Текст книги "Путешествия Гулливера (Gulliver's Travels)"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 39 страниц)

Желая увидеть мужей древности, наиболее прославившихся умом и познаниями, я посвятил этому особый день.

I proposed that Homer and Aristotle might appear at the head of all their commentators; but these were so numerous, that some hundreds were forced to attend in the court, and outward rooms of the palace.

Мне пришло на мысль вызвать Гомера и Аристотеля во главе всех их комментаторов; но последних оказалось так много, что несколько сот их принуждены были подождать на дворе и в других комнатах дворца.

I knew, and could distinguish those two heroes, at first sight, not only from the crowd, but from each other.

С первого же взгляда я узнал этих двух героев и не только отличил их от толпы, но и друг от друга.

Homer was the taller and comelier person of the two, walked very erect for one of his age, and his eyes were the most quick and piercing I ever beheld.

Гомер был красивее и выше Аристотеля, держался очень прямо для своего возраста, и глаза у него были необыкновенно живые и проницательные.

Aristotle stooped much, and made use of a staff. His visage was meagre, his hair lank and thin, and his voice hollow.

Аристотель был сильно сгорблен и опирался на палку; у него были худощавое лицо, прямые редкие волосы и глухой голос.

I soon discovered that both of them were perfect strangers to the rest of the company, and had never seen or heard of them before; and I had a whisper from a ghost who shall be nameless, «that these commentators always kept in the most distant quarters from their principals, in the lower world, through a consciousness of shame and guilt, because they had so horribly misrepresented the meaning of those authors to posterity.»

Я скоро заметил, что оба великих мужа совершенно чужды остальной компании, никогда этих людей не видали и ничего о них не слышали. Один из призраков, имени которого я не назову, шепнул мне на ухо, что на том свете все эти комментаторы держатся на весьма почтительном расстоянии от своих принципалов благодаря чувству стыда и сознанию своей виновности в чудовищном искажении для потомства смысла произведений этих авторов.

I introduced Didymus and Eustathius to Homer, and prevailed on him to treat them better than perhaps they deserved, for he soon found they wanted a genius to enter into the spirit of a poet.

Я познакомил Дидима и Евстафия с Гомером и убедил его отнестись к ним лучше, чем, может быть, они заслужили, ибо он скоро обнаружил, что оба комментатора слишком бездарны и не способны проникнуть в дух поэта.

But Aristotle was out of all patience with the account I gave him of Scotus and Ramus, as I presented them to him; and he asked them, «whether the rest of the tribe were as great dunces as themselves?»

Но Аристотель потерял всякое терпение, когда я представил ему Скотта и Рамуса и стал излагать ему их взгляды; он спросил их, неужели и все остальное племя комментаторов состоит из таких же олухов, как они[122].

I then desired the governor to call up Descartes and Gassendi, with whom I prevailed to explain their systems to Aristotle.

Затем я попросил правителя вызвать Декарта и Г ассенди, которым предложил изложить Аристотелю их системы[123].

This great philosopher freely acknowledged his own mistakes in natural philosophy, because he proceeded in many things upon conjecture, as all men must do; and he found that Gassendi, who had made the doctrine of Epicurus as palatable as he could, and the vortices of Descartes, were equally to be exploded.

Этот великий философ откровенно признал свои ошибки в естественной философии, потому что во многих случаях его рассуждения были основаны на догадках, как это приходится делать всем людям; и он высказал предположение, что Гассенди, подновивший по мере сил учение Эпикура, и Декарт с его теорией вихрей будут одинаково отвергнуты потомством.

He predicted the same fate to attraction, whereof the present learned are such zealous asserters.

Он предсказал ту же участь теории тяготения, которую с таким рвением отстаивают современные ученые.

He said, «that new systems of nature were but new fashions, which would vary in every age; and even those, who pretend to demonstrate them from mathematical principles, would flourish but a short period of time, and be out of vogue when that was determined.»

При этом он заметил, что новые системы природы, подобно новой моде, меняются с каждым поколением и что даже философы, которые пытаются доказать их математическим методом, успевают в этом ненадолго и выходят из моды в назначенные судьбой сроки.

I spent five days in conversing with many others of the ancient learned.

В продолжение пяти дней я вел беседы также и со многими другими учеными древнего мира.

I saw most of the first Roman emperors.

Я видел большинство римских императоров.

I prevailed on the governor to call up Heliogabalus's cooks to dress us a dinner, but they could not show us much of their skill, for want of materials.

