Текст книги "Блондинка. Том II"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

Он говорил с ней очень нежно. Не ругал, не упрекал ни в чем. Он видел строки этого диалога, как будто только что написал его сам.

– Дорогая, не стоит придавать их визиту такого уж большого значения. Ты, похоже, нервничаешь. Ты ведь уже знакома с Руди и Джин, сама говорила, что они тебе нравятся…

– Но я им не нравлюсь, Папочка. И потом, они приехали к тебе.

– Не говори глупостей, Норма. Они приехали повидать нас обоих.

(Нет, не так. Из голоса следует убрать всю раздражительность. И удивление – тоже. Он должен говорить с этой девочкой-женщиной так, как некогда говорил со своими маленькими детьми, обожавшими и в то же время немного побаивающимися своего папочку.)

– О, да я нисколько не виню их в этом! Ихя не виню. Ты же их друг.

– Ну да, конечно, я знаю их гораздо дольше, чем ты, фактически вот уже полжизни. Но…

Она рассмеялась, затрясла головой и подняла обе руки ладонями вверх. В этом жесте крылись и мольба, и знак того, что она сдается.

– О, но… Зачем этим людям, близким и лучшим твоим друзьям, тем более он писатель, она редактор, зачем этим людям я?

– Дорогая, так ты идешь или нет? Они ждут.

И она снова покачала головой, и снова засмеялась. И смотрела на него странно, чуть искоса. Ну в точности одичавшая кошка, перепугавшаяся без всякой на то причины, кошка, готовая удрать и еще – опасная… Однако Драматург отверг все ее абсурдные опасения и начал просить снова, тихонько и нежно поглаживая пальцем по лбу, стараясь поймать ее взгляд. Стараясь сделать так, чтобы она смотрела ему прямо в глаза, – порой это срабатывало, как гипноз.

– Дорогая, так ты идешь со мной, да? Ты выглядишь так чудесно, ты у меня просто красавица.

Она действительно была красавицей, женщиной, страшившейся своей красоты. Иногда ему казалось, она рьяно отвергает эту красоту, не хочет, чтобы красоту путали с «ней самой». И в то же время он не знал еще ни одной женщины, которая бы столь трепетно относилась к своему внешнему виду, особенно если ей предстояла встреча с незнакомцами.

Норма слушала его и, похоже, взвешивала все «за» и «против». Потом повела плечами, усмехнулась, потерла вспотевший лоб и достала из холодильника огромное и тяжелое блюдо с сырыми овощами, выложенными в виде геометрического рисунка, по цвету. Достала оттуда же и приготовленный ею сметанный соус. Блюдо получилось очень красивое, и Драматург не преминул сказать ей это. Сам же взял поднос, заставленный напитками, и вышел из кухни. Все снова было хорошо! Все просто чудесно! Как во время съемок «Автобусной остановки», где она вдруг запаниковала, держалась скованно, убежала, а через некоторое время снова появилась на площадке, и это была уже совсем другая Шери. Живая, подвижная, как пламя, куда более естественная и убедительная, чем прежде.

Друзья, Руди и Джин, любовались с террасы океаном. Обернулись, заслышав шаги, к ним приближалась красивая пара. Драматург и Блондинка Актриса. Женщина, хотевшая, чтобы ее называли «Нормой», была ослепительно хороша собой (позднее Руди с Джин клялись, что, глядя на нее, просто невозможно было избежать этого клише). Свежий, изумительный цвет лица, прозрачная, словно светящаяся изнутри кожа, какая бывает только на ранних стадиях беременности; волосы светло-каштановые, с золотистым отливом, пышные и вьющиеся. На ней было летнее платье с огромными оранжевыми маками на белом фоне, цветы так соблазнительно колыхались на бедрах при ходьбе – и с низким вырезом, открывающим высокую тугую грудь. На ногах белые лодочки на шпильках с открытым носом, и она улыбалась гостям, слегка щурясь, как будто ее слепили прожектора. И тут вдруг она споткнулась на верхней ступеньке, и огромное блюдо выскользнуло у нее из рук и грохнулось на пол, и по полу рассыпались яркие разноцветные овощи вперемешку с белым соусом и осколками керамического кувшинчика.

