Текст книги "Путешествия Гулливера (Gulliver's Travels)"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 39 страниц)

Здесь я не в силах был сделать ни шагу дальше: стебли так переплелись, что не было никакой возможности пробраться между ними, а ости поваленных колосьев были так крепки и остры, что прокалывали мне платье и вонзались в тело.

At the same time I heard the reapers not a hundred yards behind me.

Между тем я слышал, что жнецы находятся от меня не дальше ста ярдов.

Being quite dispirited with toil, and wholly overcome by grief and dispair, I lay down between two ridges, and heartily wished I might there end my days.

Разбитый усталостью и совершенно подавленный горем и отчаянием, я лег в борозду и от всего сердца желал смерти.

I bemoaned my desolate widow and fatherless children.

Я оплакивал овдовевшую жену и сирот-детей.

I lamented my own folly and wilfulness, in attempting a second voyage, against the advice of all my friends and relations.

Я горько сетовал на свои безрассудство и упрямство, толкнувшие меня на второе путешествие вопреки советам родных и друзей.

In this terrible agitation of mind, I could not forbear thinking of Lilliput, whose inhabitants looked upon me as the greatest prodigy that ever appeared in the world; where I was able to draw an imperial fleet in my hand, and perform those other actions, which will be recorded for ever in the chronicles of that empire, while posterity shall hardly believe them, although attested by millions.

В этом расстроенном состоянии я невольно вспомнил Лилипутию, жители которой смотрели на меня как на величайшее чудо в свете, где я был способен тащить одной рукой весь императорский флот и совершить много других подвигов, которые будут увековечены в летописях этой империи и покажутся невероятными потомству, хотя они и засвидетельствованы миллионами очевидцев.

I reflected what a mortification it must prove to me, to appear as inconsiderable in this nation, as one single Lilliputian would be among us.

Я представил себе унижение, ожидающее меня у этого народа, где я буду казаться таким же ничтожным существом, каким казался бы среди нас любой лилипут.

But this I conceived was to be the least of my misfortunes; for, as human creatures are observed to be more savage and cruel in proportion to their bulk, what could I expect but to be a morsel in the mouth of the first among these enormous barbarians that should happen to seize me?

Но, без сомнения, это было еще не самое худшее из несчастий, ожидавших меня; ведь если человеческая дикость и жестокость, как свидетельствует наблюдение, возрастают пропорционально росту, то чего мне было ожидать теперь, кроме печальной участи быть съеденным первым же огромным варваром, которому случится поймать меня.

Undoubtedly philosophers are in the right, when they tell us that nothing is great or little otherwise than by comparison.

Несомненно, философы правы, утверждая, что понятия великого и малого суть понятия относительные.

It might have pleased fortune, to have let the Lilliputians find some nation, where the people were as diminutive with respect to them, as they were to me.

Быть может, судьбе угодно будет устроить так, что и лилипуты встретят людей, столь же малых сравнительно с ними, как они были малы по сравнению со мной.

And who knows but that even this prodigious race of mortals might be equally overmatched in some distant part of the world, whereof we have yet no discovery.

И кто знает, быть может, в какой-нибудь отдаленной части света существует порода смертных, превосходящих своим ростом даже этих гигантов?

Scared and confounded as I was, I could not forbear going on with these reflections, when one of the reapers, approaching within ten yards of the ridge where I lay, made me apprehend that with the next step I should be squashed to death under his foot, or cut in two with his reaping-hook. And therefore, when he was again about to move, I screamed as loud as fear could make me: whereupon the huge creature trod short, and, looking round about under him for some time, at last espied me as I lay on the ground.

Таким размышлениям предавался я, несмотря на овладевшие мной страх и смятение, как вдруг один из жнецов подошел на десять ярдов к борозде, в которой я лежал; испугавшись, что при следующем его шаге я буду растоптан или разрезан пополам серпом, я в ужасе закричал благим матом. Великан остановился, внимательно всмотрелся под ноги и наконец заметил меня, лежащего на земле.

He considered awhile, with the caution of one who endeavours to lay hold on a small dangerous animal in such a manner that it shall not be able either to scratch or bite him, as I myself have sometimes done with a weasel in England.

С минуту он наблюдал меня с тем опасливым видом, какой бывает у нас, когда мы хотим ухватить какого-нибудь зверька так, чтобы он не оцарапал или не укусил нас; я сам хватал иногда таким образом хорьков в Англии.

At length he ventured to take me behind, by the middle, between his fore-finger and thumb, and brought me within three yards of his eyes, that he might behold my shape more perfectly.

Наконец он отважился взять меня сзади за талию большим и указательным пальцами и поднести к глазам на расстояние трех ярдов, чтобы получше рассмотреть.