Я стал упрашивать правителя вызвать поваров Гелиогабала[124], чтобы они приготовили для нас обед, но за недостатком материалов они не могли показать нам как следует свое искусство.

A helot of Agesilaus made us a dish of Spartan broth, but I was not able to get down a second spoonful.

Один илот Агесилая[125] сварил нам спартанскую похлебку, но, отведав ее, я не мог проглотить второй ложки.

The two gentlemen, who conducted me to the island, were pressed by their private affairs to return in three days, which I employed in seeing some of the modern dead, who had made the greatest figure, for two or three hundred years past, in our own and other countries of Europe; and having been always a great admirer of old illustrious families, I desired the governor would call up a dozen or two of kings, with their ancestors in order for eight or nine generations.

Сопровождавшие меня на остров два джентльмена принуждены были вернуться по делам домой на три дня. Это время я употребил на свидания с великими людьми, умершими в течение двух или трех последних столетий, славными в моем отечестве или в других европейских странах. Будучи всегда большим поклонником древних знаменитых родов, я попросил правителя вызвать дюжину или две королей с их предками, в количестве восьми или девяти поколений.

But my disappointment was grievous and unexpected.

Но меня постигло мучительное и неожиданное разочарование.

For, instead of a long train with royal diadems, I saw in one family two fiddlers, three spruce courtiers, and an Italian prelate. In another, a barber, an abbot, and two cardinals.

Вместо величественного ряда венценосных особ я увидел в одной династии двух скрипачей, трех ловких царедворцев и одного итальянского прелата; в другой – цирюльника, аббата и двух кардиналов.

I have too great a veneration for crowned heads, to dwell any longer on so nice a subject.

Но я питаю слишком глубокое почтение к коронованным головам, чтобы останавливаться дольше на этом щекотливом предмете.

But as to counts, marquises, dukes, earls, and the like, I was not so scrupulous. And I confess, it was not without some pleasure, that I found myself able to trace the particular features, by which certain families are distinguished, up to their originals.

Что же касается графов, маркизов, герцогов и тому подобных людей, то с ними я не был так щепетилен и, признаюсь, не без удовольствия прослеживал до первоисточника своеобразные черточки, которыми отличаются некоторые знатные роды.

I could plainly discover whence one family derives a long chin; why a second has abounded with knaves for two generations, and fools for two more; why a third happened to be crack-brained, and a fourth to be sharpers; whence it came, what Polydore Virgil says of a certain great house, Nec vir fortis, nec foemina casta; how cruelty, falsehood, and cowardice, grew to be characteristics by which certain families are distinguished as much as by their coats of arms; who first brought the pox into a noble house, which has lineally descended scrofulous tumours to their posterity.

Я без труда мог открыть, откуда в одном роду происходит длинный подбородок; почему другой род в двух поколениях изобилует мошенниками, а в двух следующих дураками; почему третий состоит из помешанных, а четвертый из плутов; чем объясняются слова, сказанные Полидором Вергилием[126] по поводу одного знатного рода: "Nec vir fortis, nec foemina casta" [Не было ни мужа доблестного, ни жены целомудренной (лат.).], каким образом жестокость, лживость и трусость стали характерными чертами некоторых родов отличающими их так же ясно, как фамильные гербы; кто первый занес в тот или другой благородный род сифилис, перешедший в следующие поколения в форме золотушных опухолей.

Neither could I wonder at all this, when I saw such an interruption of lineages, by pages, lackeys, valets, coachmen, gamesters, fiddlers, players, captains, and pickpockets.

Все это перестало меня поражать, когда я увидел столько нарушений родословных линий пажами, лакеями кучерами, игроками, скрипачами, комедиантами, военными и карманными воришками.

I was chiefly disgusted with modern history.

Особенно сильное отвращение почувствовал я к новой истории.

For having strictly examined all the persons of greatest name in the courts of princes, for a hundred years past, I found how the world had been misled by prostitute writers, to ascribe the greatest exploits in war, to cowards; the wisest counsel, to fools; sincerity, to flatterers; Roman virtue, to betrayers of their country; piety, to atheists; chastity, to sodomites; truth, to informers: how many innocent and excellent persons had been condemned to death or banishment by the practising of great ministers upon the corruption of judges, and the malice of factions: how many villains had been exalted to the highest places of trust, power, dignity, and profit: how great a share in the motions and events of courts, councils, and senates might be challenged by bawds, whores, pimps, parasites, and buffoons.