11

Из-за каких-то мелочей ты устраиваешь целое испытание. Испытание нашей любви.

Ничего себе мелочи! Для тебя и сама моя жизнь, наверное, мелочь.

Зачем ты так? Это уже напоминает шантаж.

Ты никогда не защищал меня, мистер. Не защитил ни от одного из этих ублюдков.

Это еще вопрос, кто нуждается в защите. Неужели всегда только ты?

Они меня презирают! Твои так называемые друзья.

Ничего подобного. Это ты сама себя презираешь.

12

А вот его пожилых родителей она просто обожала. И, к его удивлению, родители тоже были от нее в восторге.

При первой же встрече, на Манхэттене, мать Драматурга, Мириам, отвела его в сторонку, крепко вцепилась в рукав и восторженно прошептала сыну на ухо:

– Эта девочка ну просто моя копия! Когда я была в ее возрасте. Вся так и светится надеждой.

Эта девочка! Мэрилин Монро!

К удивлению и запоздалой досаде Драматурга, вдруг выяснилось, что его родители никогда не испытывали особой «теплоты» к его первой жене, Эстер. К бедной Эстер, с которой он прожил целых двадцать лет, подарившей им внуков, которых старики просто обожали. К Эстер, которая была еврейкой и очень близка к ним по происхождению. В то время как Норма – «Мэрилин Монро» – была квинтэссенцией белобрысой шиксы.

Но повстречались они с Нормой не в 1926-м, а в 1956-м. И за эти годы многое изменилось в еврейской культуре, да и во всем мире в целом.

Драматург также заметил (об этом говорил ему еще Макс Перлман), что женщины вопреки ожиданиям часто относятся к Норме с необычной теплотой.

Казалось бы, тут можно ожидать зависти, ревности, неприязни, однако ничего подобного. Вместо этого женщины испытывали странное сродство с Нормой, или «Мэрилин». Возможно, глядя на нее, они как бы видели себя?.. Улучшенную, идеализированную свою версию?.. У мужчин подобное заблуждение могло вызвать только улыбку. Что крылось за этим – обман зрения, заблуждение? Но что понимали в этом мужчины? Если кто-то из них и мог противостоять чарам Нормы, то должен был быть особый мужчина; достаточно мудрый, понимающий, что, несмотря на исходящую от нее сексуальную притягательность, она отвергнет его. А уж кому, как не Драматургу, было знать, на какие фокусы и выверты способна оскорбленная мужская гордость.

Да если бы Блондинка Актриса с самого начала не выказывала столь явно своего расположения к нему, он бы наверняка и сам отзывался о ней с пренебрежением!

Весьма неплохо для киноактрисы. Но для сцены слабовато.

Однако судьба распорядилась так, что мать Драматурга воспылала к его второй жене пламенной страстью. Ибо перед ней вдруг предстала робко улыбающаяся Норма, достаточно молоденькая, выглядевшая моложе своего возраста, чтобы пробудить в семидесятипятилетней старухе ностальгические воспоминания о собственной, давно минувшей молодости. Однажды Драматург слышал, как мать доверительно говорила Норме, что в ее возрасте у нее были в точности такие же волосы, как у невестки: «Ну, точно такого же цвета, и тоже вьющиеся». В другой раз он подслушал еще более интимное признание Норме – оказывается, во время первой своей беременности мать чувствовала себя «просто королевой. Такое бывает раз в жизни!»

И Норма совершенно не боялась, что ее свекор и свекровь, сами люди не слишком образованные, будут вдруг над ней смеяться.

На кухне своей квартиры в Манхэттене и в «Капитанском доме» Мириам весело и без умолку болтала, а Норма лишь кивала и бормотала что-то в знак согласия. Мириам учила Норму готовить куриный бульон с клецками из мацы, а также рубленую печенку с луком. Драматург не испытывал особого пристрастия к еврейской кухне, но эти, «любимые» его блюда с удручающей регулярностью подавались в доме родителей за обедом. И еще – борщ.

Мириам готовила борщ со свеклой. Иногда – с капустой.

А еще Мириам готовила бифштексы. И уверяла, что это так же просто, как открыть дюжину банок консервов «Кэмпбелл» [36]36
  «Кэмпбелл суп» – компания по производству пищевых продуктов, ведет свою историю с 1869 г.


