя жизнь никогда мне не принадлежала.

её глаза наполнились слезами. Эшер обратил внимание на светящуюся в углу телевизионную консоль. «Дети сидят на полу слишком близко к экрану», подумал он. «Слишком.» Он не попытался отвлечь их внимание. Если бы они могли залезть внутрь телевизора, они бы это сделали с ещё большим удовольствием. На экране Хоупэлонг Кэссиди бросает своё лассо в воздух. Лошадь Кэссиди, встав на дыбы, резко останавливается, и лассо сдергивает злодея из седла его лошади. Злодей угрюмо поднимает взгляд из пыли, его руки привязаны верёвкой к бокам, а Кэссиди со своей белой лошади смеётся над ним. Эшер думает: «До чего же мы примитивны.»

– Похоже, они обожают телевизор, – говорит Эшер. – Может быть, нам стоит сделать исключение. У вас есть телевизор, миссис Кон?

– Чего? Нет-нет, разве кто-то может себе позволить телевизор?

– Это дорогой прибор, – согласился Эшер. – Скоро сюда придёт мужчина, чтобы сделать оценку имущества. Я скажу ему, чтобы он не включал туда телевизор.

Тётя детей, Фрида, открыла косметичку и достала платок. Она сняла очки и вытерла глаза, затем утерла нос. – Простите, – сказала она. – Мне всегда так везло. Мой муж, упокой боже его душу, прожил недолго. Рут, бедная Рут, у неё полно дел с инвалидом. А Пол – что может быть страшнее, чем стать красным. Мой Поли – коммунист! И знаете, ведь не было более религиозного человека, чем мой отец. Вы религиозный человек, мистер Эшер?

Эшер пожал плечами. – Я хожу в храм.

– Мой отец в гробу переворачивается. От того, что его сын стал красным. И ещё хуже!

– Что хуже?

– Бог его знает, что. Мне ещё повезёт, если я не потеряю свою лавку. Если кто-то обнаружит связь с моей девичьей фамилией. Если мои соседи узнают.

– Что вы говорите?

– Ничего, ничего. Но как мне объяснить, кто эти дети. Как мне объяснить, где их родители?

– Их родители в тюрьме. Они в тюрьме потому, что их залог непомерно высок. А залог их непомерно высок потому, что в нынешних условиях он помогает правительству установить, насколько они виновны и насколько они опасны. Если вам так стыдно, можете солгать. Можете сказать, что они во Флориде. Можете сказать, что они путешествуют по Европе. Айзексон – не очень редкая фамилия.

Тётя Фрида сунула платок в сумочку и защёлкнула застёжки. – Я его не виню, – сказала она. – Он ничего не мог с собой поделать. Я виню её. Это она. Она была его погибелью. Он был жалким существом в её руках с самого начала. Когда он был в армии во время войны, она уехала в Вашингтон, чтобы жить с ним. Она жила с ним ещё до того, как они поженились. Жила с ним во грехе! В школе Пол всегда получал только пятёрки. На всех выпускных экзаменах в средней школе он набирал то девяносто девять баллов, то – сто. В средней школе «Таунсенд-Харрис» у него был средний балл девяносто шесть, который набирали лишь одаренные дети. А потом вдруг набрался этих безумных идей – ну ладно, вступил в клуб – в колледже, это нормально. Да он бы перерос всю эту дурь. Но беда в том, что она тоже была такой. И это она его довела. Это она во всём виновата!

– Миссис Кон…

– Я никогда не прощу ей того, что она сделала с моим Поли. За то, что она сделала со всеми нами. Со всеми нашими жизнями. Это всё она. Никто другой.

– Миссис Кон, вы действительно хотите, чтобы дети это услышали?

– Не волнуйтесь, они знают, что я чувствую. К тому же, они меня не слушают. М-м-м, что с ними будет? – Тётя Фрида прижала руку к щеке, словно у неё болел зуб.

– Так как мне понять ваш ответ?

– Не знаю, – сказала тётя Фрида. – Не знаю.