И в самом деле, тщательно рассмотрев людей, которые в течение прошедшего столетия пользовались громкой славой при дворах королей, я понял, в каком заблуждении держат мир продажные писаки, приписывая величайшие военные подвиги трусам, мудрые советы дуракам, искренность льстецам, римскую доблесть изменникам отечеству, набожность безбожникам, целомудрие содомитам, правдивость доносчикам. Я узнал, сколько невинных превосходных людей было приговорено к смерти или изгнанию благодаря проискам могущественных министров, подкупавших судей, и партийной злобе; сколько подлецов возводилось на высокие должности, облекалось доверием, властью, почетом и осыпалось материальными благами; какое огромное участие принимали в решениях дворов, государственных советов и сенатов сводники, проститутки, паразиты и шуты.

How low an opinion I had of human wisdom and integrity, when I was truly informed of the springs and motives of great enterprises and revolutions in the world, and of the contemptible accidents to which they owed their success.

Какое невысокое составилось у меня мнение о человеческой мудрости и честности, когда я получил правильные сведения о пружинах и мотивах великих мировых событий и революций и о тех ничтожных случайностях, которым они обязаны своим успехом.

Here I discovered the roguery and ignorance of those who pretend to write anecdotes, or secret history; who send so many kings to their graves with a cup of poison; will repeat the discourse between a prince and chief minister, where no witness was by; unlock the thoughts and cabinets of ambassadors and secretaries of state; and have the perpetual misfortune to be mistaken.

Там я открыл недобросовестность и невежество тех, кто берется писать анекдоты или секретную историю; кто отправляет стольких королей в могилу, поднося им кубок с ядом; кто пересказывает происходившие без свидетелей разговоры государя с первым министром; кто открывает мысли и ящики посланников и государственных секретарей, но, к несчастью, постоянно при этом ошибается.

Here I discovered the true causes of many great events that have surprised the world; how a whore can govern the back-stairs, the back-stairs a council, and the council a senate.

Там узнал я истинные причины многих великих событий, поразивших мир; увидел, как непотребная женщина может управлять задней лестницей, задняя лестница советом министров, а совет министров сенатом.

A general confessed, in my presence, «that he got a victory purely by the force of cowardice and ill conduct;» and an admiral, «that, for want of proper intelligence, he beat the enemy, to whom he intended to betray the fleet.»

Один генерал сознался в моем присутствии, что он одержал победу единственно благодаря своей трусости и дурному командованию, а один адмирал открыл, что он победил неприятеля вследствие плохой осведомленности, тогда как собирался сдать ему свой флот[127].

Three kings protested to me, «that in their whole reigns they never did once prefer any person of merit, unless by mistake, or treachery of some minister in whom they confided; neither would they do it if they were to live again:» and they showed, with great strength of reason, «that the royal throne could not be supported without corruption, because that positive, confident, restiff temper, which virtue infused into a man, was a perpetual clog to public business.»

Три короля объявили мне, что за все их царствование они ни разу не назначили на государственные должности ни одного достойного человека[128], разве что по ошибке или вследствие предательства какого-нибудь министра, которому они доверились, но они ручались, что подобная ошибка не повторилась бы, если бы им пришлось царствовать снова; и с большой убедительностью они доказали мне, что без развращенности нравов невозможно удержать королевский трон, потому что положительный, смелый, настойчивый характер, который создается у человека добродетелью, является постоянной помехой в государственной деятельности.

I had the curiosity to inquire in a particular manner, by what methods great numbers had procured to themselves high titles of honour, and prodigious estates; and I confined my inquiry to a very modern period: however, without grating upon present times, because I would be sure to give no offence even to foreigners (for I hope the reader need not be told, that I do not in the least intend my own country, in what I say upon this occasion,) a great number of persons concerned were called up; and, upon a very slight examination, discovered such a scene of infamy, that I cannot reflect upon it without some seriousness.

Я любопытствовал получить точные сведения, каким способом масса людей добыла знатные титулы и огромные богатства. Я ограничил свои исследования самой недавней эпохой, не касаясь, впрочем, настоящего времени, из страха причинить обиду хотя бы иноземцам (ибо, я надеюсь, читателю нет надобности говорить, что все сказанное мной по этому поводу не имеет ни малейшего касательства к моей родине). По моей просьбе вызвано было множество интересовавших меня лиц, и после самых поверхностных расспросов передо мной раскрылась такая картина бесчестья, что я не могу спокойно вспоминать об этом.