[Закрыть].

Мириам подавала борщ разогретым или, напротив, охлажденным. В зависимости от времени года.

У Мириам имелся также рецепт борща «на скорую руку», для этого она использовала мелкие консервированные свеколки.

– И сахару много не класть. Можно добавить лимонного сока. Или уксуса. Ну, как вам это нравится?

И борщ у нее получался изысканнейший.

13

ОКЕАН

Я разбила зеркало его осколки уплыли в Китай.

Прощай!

14

И вот настал тот ужасный июльский вечер, когда Норма вернулась из города и муж увидел вместо нее Розу. Розу, жену-изменщицу из фильма «Ниагара».

Нет, это, разумеется, было лишь плодом его воображения!

Она поехала то ли в Галапагос-Коув, то ли в Брансуик на большом многоместном автомобиле с открытым верхом. Хотела купить свежего хлеба и фруктов, а также что-то там в аптеке. Кажется, витамины. Или рыбий жир в капсулах. Чтобы увеличить в крови количество белых кровяных телец, так она вроде бы сказала. Вообще она довольно часто рассказывала мужу о своем самочувствии. Если уж быть до конца точным, то была единственная волнующая ее тема. Ребенок растет в животе. Готовится появиться на свет. Какое счастье!В Брансуике проживал врач-гинеколог, знакомый одного ее нью-йоркского врача, которому она показывалась раз в неделю.

А может, она отправилась туда «привести в порядок» волосы или ногти? Одежду Норма покупала редко (на Манхэттене ее туг же узнавали, и она ударялась в бегство), но теперь, когда беременность становилась все более заметной, она заговорила о том, что ей нужны новые вещи. Специальные комбинезоны, халаты и платья для будущих мам.

– А вдруг ты разлюбишь меня, Папочка, если я буду выглядеть плохо? Или не разлюбишь?

Она уехала рано, приготовив ему завтрак, и дала о себе знать только после трех.

Драматург целиком погрузился в работу, на него, что называется, снизошло вдохновение (вообще ему редко удавалось написать больше одной странички диалогов в день, да и то с бесконечными исправлениями, перечеркиваниями, стонами и ворчанием), а потому он не замечал долгого отсутствия жены. Пока вдруг не зазвонил телефон.

– Папочка? Знаю, что з-задержалась. Но уже еду, скоро буду. – Извиняющийся ее голосок звучал как-то странно – бездыханно, сдавленно. И он ответил:

– Не спеши, дорогая. Я, конечно, уже немного волновался, но ничего. И смотри, веди машину осторожно. – Шоссе, тянувшееся вдоль побережья, было узким и извилистым, и порой, даже средь бела дня, его заволакивали клочья густого тумана.

Не дай Бог, Норма попадет в аварию, в ее-то положении!

Впрочем, водителем она была осторожным, в этом Драматург уже успел убедиться. За рулем старого «плимута»-универсала (он казался ей слишком огромным и громоздким, не машина, а прямо автобус какой-то!) она сидела, напряженно подавшись вперед, хмурясь и покусывая нижнюю губку. И еще часто и резко ударяла по тормозам. И еще слишком нервно и настороженно относилась к присутствию других автомобилей на дороге. Имела привычку останавливаться на красный свет, не доехав приличной дистанции до перекрестка, будто боялась задеть кого-либо из пешеходов капотом своей громоздкой машины. Никогда не ездила со скоростью свыше сорока миль в час, даже на скоростной автостраде – в отличие от Драматурга, водившего машину быстро и не слишком сосредоточенно, в разгильдяйском стиле, типичном для ньюйоркца, любившего поболтать за рулем. Иногда, жестикулируя, он даже отрывал от руля обе руки. А потому ему казалось, что Норме за рулем можно доверять куда больше, нежели ему самому!

Но теперь он ждал ее и начал волноваться. Вернуться к работе уже не получалось. Ему пришлось ждать еще целых два часа и двадцать минут.

Поездка от поселка Галапагос-Коув до «Капитанского дома» занимала не более десяти минут. Но может, Норма звонила ему из Брансуика? Он пребывал в полном смятении и никак не мог вспомнить.