– Они не могут здесь остаться, – сказал Эшер. – Этот их негр не сможет о них позаботиться. Соседка тоже не сможет. И я не смогу. Нет денег на аренду, нет денег на содержание этого дома, понимаете, миссис Кон?

Тётя Фрида застонала, прикрыв лицо рукой.

– Придёт оценщик и предложит цену за мебель. Мы получим сто, максимум сто пятьдесят долларов. Завтра в суде я подам присягу о нищете от имени вашего брата. Вы понимаете, что это значит?

– Вей ис мир … [Как мне больно (идиш)]

– Это значит, что суд назначит меня адвокатом и оплатит мои услуги, чтобы я мог продолжать представлять вашего брата и его жену. Ферштейн? Это также значит, что эти дети – дети бедняков, и им некуда идти. Если вы, миссис Кон, не возьмёте их к себе, они окажутся на улице. Ферштейн? Они будут под опекой государства.

– Они же ещё совсем маленькие! – заныла тётя Фрида. – Что я понимаю в малютках!

– Итак, я предлагаю вам собрать их вещи – может быть, пацанчик вам поможет – и подготовить их к отъезду.

– Сейчас? Сию минуту?

– Это крайне необходимо. – Эшер посмотрел на часы. – Скоро придёт оценщик и выкупит мебель. Не думаю, что детям полезно это видеть. Я не хочу, чтобы они видели, как потрошат их дом.

– Я должна тащить багаж в Бруклин? Мне нельзя поднимать тяжести.

– Не волнуйтесь, у них и так мало вещей. Я пришлю за вами такси.

– Куда я их положу? Чем их кормить?

– Мадам, – гаркнул на неё Эшер. – Это же дети вашего брата. Это не звери из зоопарка. Что с вами? Вус ис дер маир мит дейн копф [У вас с головой все нормально? (идиш)]? Неужели у вас нет жалости? Вы не понимаете, что такое беда? Не понимаете, в какой ужасной беде они находятся?

Эшер резко сел. Он восседал словно король, обхватив подлокотники кресла, успокаивая свой гнев, в то время как тётя Фрида умиротворяюще улыбалась и одновременно плакала.

Вонь в её квартире была неописуемая. Это была вонь увядающего, нелюбимого тела. Это была вонь пыли и тьмы из бруклинской вентиляционной шахты. Это была вонь мебельных чехлов и двойных дверных замков. Это была вонь ламп, которые нельзя было включать потому, что это были выброшенные деньги. Это был запах полного неудовлетворения, обнаруживаемого за любым углом, в конце любого коридора, в любом шкафу. Это был запах унылого чужого дома, где мне не было места. Это был запах никому не нужной жизни.

– Дэниел, – сказал мне Эшер, – я хочу поговорить с тобой минуточку. Иди-ка сюда.

Дэниел поднялся с пола и последовал за адвокатом на кухню. Эшер сел за кухонный стол и повернулся было к нему, но тут, увидев в дверном преме Сьюзен, обратился к ней, – Нет-нет, малышка, тебя я не хотел отрывать. Можешь вернуться и досмотреть телепрограмму.

Вместо ответа Сьюзен проскользнула в дверной проём, сразу за которым прижалась спиной к стене. Она серьёзно посмотрела на Эшера.

– Ну ладно, – сказал адвокат. – Ты тоже можешь послушать. Детки, ваша тётя Фрида согласилась забрать вас к себе домой на время, пока ваших родителей не освободят. Это может занять месяц или два. Может быть, три. Но я поговорил с вашими родителями, с каждым из них, и они решили, что в сложившихся обстоятельствах это будет лучшим решением. А пока ваш дом будет заперт.

– Мы слышали, что вы говорили, – ответил Дэниел. – Мы знаем.

– Да. Но я не могу притворяться, что это будет счастливое приключение. Хотя ваши родители очень беспокоятся о вас и хотят, чтобы в их отсутствие о вас заботились и вы ни в чем не нуждались. Вы же знаете, что прямо в её доме, на первом этаже, есть кондитерская.

– Да, – сказал Дэниел. – Но она запрещает нам там что-то трогать. Она такая дура.