I guessed his meaning, and my good fortune gave me so much presence of mind, that I resolved not to struggle in the least as he held me in the air above sixty feet from the ground, although he grievously pinched my sides, for fear I should slip through his fingers.

Я угадал его намерение, и, к счастью, у меня достало столько самообладания, что я решил не сопротивляться, когда он держал меня в воздухе на высоте шестидесяти футов от земли, хотя он страшно сдавил мне ребра, боясь, чтобы я не выскользнул из его пальцев.

All I ventured was to raise mine eyes towards the sun, and place my hands together in a supplicating posture, and to speak some words in a humble melancholy tone, suitable to the condition I then was in: for I apprehended every moment that he would dash me against the ground, as we usually do any little hateful animal, which we have a mind to destroy.

Я позволил себе только поднять глаза к солнцу, умоляюще сложить руки и сказать несколько слов смиренным и печальным тоном, подобающим положению, в котором я находился. Ибо я все время был в страхе, что великан швырнет меня о землю, как мы бросаем противное маленькое животное, собираясь раздавить его.

But my good star would have it, that he appeared pleased with my voice and gestures, and began to look upon me as a curiosity, much wondering to hear me pronounce articulate words, although he could not understand them.

Но, благодарение моей счастливой звезде, мой голос и жесты, по-видимому, понравились ему, и он начал рассматривать меня как диковинку, изумляясь моей членораздельной речи, смысл которой был ему непонятен.

In the mean time I was not able to forbear groaning and shedding tears, and turning my head towards my sides; letting him know, as well as I could, how cruelly I was hurt by the pressure of his thumb and finger.

Однако я не мог больше удержаться от стона и слез и, повернув голову, старался повыразительнее показать ему, что своими пальцами он причиняет мне нестерпимую боль.

He seemed to apprehend my meaning; for, lifting up the lappet of his coat, he put me gently into it, and immediately ran along with me to his master, who was a substantial farmer, and the same person I had first seen in the field.

По-видимому, он понял мою мимику, так как, подняв полу камзола, осторожно положил меня туда и бегом пустился со мной к своему хозяину – тому самому зажиточному фермеру, которого я прежде других увидел на поле.

The farmer having (as I suppose by their talk) received such an account of me as his servant could give him, took a piece of a small straw, about the size of a walking-staff, and therewith lifted up the lappets of my coat; which it seems he thought to be some kind of covering that nature had given me.

Фермер, получив от своего работника (как я заключил из их разговора) все сведения обо мне, какие тот мог дать ему, взял соломинку, толщиною в трость, и стал поднимать ею полы моего кафтана: очевидно, он полагал, что природа одарила меня чем-то вроде оболочки.

He blew my hairs aside to take a better view of my face.

Затем он дунул на мои волосы, чтобы лучше рассмотреть лицо.

He called his hinds about him, and asked them, as I afterwards learned, whether they had ever seen in the fields any little creature that resembled me.

Созвав своих батраков, он спросил их (как я потом узнал), не случалось ли им находить когда-нибудь на полях других зверьков, похожих на меня.

He then placed me softly on the ground upon all fours, but I got immediately up, and walked slowly backward and forward, to let those people see I had no intent to run away.

Затем он осторожно опустил меня на землю и поставил на четвереньки, но я тотчас поднялся на ноги и стал расхаживать взад и вперед, желая показать этим людям, что у меня нет ни малейшего намерения бежать.

They all sat down in a circle about me, the better to observe my motions.

Они сели в кружок, чтобы лучше наблюдать за моими движениями.

I pulled off my hat, and made a low bow towards the farmer.

Я снял шляпу и сделал глубокий поклон фермеру.

I fell on my knees, and lifted up my hands and eyes, and spoke several words as loud as I could: I took a purse of gold out of my pocket, and humbly presented it to him.

Затем, став на колени, я поднял к небу глаза и руки и как можно громче произнес несколько слов; я вынул из кармана кошелек с золотом и с видом полной покорности вручил его хозяину.

He received it on the palm of his hand, then applied it close to his eye to see what it was, and afterwards turned it several times with the point of a pin (which he took out of his sleeve,) but could make nothing of it.

Тот принял кошелек в ладонь, поднес его к самым глазам, чтобы увидеть, что это такое, затем несколько раз потыкал его кончиком булавки (которую вынул у себя из рукава), но так и не понял его назначения.

Whereupon I made a sign that he should place his hand on the ground. I then took the purse, and, opening it, poured all the gold into his palm.

Тогда я сделал знак, чтобы он положил руку на землю; затем, взяв кошелек и открыв его, высыпал к нему на ладонь все золото.