Несколько раз казалось, что он слышит шуршание шин по гравию, при въезде на дорожку, ведущую к дому. Что она в свойственной ей осторожной манере въезжает в гараж. Хруст гравия. Стук захлопнувшейся дверцы. Ее шаги. Ее шепоток со ступеней:

– Папочка? Я вернулась.

Не в силах противостоять порыву, он торопливо спустился вниз и заглянул в гараж. И разумеется, никакого «плимута» там не увидел.

По пути обратно прошел мимо двери в подвал, она была распахнута настежь. Он с грохотом захлопнул ее. Почему эта чертова дверь вечно открыта? Щеколда держит надежно, стало быть, это Норма оставила дверь открытой. Снизу из темного подвала с грязным земляным полом тянуло густым и тошнотворным запахом распада. Пахло землей, гнилью и Временем. Он передернулся.

Норма говорила, что ненавидит этот подвал:

– Там так противно. – Единственное место в «Капитанском доме», где ей не нравилось. И тем не менее Драматург подозревал, что она уже неоднократно обследовала этот подвал с фонариком. Ведет себя прямо как маленький своенравный ребенок, которого притягивает пугающая неизвестность. Но Норма уже давно не ребенок, ей тридцать два. Тогда с какой целью она это делает? Зачем нарочно себя пугает? Тем более в ее-то положении!..

Нет, этого ей я никогда не прощу, думал он. Не прощу, если она разрушит наше счастье.

Где-то уже около шести вечера телефон зазвонил снова. Он тут же сорвал трубку с рычага. Тот же слабенький бездыханный голосок:

– О, Папочка! Ты, наверное, на меня жутко з-злишься?

– Норма! В чем дело? Где ты?

Ему не удалось побороть звеневший в голосе страх.

– Да встретилась тут кое с какими людьми…

– Какими еще людьми? Где?..

– О, Папочка! Да не волнуйся ты так, ничего страшного со мной не произошло. Просто я… ну, как бы это сказать… Что?.. – С ней говорил кто-то еще, и она отвечала, прикрыв трубку ладонью. Драматург, весь дрожа, прислушивался к этим взвинченным голосам. А фоном для них служили громкие звуки рок-н-ролла. Но вот на линии снова прорезался голосок Нормы, она хихикала. – Ой, Папочка, ты бы знал, до чего ж здесь весело! Прямо с ума можно сойти! И еще здесь такие милые люди, нет, правда, Папочка. И говорят вроде бы по – французски, представляешь? Две девушки. Они сестры! Нет, вернее, не просто сестры. Близнецы!

– Что-что, Норма? Я плохо тебя слышу!.. Какие еще близнецы?

– Не важно. Но я уже еду, Папочка. Прямо сию минуту! И приготовлю тебе ужин. Обещаю!

– Норма…

– Папочка, а ты меня любишь, а?.. Ты на меня не сердишься?

– Норма, ради Бога…

Наконец в 18.40 «плимут» с Нормой за рулем въехал во двор. Она весело махнула ему рукой через ветровое стекло.

Он так ждал ее, что лицо от напряжения окаменело. Казалось, он прождал ее целые сутки. Однако небо было еще по – летнему светлым. Лишь с востока, со стороны океана, поднималась с линии горизонта тьма, вздымалась, словно занавес из темного шелка, и неровные его края состояли из клубящихся туч.

А вот и Норма, спешит к нему со всех ног. Нет, скорее это Девушка Сверху. Или же Роза, маскирующаяся под Девушку Сверху.

В притворно застенчиво подвязанной под подбородком соломенной шляпе с широкими полями. В просторной блузе для беременной с рисунком из мелких бутонов роз и довольно грязных белых шортах. Закинула обе руки Драматургу на шею, крепко и влажно поцеловала в губы.

– О Господи. Папочка! Ты уж простименя.

На губах у него остался привкус чего-то спелого и сладкого. Уголки ее рта были чем-то испачканы. Неужели она пила?

Потом она открыла багажник «плимута» и начала шуршать разными сумками и пакетами. И Драматург, не говоря ни слова, взял их у нее и понес в дом. Сердце у него до сих пор колотилось как бешеное, видно, переволновался за жену. А если бы с Нормой что-нибудь случилось?.. Или с их ребенком? Она стала центром его жизни, а он даже и не заметил, когда это успело случиться.