Perjury, oppression, subornation, fraud, pandarism, and the like infirmities, were among the most excusable arts they had to mention; and for these I gave, as it was reasonable, great allowance.

Вероломство, угнетение, подкуп, обман, сводничество и тому подобные немощи были еще самыми простительными средствами из упомянутых ими, и потому, как требовало того благоразумие, я отнесся к ним весьма снисходительно.

But when some confessed they owed their greatness and wealth to sodomy, or incest; others, to the prostituting of their own wives and daughters; others, to the betraying of their country or their prince; some, to poisoning; more to the perverting of justice, in order to destroy the innocent, I hope I may be pardoned, if these discoveries inclined me a little to abate of that profound veneration, which I am naturally apt to pay to persons of high rank, who ought to be treated with the utmost respect due to their sublime dignity, by us their inferiors.

Но когда одни из них сознались, что своим величием и богатством они обязаны содомии и кровосмешению, другие – торговле своими женами и дочерьми; третьи – измене своему отечеству или государю, четвертые – отраве, а большая часть – нарушению правосудия с целью погубить невинного, – то эти открытия, – я надеюсь, мне простят это, – побудили меня несколько умерить чувство глубокого почтения, которым я от природы проникнут к высокопоставленным особам, как и подобает маленькому человеку по отношению к лицам, наделенным высокими достоинствами.

I had often read of some great services done to princes and states, and desired to see the persons by whom those services were performed.

Часто мне приходилось читать о великих услугах, оказанных монархам и отечеству, и я исполнился желанием увидеть людей, которыми эти услуги были оказаны.

Upon inquiry I was told, «that their names were to be found on no record, except a few of them, whom history has represented as the vilest of rogues and traitors.»

Однако мне ответили, что имена их невозможно найти в архивах, за исключением немногих, которых история изобразила отъявленнейшими мошенниками и предателями.

As to the rest, I had never once heard of them.

Об остальных мне никогда не приходилось слышать ни слова.

They all appeared with dejected looks, and in the meanest habit; most of them telling me, «they died in poverty and disgrace, and the rest on a scaffold or a gibbet.»

Все они появились передо мной с удрученным видом и в очень худом платье, заявляя в большинстве случаев, что умерли от нищеты и немилости, иногда даже на эшафоте или на виселице.

Among others, there was one person, whose case appeared a little singular.

Среди них находился человек, судьба которого показалась мне исключительной.

He had a youth about eighteen years old standing by his side.

Подле него стоял восемнадцатилетний юноша.

He told me, «he had for many years been commander of a ship; and in the sea fight at Actium had the good fortune to break through the enemy's great line of battle, sink three of their capital ships, and take a fourth, which was the sole cause of Antony's flight, and of the victory that ensued; that the youth standing by him, his only son, was killed in the action.»

Человек этот сказал мне, что много лет он командовал кораблем, и в морском сражении при Акциуме[129] счастливая судьба помогла ему пробиться сквозь ряды неприятельского флота и потопить три первоклассных неприятельских корабля, а четвертый захватить в плен, что было единственной причиной бегства Антония и последовавшей затем победы; юноша же, стоявший подле него, был его единственный сын, убитый в этом сражении.

He added, "that upon the confidence of some merit, the war being at an end, he went to Rome, and solicited at the court of Augustus to be preferred to a greater ship, whose commander had been killed; but, without any regard to his pretensions, it was given to a boy who had never seen the sea, the son of Libertina, who waited on one of the emperor's mistresses.

Он прибавил, что в сознании своих заслуг он явился по окончании войны в Рим ко двору Августа с просьбой назначить его командиром большого корабля, капитан которого был убит; но ходатайство его было оставлено без внимания, и командование кораблем было поручено юноше, никогда не видевшему моря, сыну либертины[130], служанки одной из любовниц императора.

Returning back to his own vessel, he was charged with neglect of duty, and the ship given to a favourite page of Publicola, the vice-admiral; whereupon he retired to a poor farm at a great distance from Rome, and there ended his life."

По возвращении на свой корабль достойный человек был обвинен в нерадивом исполнении служебных обязанностей, и его судно передано одному пажу, фавориту вице-адмирала Публиколы[131]; после этого он удалился на бедную ферму, вдали от Рима, где и окончил свою жизнь.

I was so curious to know the truth of this story, that I desired Agrippa might be called, who was admiral in that fight.

Мне так хотелось узнать, насколько справедлива эта история, что я попросил вызвать Агриппу[132], который командовал римским флотом в сражении при Акциуме.