– Ш-ш-ш, – Эшер приложил палец к губам. – Её, может, и трудно понять. Людей, которые боятся, иногда трудно понять. Страх заставляет людей говорить не то, что они думают. Ты можешь это понять?

– Думаю, да.

– Она научится быть с вами доброй, Дэниел. Она не злая. Она научится быть сильной на твоём примере. Ты замечательный парень. Вы оба замечательные дети, – сказал Эшер, поворачивая взгляд к Сьюзен.

– Где моя мама? – спросила Сьюзен.

Эшер вздохнул. – В тюрьме. Она в тюрьме.

– Что такое тюрьма?

– Тюрьма – это место, где люди находятся вне дома. Вроде отеля. Вроде школы. Это другие места, где можно жить вместо дома.

– В тюрьме хуже, – сказал ей Дэниел. – Ты не можешь вернуться домой, если захочешь.

– Ладно тебе, – сказал Эшер. – Ладно.

– Меня тоже заберут в тюрьму? – спросила Сьюзен.

– Нет, не волнуйся.

– Моя мама вернётся домой?

– Дэниел, у меня нет больше времени ей всё это объяснять.

– Моя мама умерла?

Эшер встал и в отчаянии поднял руки. – Пожалуйста, малышка! Хватит. Твоя мама не умерла! – Этот жест напугал Сьюзен и она заревела, а Дэниел подошёл и обнял её. – Она скучает за нашими мамой и папой, – пояснил ему Дэниел через плечо.

– Что там такое, что случилось? – крикнула сверху тётя Фрида.

– Ничего, – крикнул ей Эшер. – Ничего не случилось. А теперь, дети, – сказал он, понизив голос, – нужно кое-что сделать. Ш-ш-ш, не плачь, Сьюзен. Тётя пакует вашу одежду. Я хочу, чтобы вы помогли ей так, чтобы она знала, что взять. Любые ваши игрушки и все такое, вам надо показать ей все, что для вас важно. А ещё вы выглядите… неопрятно. Не могли бы вы чуток умыться, ну что ли привести себя в порядок?

– Я её умою, – сказал Дэниел. – А ещё есть такие вещи как наши зубные щётки. Нам надо будет их прихватить.

– Правильно.

Дэниел поглаживал сестренку, пока она не перестала плакать. Её тело сотрясалось от всхлипываний, напоминающих икотку. Потом он спросил Эшера: – Почему мы не можем увидеться с ними? Пусть охранники обыщут нас обоих и убедятся, что у нас нет оружия или чего-то подобного.

– Ну, тут дело не в охране, Дэниел. Просто ваши родители боятся, что для вас встреча с ними в тюрьме станет огорчением.

– Почему?

– Потому, что когда придёт время уходить, они не смогут уйти вместе с вами. И ты, и особенно твоя сестричка, можете не понять этого и расстроиться.

– Наверное, они и сами расстроятся, – предположил Дэниел.

– Наверняка. И будет ещё хуже, чем вообще не встречаться.

– Ну, а как они узнают, где мы? – спросил Дэниел.

– Они попросили меня спросить вашу тётю, позволит ли она вам пожить у неё, а я сообщу им, что вы у неё.

– Они знают её адрес?

– Да, знают.

– Если мы напишем им оттуда, они получат наше письмо?

– Я позаботился о том, чтобы они его получили.

– А я уже получил письмо, которое они отправили нам, – сказал Дэниел. – Когда увидишься с ними, скажи, чтобы писали чаще.

– Но, я ведь говорил тебе, Дэниел, что им разрешено писать только одно письмо в неделю. Так что ты сможешь получать не больше одного письма в неделю. А им ещё надо переписываться друг с другом.

– Ты хочешь сказать, что они сидят не вместе?

– Да. Папа – в одной тюрьме, а мама – в другой, женской. Они не виделись ещё с момента ареста папы.

«То, что сплотил Господь, то человек не разлучит» – цитата из фильма «ОТЕЦ НЕВЕСТЫ» со Спенсером Трейси и Элизабет Тейлор в главных ролях.