There were six Spanish pieces of four pistoles each, beside twenty or thirty smaller coins.

Там было шесть испанских золотых, в четыре пистоли каждый, и двадцать или тридцать монет помельче.

I saw him wet the tip of his little finger upon his tongue, and take up one of my largest pieces, and then another; but he seemed to be wholly ignorant what they were.

Послюнив кончик мизинца, он поднял им сперва одну большую монету, потом другую; но видно было, что он остался в полном неведении, что это за вещицы.

He made me a sign to put them again into my purse, and the purse again into my pocket, which, after offering it to him several times, I thought it best to do.

Он знаком приказал мне положить монеты обратно в кошелек и спрятать кошелек в карман, что я в конце концов и сделал после неоднократных бесплодных предложений принять от меня кошелек в подарок.

The farmer, by this time, was convinced I must be a rational creature.

Мало-помалу фермер убедился, что имеет дело с разумным существом.

He spoke often to me; but the sound of his voice pierced my ears like that of a water-mill, yet his words were articulate enough.

Он часто заговаривал со мною, но шум его голоса отдавался у меня в ушах подобно шуму водяной мельницы, хотя слова произносились им достаточно внятно.

I answered as loud as I could in several languages, and he often laid his ear within two yards of me: but all in vain, for we were wholly unintelligible to each other.

Я отвечал на разных языках как можно громче, и он часто приближал свое ухо на два ярда ко мне, но все было напрасно, потому что мы совершенно не понимали друг друга.

He then sent his servants to their work, and taking his handkerchief out of his pocket, he doubled and spread it on his left hand, which he placed flat on the ground with the palm upward, making me a sign to step into it, as I could easily do, for it was not above a foot in thickness.

Наконец фермер приказал слугам вернуться к своей работе, вынул из кармана носовой платок, сложил его вдвое, покрыл им левую руку, которую положил на землю ладонью вверх, и сделал мне знак взойти на нее, что было нетрудно исполнить, так как его рука была толщиною не более фута.

I thought it my part to obey, and, for fear of falling, laid myself at full length upon the handkerchief, with the remainder of which he lapped me up to the head for further security, and in this manner carried me home to his house.

Я счел благоразумным повиноваться и, чтобы не упасть, лег на платок; для большей безопасности фермер закутал меня в него, как в одеяло, и в таком виде понес к себе в дом.

There he called his wife, and showed me to her; but she screamed and ran back, as women in England do at the sight of a toad or a spider.

Придя туда, он кликнул свою жену и показал меня ей; но та завизжала и попятилась, точь-в-точь как английские дамы при виде жабы или паука.

However, when she had a while seen my behaviour, and how well I observed the signs her husband made, she was soon reconciled, and by degrees grew extremely tender of me.

Однако, видя мое примерное поведение и полное повиновение всем знакам ее мужа, она скоро привыкла ко мне и стала обходиться со мной очень ласково.

It was about twelve at noon, and a servant brought in dinner. It was only one substantial dish of meat (fit for the plain condition of a husbandman,) in a dish of about four-and-twenty feet diameter.

Был полдень, и слуга подал обед, который состоял (в соответствии со скромной обстановкой земледельца) только из одного большого куска говядины на блюде около двадцати четырех футов в диаметре.

The company were, the farmer and his wife, three children, and an old grandmother.

За стол сел фермер, его жена, трое детей и старуха бабушка.

When they were sat down, the farmer placed me at some distance from him on the table, which was thirty feet high from the floor.

Фермер посадил меня около себя на стол, возвышавшийся на тридцать футов от пола.

I was in a terrible fright, and kept as far as I could from the edge, for fear of falling.

Боясь свалиться с такой высоты, я отодвинулся подальше от края.

The wife minced a bit of meat, then crumbled some bread on a trencher, and placed it before me.

Фермерша отрезала ломтик говядины, накрошила хлеба на тарелку и поставила ее передо мною.

I made her a low bow, took out my knife and fork, and fell to eat, which gave them exceeding delight.

Сделав ей глубокий поклон, я вынул свою вилку и нож и начал есть, что доставило им чрезвычайное удовольствие.

The mistress sent her maid for a small dram cup, which held about two gallons, and filled it with drink; I took up the vessel with much difficulty in both hands, and in a most respectful manner drank to her ladyship's health, expressing the words as loud as I could in English, which made the company laugh so heartily, that I was almost deafened with the noise.

Хозяйка велела служанке подать ликерную рюмочку, вместимостью около двух галлонов, и налила в нее какого-то питья. С большим трудом я взял рюмку обеими руками и самым почтительным образом выпил за здоровье хозяйки, громко произнеся тост по-английски; это до такой степени рассмешило присутствующих, что своим хохотом они едва не оглушили меня.