Не заметил, как его охмурили, разжалобили. Рассказывала разные сказки о бывшем муже Нормы. О том, будто бы Бывший Спортсмен нанимал частных детективов шпионить за ней.

Но теперь она была дома, цела и невредима, смеялась, без конца извинялась. И посматривала на хмурого мужа, осторожно и немного искоса. Рассказывала ему какую-то длинную несвязную историю о том, будто бы подобрала на автостраде голосующую девушку, что той, оказывается, надо было туда же, в Галапагос-Коув. А оттуда обе они заехали к кому-то там домой, в гости к знакомым той девушки. И они уговорили ее побыть с ними немного.

– Видишь ли, они меня сразу узнали. Называли Мэрилин, а я все твердила: «Нет-нет, никакая я не Мэрилин, я просто Норма!» Это было как игра, и все мы хохотали до упаду, прямо как девчонки из средней школы в Ван-Найсе! Мои подружки, о, я так по ним скучаю! И знаешь, эти сестры-близняшки такие хорошенькие и живут с разведенной матерью в «старом разбитом скрипучем трейлере», который стоит прямо в поле, и у одной из этих девушек, Дженис, есть трехмесячный младенец, которого она назвала Коуди. А его отец, он служит в торговом флоте, все время где-то в плавании и не хочет на ней жениться. Она прямо так и выразилась: Уплыл в никуда.

Норма немного погостила у них в трейлере, а потом все они вместе сели в ее машину и отправились куда-то еще, а потом…

– Знаешь что, Папочка? Все мы оказались в большом придорожном супермаркете! Все, вместе с младенцем, представляешь? Потому что им нужно было купить целую кучу вещей, в том числе и еду! Им просто нечего было есть, представляешь? И я потратила все до единого цента! – Рассказывала она всю эту историю извиняющимся тоном и одновременно – вызывающе. Совсем как маленький ребенок, делающий вид, что раскаивается в своем поступке, однако на самом деле ни чуточки она не раскаивалась. Напротив – очень гордилась этим маленьким своим приключением. Разве что не говорила: Это деньги Мэрилин. И я имею право делать с ними все, что хочу.

И нараспев, изумленным голоском, повторяла:

– Все до последнего цента в кошельке]Господи, это надо же!

И тут Драматург впервые по-настоящему задумался о том, как глубоко и самозабвенно любит эту женщину. Эту странную, живую и изменчивую, как ртуть, женщину. Теперь она беременна его ребенком. И если уж быть до конца честным, он не очень хотел этого ребенка. Тогда, на Манхэттене, в нью-йоркском театре, ему казалось, что он ее знает. Теперь же он вовсе не был уверен в этом. В начале их романа она, похоже, любила его больше, чем он был готов любить ее. Теперь они любили друг друга как бы на равных – с одинаковой страстью и силой, как любят люди, изголодавшиеся по любви. Но до сегодняшнего дня Драматург не задумывался о том, что может настать время, когда он будет любить Норму больше, нежели она его. Мысль эта показалась ему невыносимой.

Раскладывая покупки в кухне, Норма, по-прежнему искоса, поглядывала на мужа. И в пьесе, и в фильме, подобная сцена содержала бы мощный смысловой подтекст. Но жизнь редко подчиняется законам искусства, особенно в том, что касается форм и условностей искусства. Хотя Норма в эти минуты невероятно напоминала ему Розу из «Ниагары», водившую за нос своего ослепленного страстью мужа в исполнении Джозефа Коттена. (Если не за нос, то за какую-нибудь другую часть мужского тела.)

Норма рассказывала свою историю, и бездыханный ее голосок дрожал от возбуждения. Неужели лжет? Нет, он так не думал. И вообще все эта история – довольно глупая и невинная. Однако уж слишком она возбуждена, так бывает с людьми, которые лгут. Для этого надо было испытать нечто особо возбуждающее. Она была мне неверна. Она пренебрегла святостью брака.И он снова уставился на ее перепачканные шорты и испытал прилив ужаса – да они сплошь в каких-то странных темно-коричневых пятнах или разводах!.. Неужели менструальная кровь? О Господи, да может, у нее начался выкидыш, и Норма ничего до сих пор не почувствовала? Однако она, заметив выражение на его лице, громко и весело расхохоталась:

– Бог ты мой! Да мы малину ели! Перепачкались, как свиньи!