Кто же написал этот русский рассказ, то ли Бабель, то ли Юрий Олеша [вероятно имеется в виду «Смерть Ивана Ильича» Льва Толстого], о неком человеке, умирающем в своей постели? Его смерть описывается как прогрессирующее ухудшение возможностей, методичное сужение доступных ему вариантов. Сначала он не может выйти из комнаты, а потому, например, билет на поезд уже больше не нужен для его жизни. Затем он не может встать с постели. Затем он не может поднять голову. Затем он не может посмотреть в окно. Затем он не видит свою руку перед собой. Жизнь движется внутрь, ощущения сужаются, горизонты сужаются до нуля. И это уже и есть его смерть. Это некая концепция умирания в тюремной камере: человека помещают во всё более и более тесные камеры, где его личное сознание, лишённое ощущений, становится последней и самой тесной камерой, в которой весь свет сужается до точки. Если все вышесказанное о смерти верно, то тогда реальная тюрьма – это метафора умирания, а значит, когда человека заключают в тюрьму, ему предлагают пройти через некие этапы умирания, перед тем, как его жизнь и вправду угаснет. Его принуждают запустить процесс своего умирания. Все ограничения его свободы навязывают ему условия смерти. Наказание тюремным заключением подвергает его жизнь разложению смертью.

– Ты имеешь в виду, что они сидят по отдельности?

– Да.

– Они одиноки?

– Да.

– Они несчастны?

– Они не особо счастливы.

– Они боятся?

– Нет, они не боятся. Они ведь невиновны и поэтому им нечего бояться. Они знают, что их освободят после суда. Мы докажем, что они невиновны. И тогда вы все снова будете вместе. Слышишь, Сюзель? Твои мама и папа вернутся к тебе, обнимут и поцелуют тебя, и вы снова будете жить вместе. – (А потому ты должна быть хорошей девочкой и делать то, что велит тебе брат. Так что идите и помогите своей тёте.)

Эшер достал большой носовой платок, распахнул его и прижал к носу. Мы стояли и смотрели на него. Он повернулся к нам спиной и громко высморкался – нелепый звук, словно шутовское празднование дня, когда моих родителей освободят из тюрьмы.

От того периода нашей жизни у меня сохранилось всего два-три визуальных образа. Помню длинные, твёрдые, цепкие пальцы тёти Фриды, складывающие полученные ею от Эшера пятёрку и две однушки пополам, ещё раз пополам, затем засовывающие ворох купюр в кошелёк и защёлкивающие его, и наконец захлопывающие сумочку. Помню таксиста, зевающего за рулём. У него на торпеде в плоской коробке из-под сигар без крышки лежит связка карандашных огрызков, смотанных резинками. В трудные времена я всегда чутко отношусь к людям с периферии. Таксиста звали Генри Лихтенстейн, его номер – 45930. На голове у него светло-коричневый берет, развернутый на сто восемьдесят градусов. А ещё у него были усы в стиле «зубная щетка» и золотой зуб, который поблескивал в зеркале заднего вида, когда он зевал.

– Я ничего не обещаю, – сказала тётя Фрида Эшеру через окно. – Я сделаю всё, что смогу, но не более.

«Я СДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТО СМОГУ, НО НЕ БОЛЕЕ.»