He appeared, and confirmed the whole account: but with much more advantage to the captain, whose modesty had extenuated or concealed a great part of his merit.

Явившийся Агриппа подтвердил справедливость рассказа и добавил к нему много подробностей в пользу капитана, из скромности преуменьшившего или утаившего большую часть своих заслуг в этом деле.

I was surprised to find corruption grown so high and so quick in that empire, by the force of luxury so lately introduced; which made me less wonder at many parallel cases in other countries, where vices of all kinds have reigned so much longer, and where the whole praise, as well as pillage, has been engrossed by the chief commander, who perhaps had the least title to either.

Я был поражен глубиной и быстротой роста развращенности этой империи, обусловленными поздно проникшей в нее роскошью. Вследствие этого на меня не произвели уже такого впечатления подобные явления в других странах, где всевозможные пороки царили гораздо дольше и где вся слава и вся добыча издавна присвоены главнокомандующими, которые, быть может, меньше всего имеют право и на то и на другое.

As every person called up made exactly the same appearance he had done in the world, it gave me melancholy reflections to observe how much the race of human kind was degenerated among us within these hundred years past; how the pox, under all its consequences and denominations had altered every lineament of an English countenance; shortened the size of bodies, unbraced the nerves, relaxed the sinews and muscles, introduced a sallow complexion, and rendered the flesh loose and rancid.

Так как все вызываемые с того света люди сохранили в мельчайших подробностях внешность, которую они имели при жизни, то я наполнился мрачными мыслями при виде вырождения человечества за последнее столетие; насколько венерические болезни со всеми их последствиями и наименованиями изменили черты лица англичанина, уменьшили рост, расслабили нервы, размягчили сухожилия и мускулы, прогнали румянец, сделали все тело дряблым и протухшим.

I descended so low, as to desire some English yeoman of the old stamp might be summoned to appear; once so famous for the simplicity of their manners, diet, and dress; for justice in their dealings; for their true spirit of liberty; for their valour, and love of their country.

Я опустился до того, что попросил вызвать английских поселян старого закала[133], некогда столь славных простото нравов, пищи и одежды, справедливостью своих поступков, подлинным свободолюбием, храбростью и любовью к отечеству.

Neither could I be wholly unmoved, after comparing the living with the dead, when I considered how all these pure native virtues were prostituted for a piece of money by their grand-children; who, in selling their votes and managing at elections, have acquired every vice and corruption that can possibly be learned in a court.

Сравнив живых с покойниками, я не мог остаться равнодушным при виде того, как все эти чистые отечественные добродетели опозорены из-за мелких денежных подачек их внуками, которые, продавая свои голоса и орудуя на выборах в парламент, приобрели все пороки и развращенность, каким только можно научиться при дворе.

CHAPTER IX.

ГЛАВА IX

The author returns to Maldonada. Sails to the kingdom of Luggnagg.

Автор возвращается в Мальдонаду и отплывает в королевство Лаггнегг.

The author confined. He is sent for to court.

Его арестовывают и отправляют во дворец.

The manner of his admittance.

Прием, оказанный ему во дворце.

The king's great lenity to his subjects.

Милостливое отношение короля к своим подданным

The day of our departure being come, I took leave of his highness, the Governor of Glubbdubdrib, and returned with my two companions to Maldonada, where, after a fortnight's waiting, a ship was ready to sail for Luggnagg.

Когда наступил день нашего отъезда, я простился с его высочеством правителем Глаббдобдриба и возвратился с двумя моими спутниками в Мальдонаду, где после двухнедельного ожидания один корабль приготовился к отплытию в Лаггнегг.

The two gentlemen, and some others, were so generous and kind as to furnish me with provisions, and see me on board.

Два моих друга и еще несколько лиц были настолько любезны, что снабдили меня провизией и проводили на корабль.

I was a month in this voyage.

Я провел в дороге месяц.

We had one violent storm, and were under a necessity of steering westward to get into the trade wind, which holds for above sixty leagues.

Мы перенесли сильную бурю и вынуждены были взять курс на запад, чтобы достигнуть области пассатных ветров, дующих здесь на пространстве около шестидесяти лиг.

On the 21st of April, 1708, we sailed into the river of Clumegnig, which is a seaport town, at the south-east point of Luggnagg.

21 апреля 1708 года[134] мы вошли в реку Клюмегниг, устье которой служит морским портом, расположенным на юго-восточной оконечности Лаггнегга.

We cast anchor within a league of the town, and made a signal for a pilot.