Но страх не отпускал Драматурга. Худощавое загоревшее на летнем солнце лицо побелело и стало пепельно-серым. Очки с толстыми стеклами съехали на кончик носа. Норма достала из сумки пакетик с малиной, начала доставать ягодку за ягодкой и подносить ко рту мужа.

– На, Папочка, ешь! И не смотри так печально! Ты только попробуй,вкуснятина, правда?

Что правда, то правда. Малина действительно была очень вкусная.

Пророческие слова, вычитанные из книги «Цивилизация и чувство неудовлетворенности», были достойны чего-то большего, чем просто подчеркивания. Норма переписала их в блокнот.

Нигде, кроме как в любви, не бываем мы более беззащитными перед страданиями; никогда не бываем более несчастными, потеряв предмет своей любви или его любовь.

16

 
ЦАРСТВО У МОРЯ
В царстве у моря жила-была
Нищенка-служанка.
«Прекрасной принцессою станешь», —
Ей нагадала цыганка.
 
 
Заплакала тут Служанка.
«Удел всех красавиц – страданье!»
Смеялась злобная мачеха:
«Поверила, дура, в гаданье!»
 
 
Принц увидал Принцессу,
Смотрелась красавица в пруд.
Заметил: «Вы просто прелестны!
Не нужен ли вам друг?»
 
 
Принц за Принцессой ухаживал,
Внимателен был и мил.
Как же сознаться любимому?
Ведь он ее так любил!..
 
 
«Я не Принцесса, милый!
Я тебе не чета,
Знала одни лишь лишения,
Голь я и нищета.
 
 
Разве любил бы такую,
Если б заранее знал?»
Принц лишь улыбнулся
И тихо-тихо сказал…
 

Свернувшись калачиком на подоконнике в детской на втором этаже, откуда до подвала с грязным полом было далеко и не было слышно доносившегося из него приглушенного бормотания, мечтательная и счастливая, Норма Джин вытирала слезы, катившиеся по щекам, всматривалась в купол безбрежного неба над головой и силилась, силилась… Но никак не могла придумать, что же ответил Прекрасный Принц. Да еще в рифму.

17

Детская.Нет, разумеется, она знала, что ее ребенок родится на Манхэттене. В Колумбийском пресвитерианском госпитале. Пока что все шло по расписанию (4 декабря, магическая, волшебная дата). Однако, живя здесь, в «Капитанском доме», в Галапагос-Коув, штат Мэн, проведя большую часть лета в уединении и сладких мечтах, она создала в своем воображении прелестную маленькую детскую, которую мысленно уже обставила разными красивыми вещичками, приобретенными в местном антикварном магазинчике, а также на блошиных рынках, коих вдоль шоссе было множество. Ну, прежде всего плетеная колыбелька для ребенка, кремово-белая, украшенная голубыми шелковыми флажками. (Разве не почти такую же колыбельку приобрела в свое время для нее Глэдис?) Ну, потом множество мелких плюшевых игрушек, ручной работы. Большая пластмассовая американская погремушка. Старые детские книжки, сказки, «Матушка Гусыня», всякие там говорящие зверушки, в которые она сама могла играть часами. Жили-были…

Норма Джин сидела, свернувшись калачиком, на подоконнике в детской комнате и мечтала о том, какая прекрасная ее ждет жизнь. Он напишет много-много замечательных пьес. Специально для меня. И я буду играть в них. Я созрею для этих ролей. Я стану всеми уважаемой по-настоящему великой актрисой. И когда умру, никто не посмеет надо мной смеяться.

18

Иногда в дверь стучали. Приходилось впускать его, просто другого выхода не было. Вот он уже приотворил дверь, просунул в комнату голову. Улыбается. А в его глазах… столько любви! Мой муж.

В детской она записывала в сохранившийся еще со школьных времен дневник то, что считала частью своей тайной жизни. Разговоры с собой, обрывки стихотворений.