В те времена такси ещё были лимузинами, с откидными сиденьями сзади. Это был большой жёлтый «Де Сото». Наши вещи были сложены на полу у наших ног. Сьюзен села посередине между мной и нашей птицеобразной теткой. Эшер попрощался и отошел от окна такси. У меня было, наверное, секунд восемь, чтобы бросить последний взгляд, прежде чем таксист отложил планшет, включил передачу своего «Де Сото» и повез нас прочь от нашего дома. С дворовой дорожки возник Уильямс в обнимку с мусорным баком. Он двигает своими огромными плоскими ступнями с орлиной грацией, тело его парит по воздуху как песня. Он останавливается, опускает свою ношу. Я вижу, как он выдыхает пар. Он смотрит на такси. Я смотрю в его красные, полные угрозы глаза. Он опускает голову, указывая на меня рукой, такси кренится и он исчезает. Перед лицом тёти Фриды с другой стороны нашего сиденья возникает школьная ограда с её ромбовидными ячейками, блеск которых уже померк. Я ни разу не заикнулся о своей школе, общаясь с Эшером и тётей. Я не сказал им ни о своем уходе из школы, ни о переводе в другую школу, вообще ничего о школе, а они либо просто забыли об этом, либо это вообще их не волновало. Хотя этот прогул школы был тем возмещением морального ущерба, который я уже начислил себе за эту поездку с тётей Фридой, но которого ей оказалось недостаточно. Где-то в Бронксе она скомандует таксисту остановится возле станции метро, чтобы сэкономить большую часть тех семи долларов, протащив нас по лестнице с саквояжами, узлами и всем прочим и заставив нас стоять рядом с собой в поезде надземки всю дорогу до самого Бруклина.

Все они ушли – друзья, девушка-журналистка из «Космополитэн», её фотограф. Арти Стернлихт лежит на матрасе, заложив руки за голову. – Я исчерпал всю свою энергию, – говорит он, теперь уже тихим голосом. – Я так ослаб, что не могу оторвать свою задницу от пола.

Дэниел пытается уйти, но Арти со своей девушкой настаивают, чтобы он остался на ужин. Она хлопочет на размещенной сразу за входной дверью крохотной кухоньке, где доски, лежащие на мойке-ванне, служат кухонным столиком, полуразмерный холодильник настолько низок, что нужно наклоняться, чтобы его открыть, а почерневшая двухконфорочная плита имеет изогнутые ножки. Вся его квартирка состоит из этого переднего алькова, переделанного в кухню, ванной комнатушки со сливным бачком унитаза и цепочкой, висящей на стенке, и спаленки, включающей матрас, стол, цветной телевизор и коллаж.

– Твоя сестра упомянула тебя только один раз, – говорит Арти. – Она сказала, что у неё есть брат, который политически недоразвит. Она представила это так, будто у него неопущение яичек.

Светильником в их комнате служит японский бумажный фонарик напяленный на свисающую с потолка лампу.

– Она – красивая, – говорит Бэби из кухни. – И мне очень нравится. Даже не думала, что она так шуганётся. В смысле, по ней не скажешь, что она такая шугливая.

– По-моему, она шла сюда, шла к вам, – говорю я им. – Вроде бы, она несла вам материал для коллажа.

Бэби возникает в дверях. –А, тот плакат – «Спасите Айзексонов», – говорит она.

Я киваю. Арти садится, скрещивая ноги. – О Господи, – говорит он и скрещивает руки.

– Вы с ней обсуждали его?

– Вот блин. Я бы выпил винца. Хочется взбодриться. Когда мы будем кушать, Бэби?

– Я готовлю нам спагетти из цельнозерновой муки.

– Какая жарища, мать её, – говорит Арти. – Этот грёбаный город как духовка. – Он встаёт и начинает ходить по комнате. – Хочешь знать, что не так со старыми американскими коммунистами? Они были частью этой системы. Носили галстуки, занимали высокие посты, выдвигали своих кандидатов в президенты. Они считали политикой то, что определятся на партсобрании. Когда их арестовывали, то они назвали это тиранией. Они были просто паразитами России. Россия! Разве там свобода? Всё, что они хотят, это ожесточить всех донельзя. Где революция в России?

Он смотрит на меня так, словно действительно ждёт ответа. Он ходит взад-вперёд. – Американская компартия отбросила левых на пятьдесят лет назад. Думаю, она работала на ФБР. Это единственное объяснение. Она участвовала в заговоре. Её придумал Дж. Эдгар Гувер. Это было его величайшим изобретением.

– Откуда вы знаете Сьюзен?

– Бэби, откуда мы знаем Сьюзен? Кажется, мы с ней познакомились в Бостоне, когда я приезжал туда потараторить.

– Вот тогда и было, – включается Бэби.

– Она была увлечена тем, что стало с вашими родителями, – говорит Стернлихт.

– Точно.