Мы бросили якорь на расстоянии одной лиги от города и потребовали сигналом лоцмана.

Two of them came on board in less than half an hour, by whom we were guided between certain shoals and rocks, which are very dangerous in the passage, to a large basin, where a fleet may ride in safety within a cable's length of the town-wall.

Менее чем через полчаса к нам на борт взошли два лоцмана и провели нас между рифами и скалами по очень опасному проходу в большую бухту, где корабли могли стоять в совершенной безопасности на расстоянии одного кабельтова от городской стены.

Some of our sailors, whether out of treachery or inadvertence, had informed the pilots «that I was a stranger, and great traveller;» whereof these gave notice to a custom-house officer, by whom I was examined very strictly upon my landing.

Некоторые из наших матросов, со злым ли умыслом или по оплошности, рассказали лоцманам, что у них на корабле есть иностранец, знаменитый путешественник. Последние сообщили об этом таможенному чиновнику, который подверг меня тщательному досмотру, когда я вышел на берег.

This officer spoke to me in the language of Balnibarbi, which, by the force of much commerce, is generally understood in that town, especially by seamen and those employed in the customs.

Он говорил со мной на языке бальнибарби, который благодаря оживленной торговле хорошо известен в этом городе, особенно между моряками и служащими в таможне.

I gave him a short account of some particulars, and made my story as plausible and consistent as I could; but I thought it necessary to disguise my country, and call myself a Hollander; because my intentions were for Japan, and I knew the Dutch were the only Europeans permitted to enter into that kingdom.

Я вкратце рассказал ему некоторые из моих приключений, стараясь придать рассказу возможно больше правдоподобия и связности. Однако я счел необходимым скрыть мою национальность и назвался голландцем, так как у меня было намерение отправиться в Японию, куда, как известно, из всех европейцев открыт доступ только голландцам[135].

I therefore told the officer, «that having been shipwrecked on the coast of Balnibarbi, and cast on a rock, I was received up into Laputa, or the flying island (of which he had often heard), and was now endeavouring to get to Japan, whence I might find a convenience of returning to my own country.»

Поэтому я сказал таможенному чиновнику, что, потерпев кораблекрушение у берегов Бальнибарби и будучи выброшен на скалу, я был поднят на Лапуту, или Летучий Остров (о котором таможеннику часто приходилось слышать), а теперь пытаюсь добраться до Японии, откуда мне может представиться случай возвратиться на родину.

The officer said, «I must be confined till he could receive orders from court, for which he would write immediately, and hoped to receive an answer in a fortnight.»

Чиновник ответил мне, что он должен меня арестовать до получения распоряжений от двора, куда он напишет немедленно, и надеется получить ответ в течение двух недель.

I was carried to a convenient lodging with a sentry placed at the door; however, I had the liberty of a large garden, and was treated with humanity enough, being maintained all the time at the king's charge.

Мне отвели удобное помещение, у входа в которое был поставлен часовой. Однако я мог свободно гулять по большому саду; обращались со мною довольно хорошо, и содержался я все время на счет короля.

I was invited by several persons, chiefly out of curiosity, because it was reported that I came from countries very remote, of which they had never heard.

Множество людей посещали меня, главным образом из любопытства, ибо разнесся слух, что я прибыл из весьма отдаленных стран, о существовании которых здесь никто не слышал.

I hired a young man, who came in the same ship, to be an interpreter; he was a native of Luggnagg, but had lived some years at Maldonada, and was a perfect master of both languages.

Я пригласил переводчиком одного молодого человека, прибывшего вместе со мною на корабле; он был уроженец Лаггнегга, но несколько лет прожил в Мальдонаде и в совершенстве владел обоими языками.

By his assistance, I was able to hold a conversation with those who came to visit me; but this consisted only of their questions, and my answers.

При его помощи я мог разговаривать с посетителями, но разговор этот состоял лишь из их вопросов и моих ответов.

The despatch came from court about the time we expected.

Письмо из дворца было получено к ожидаемому сроку.

It contained a warrant for conducting me and my retinue to Traldragdubh, or Trildrogdrib (for it is pronounced both ways as near as I can remember), by a party of ten horse.

В нем содержался приказ привезти меня со свитой, под конвоем десяти человек, в Тральдрегдаб, или Трильдрогдриб (насколько я помню, это слово произносится двояко).

All my retinue was that poor lad for an interpreter, whom I persuaded into my service, and, at my humble request, we had each of us a mule to ride on.