Списки слов из словаря. Здесь, в детской, Норма Джин сидела на подоконнике и читала «Науку и здоровье» Мэри Эдди Бейкер, а также совершенно завораживающие (но вряд ли правдивые) откровения из «Стражника»; читала книги, привезенные в Мэн с Манхэттена, хотя и знала, что Драматург не слишком одобрительно относится ко многим из этих книг.

Драматург считал, что ум у Нормы Джин («такой восприимчивый, чувствительный, легко поддающийся влиянию») был подобен колодцу с чистейшей драгоценной водой. Зачем же загрязнять его токсичными элементами? Да ни за что!..

Стук в дверь, вот он уже приоткрыл ее. И улыбнулся жене. Но улыбка тут же увяла при виде того (она не пыталась, наверное, просто не осмеливалась прятать от него это), что она читает.

Сегодня это оказалось сочинение под названием «Позор Европы: история еврейства в Европе». (Еще слава Богу, что не одна из сайентистских публикаций, которыми так увлекалась Норма. И к которым ее муж относился с искренним отвращением.)

Реакция Драматурга на ее так называемые «еврейские» книги была сложной. Лицо кривилось в рефлекторной улыбке. В ней почти всегда сквозил страх. И еще то была улыбка раздражения, это несомненно. Или обиды. Словно, сама того не желая (о, она действительно не хотела причинять ему боли! Ей так жаль),она наносила ему резкий и внезапный удар в живот. И он подходил к ней, опускался на колени и перелистывал книги, задерживаясь на некоторых фотографиях. Сердечко у нее стучало как бешеное. В лицах мертвых на снимках она различала знакомые черты, видела своего здравствующего и поныне и вполне благополучного мужа; иногда на них стыло так хорошо знакомое ей насмешливое выражение. Что мог чувствовать он в этот момент, просто представить было невозможно (будь она еврейкой, что бы чувствовала она в такие моменты? нет, она бы этого просто не вынесла!). А муж скрывал от нее свои чувства. Правда, голос у него иногда дрожал. Рука тоже могла дрогнуть. Но говорил он с ней спокойно, тоном любящего мужа, желавшего ей и ее ребенку только добра.

А говорил он примерно следующее:

– Норма, дорогая, ты уверена, что в твоем положении стоит огорчать себя рассматриванием всех этих ужасов?

Она неуверенно возражала:

– О, но я п-просто хочу знать, Папочка. Разве в этом есть что-то плохое?

Целуя ее в лоб, он отвечал:

– Конечно, нет, дорогая. Нет ничего плохого в том, что ты хочешь «знать». Но ведь ты уже знаешь. Знаешь о Холокосте, об истории погромов, знаешь о пропитанной насквозь кровью земле так называемой «цивилизованной» Европы. Знаешь о нацистской Германии, даже о том, как равнодушно относились Британия и США к спасению евреев. Ты знаешь более чем достаточно в общих чертах. Но к чему эти ужасные подробности, Норма?

И ведь был прав. Действительно, к чему?..

Драматург был истинным мастером слова. Стоило ему появиться в комнате, как нужные слова так и слетались к нему, будто притягиваемые магнитом. У запинающейся, заикающейся Нормы не было ни малейшего шанса.

А затем он начинал говорить о «порнографии ужаса».

Или о «купании в страданиях».

А уж если был особенно сердит, то называл это «купанием в чужих страданиях».

О, но ведь и я тоже еврейка. Разве я не могу быть еврейкой? Разве дело только в родителях? Разве нельзя быть еврейкой в душе?

Она слушала. Она мрачно выслушивала все его рассуждения. Никогда не перебивала умного мужа. Словно все происходило на занятиях по актерскому мастерству, и она прижимала поруганную книгу к груди, к своему громко стучавшему сердечку. Но было бы гораздо лучше, если б она захлопнула эту книгу, отбросила куда-нибудь в сторону от подоконника – ну, скажем, на потертый бархатный диван. В моменты, подобные этому, она могла испытывать боль, обиду. Даже гнев, но знала, что не имеет права показывать этого. Нет. Наверное, я все же никакая не еврейка.