– Ну, чувак, скажи, если я тебе всю правду-матку рубану, то ты не отрубишься с первого же слова?

– Нет, продолжай.

– Так вот, твои предки ни хрена не понимали. То, как они себя вели на суде, выглядело жалко. Они играли по их правилам. По правилам властей. Понимаешь, о чём я? Вместо того, чтобы встать и сказать им – «пошли вы на хер, делайте что хотите, мы всё равно не сможем добиться честного суда с вами, козлами» – они подавали ходатайства, объявляли себя невиновными, говорили только тогда, когда к ним обращались, играли в эту игру. Понятно? Вся эта система отсчета привела их к падению, потому что они вели себя как обвиняемые на суде. Рубишь?

– Ага.

– Я имею в виду, что когда-нибудь они меня реально завалят. Когда ФБР-овцы проснутся и поймут, что я не просто какой-то чокнутый торчок, когда поймут, что все эти фрики объединились и что, сплотившись, мы будем способны либо на великий триумф, либо на великий облом, или же на то и другое вместе, что для меня нормально, ибо мне плевать на смерть. Ведь когда ты идешь на революцию, ты должен быть готов умирать, и ты не можешь быть революционером, если не готов умирать. Но, блин, если меня когда-нибудь станут судить, я покажу им, какие они продажные ублюдки. Этот суд – мой шанс. Я включу трансляцию в этом зале суда и всё, что я говорю и делаю там, будет передано по проводам и телетайпам, и дети по всему миру будут присутствовать на этом суде и будут говорить: «Блин, кто этот чувак? Прикинь, как он, мать его, владеет собой!» И если они признают меня виновным, то и я признаю их виновными, а если они не признают меня виновным, то я всё равно признаю их виновными. И я не приду на суд иначе, чем судьёй для них самих, новым человеком из нового народа с новыми законами жизни. И судить будут их, а не меня. Сечешь? Ведь это они развалили всю эту гребаную страну!

– И Сьюзен не согласилась с тобой.

– Ну да.

– Она ещё сказала, что, все равно считает их мучениками, – добавила Бэби из кухни.

– Конечно, они – мученики. Но у революции мучеников хоть отбавляй. Вроде всех тех негров, о которых вы даже никогда и не слышали, убитых в своих постелях, во всех тюрьмах мира, миллионах детей, убитых в своих школах, и людей, умерших от голода, расстрелянные или сожжённые во Вьетнаме. У нас таких мучеников столько, что хоть жопой жри.

– С Арти нельзя не согласиться, – говорит его девушка. Стернлихт снова опускается на матрас. – Нам все-таки придётся повидаться с твоей сестрой, – говорит он.

– Не уверен, что это хорошая идея. Она совсем подавлена и не хочет говорить ни с кем, – возражаю я.

Когда мы едим, в комнате царит тишина. Нашим столом служит пол. Свет с Авеню-Би бьет в незанавешенные рельефные окна, полупрозрачные для их грязных стекол. Звуки с Авеню-Би текут внутрь как и зной. Мне приходит в голову, что если бы Филлис повстречалась и замутила со Стернлихтом, то она приняла бы верное решение, поскольку так она раскрепостила бы весь свой ритм. После того, как этот революционный жеребец оттрахал бы её, оба они смеялись бы и балдели. И тогда она (дитя сплошь формы, но пустоты души) не зависла бы на мужике, который не заполняет эту форму всех её импульсивных хотелок и журналов моды, отказываясь исполнять их. «Хорошо, что моя жена не повстречалась с ним», думаю я. «Ведь, он, наверное, чемпион по траходрому, да к тому же он не закрепощает женщину.

Я смотрю на Бэби, которая лишь в топе на бретельках да коротких шортах, и длинные волосы которой собраны в «конский хвост». Она – худенькая, не очень симпатичная, но сексапильная девушка. Её худощавость меня привлекает, поскольку таит в себе некую тонкую сексуально-живительную силу. Теперь я в полном смысле этого слова понимаю, что Стернлихт нашел в ней, когда вижу, как она пихает вилку со спагетти в свой разинутый рот.