Спасало только то, что муж ее любил. Мало сказать «любил», просто обожал. Но и боялся за нее тоже. И стал проявлять почти собственническое отношение к ее мыслям и чувствам. К ее таким «чувствительным» нервам. (Помнишь, что «едва не случилось» в Англии?) Ну, конечно, ведь он был старше на целых восемнадцать лет и потому считал своим долгом защитить жену. В такие моменты его трогала широта собственного чувства. Он видел слезы, блиставшие в прелестных синих глазах жены. Ее дрожащие губки. Однако даже в эти секунды вдруг вспоминал, как режиссер «Автобусной остановки», влюбленный в его жену, поражался способности Мэрилин Монро заплакать в любой нужный момент. Монро никогда не просила глицерина. Слезы всегда были настоящими.

Как быстро вся эта сцена превращалась в импровизацию.

Она, запинаясь, говорила:

– Но, Папочка… А что, если никто не будет? Я имею в виду сейчас? Значит, и я тоже не должна?

– Должна… что?

– Знать об этом? Думать об этом? Пусть даже в такой прекрасный летний день? Здесь, на берегу океана? Разве люди, подобные нам, не должны думать об этом? Х-хотя бы смотреть на эти снимки?..

– Ну, не будь смешной, Норма! Ты ничего никому не должна.

– Просто я хочу сказать… обязательно должен найтись хотя бы один человек, который будет видеть все эти вещи. Ты понимаешь, о чем я? Где-нибудь в мире хотя бы один человек. Каждую минуту. Иначе может случиться… что люди вообще обо всем забудут, ведь так?

– Дорогая, Холокост не та вещь, которую так просто забыть. Но вовсе не ты обязана помнить о нем каждую минуту.

И он хрипло усмехнулся. А к лицу прилила кровь.

– О, я понимаю! Слова тут напрасны. Просто я хочу сказать… – Она словно просила прощения, однако ни тени раскаяния на лице заметно не было. – И мне кажется… А кстати, знаешь, что сказал Фрейд? «Ни один человек, впавший в заблуждение, не захочет признаваться в этом». Так что и ты тоже можешь заблуждаться. На тему того, что все остальные люди поступают, как положено. А значит, тебе самому вовсе не обязательно заниматься тем же. Именно в такие моменты. Ты понимаешь, о чем я?

– Нет. Я не понимаю, о чем ты. Просто вижу, что тебе нравится купаться в чужом горе, упиваться им, если уж быть до конца честным.

– И только?

– И во всем этом, дорогая, есть что-то мерзкое, дьявольское. Я знал немало евреев, которые, поверь, буквально упивались всем этим. Да, иногда история оборачивается к нам самой неприглядной, трагической стороной. Черт побери! Но я ведь не на вурдалаке каком женился! – Драматург неожиданно для самого себя возбудился сверх всякой меры, улыбка вышла кривой и страшной. – Я не на вампире женился, я женился на девушке.

Норма расхохоталась.

– А девушка – это вам не вампир, верно?

– Ну, уж хорошенькая девушка определенно не вурдалак.

– Разве? А мне почему-то казалось, что вампирши могут быть очень хорошенькими.

– Нет. Злодей, мерзавец, вампир не может быть привлекательным. А вот девушка… совсем другое дело.

– Только девушка? О'кей!

И она закинула голову и поднесла свое личико для поцелуя. Свой безупречной формы рот.

Импровизируя, никогда не знаешь, куда это тебя заведет. Но иногда выходит очень даже славно.

«Он меня не любит. Он любит только ту блондиночку, образ, поселившийся у него в голове. Но не меня».

19

После таких разговоров она уползала прочь, как побитая собака. А ребенок в ее чреве, казалось, сжимался от стыда, становился размером с мизинец.

Правда, потом они всегда мирились. Обычно через несколько часов, ночью, лежа в просторной постели с резным деревянным изголовьем. На жутко жестком матрасе, набитом конским волосом, на жалобно поскрипывающих пружинах. То было самое сладостное и замечательное время суток. Драматург, потрясенный силой только что пережитой сексуальной страсти, вслух вспоминал всю свою жизнь. А потом задумывался вдруг: сколько может жить и трепетать эта любовная страсть в телах некогда жаждущих, сгоравших в объятиях друг друга людей, которые давно уже умерли?