This liquor tasted like a small cider, and was not unpleasant.

Напиток, напоминавший слабый сидр, был довольно приятен на вкус.

Then the master made me a sign to come to his trencher side; but as I walked on the table, being in great surprise all the time, as the indulgent reader will easily conceive and excuse, I happened to stumble against a crust, and fell flat on my face, but received no hurt.

Затем хозяин знаками пригласил меня подойти к его тарелке. Проходя по столу, я споткнулся о корку хлеба и шлепнулся носом, но не ушибся; благосклонный читатель легко поймет и извинит мою неловкость, если примет во внимание, в каком удивлении я пребывал все это время.

I got up immediately, and observing the good people to be in much concern, I took my hat (which I held under my arm out of good manners,) and waving it over my head, made three huzzas, to show I had got no mischief by my fall.

Я тотчас же поднялся и, увидя, что мое падение сильно встревожило этих добрых людей, взял шляпу (которую, как подобает благовоспитанному человеку, держал под мышкой), помахал ею над головой и трижды прокричал ура в знак того, что все обошлось благополучно.

But advancing forward towards my master (as I shall henceforth call him,) his youngest son, who sat next to him, an arch boy of about ten years old, took me up by the legs, and held me so high in the air, that I trembled every limb: but his father snatched me from him, and at the same time gave him such a box on the left ear, as would have felled an European troop of horse to the earth, ordering him to be taken from the table.

Но когда я подходил к моему хозяину (так я буду называть впредь фермера), то сидевший подле него младший сын, десятилетний шалун, схватил меня за ноги и поднял так высоко, что у меня захватило дух. К счастью, отец выхватил меня из рук сына и дал ему такую оплеуху, которая, наверное, сбросила бы с лошадей целый эскадрон европейской кавалерии; он приказал мальчику выйти из-за стола.

But being afraid the boy might owe me a spite, and well remembering how mischievous all children among us naturally are to sparrows, rabbits, young kittens, and puppy dogs, I fell on my knees, and pointing to the boy, made my master to understand, as well as I could, that I desired his son might be pardoned.

Но, не желая оставлять в ребенке злобное к себе чувство и вспомнив, как обыкновенно бывают жестоки наши дети к воробьям, кроликам, котятам и щенкам, я упал на колени и, указывая пальцем на мальчика, всеми силами старался дать понять моему хозяину, что прошу простить сына.

The father complied, and the lad took his seat again, whereupon I went to him, and kissed his hand, which my master took, and made him stroke me gently with it.

Отец смягчился, и мальчишка снова занял свое место. Тогда я подошел к нему и поцеловал его руку, которую хозяин мой взял и нежно погладил ею меня.

In the midst of dinner, my mistress's favourite cat leaped into her lap.

Во время обеда к хозяйке вскочила на колени ее любимая кошка.

I heard a noise behind me like that of a dozen stocking-weavers at work; and turning my head, I found it proceeded from the purring of that animal, who seemed to be three times larger than an ox, as I computed by the view of her head, and one of her paws, while her mistress was feeding and stroking her.

Я услышал позади себя сильный шум, точно десяток чулочных вязальщиков работали на станках. Обернувшись, я увидел, что это мурлычет кошка, которую кормила и ласкала хозяйка; судя по голове и лапе, она была, по-видимому, в три раза больше нашего быка.

The fierceness of this creature's countenance altogether discomposed me; though I stood at the farther end of the table, above fifty feet off; and although my mistress held her fast, for fear she might give a spring, and seize me in her talons.

Свирепый вид этого животного совсем расстроил меня, несмотря на то что я находился на другом конце стола, на расстоянии пятидесяти футов от него, и хозяйка крепко держала кошку, боясь, как бы она не прыгнула и не схватила меня своими когтями.

But it happened there was no danger, for the cat took not the least notice of me when my master placed me within three yards of her.

Однако мои опасения были напрасны: хозяин поднес меня к кошке на три ярда, и она не обратила на меня ни малейшего внимания.

And as I have been always told, and found true by experience in my travels, that flying or discovering fear before a fierce animal, is a certain way to make it pursue or attack you, so I resolved, in this dangerous juncture, to show no manner of concern.

Мне часто приходилось слышать и во время путешествий убедиться на опыте, что бежать или выказывать страх перед хищным животным есть верный способ подвергнуться его преследованию или нападению, и потому в данном опасном положении я решил не проявлять ни малейшего беспокойства.

I walked with intrepidity five or six times before the very head of the cat, and came within half a yard of her; whereupon she drew herself back, as if she were more afraid of me: I had less apprehension concerning the dogs, whereof three or four came into the room, as it is usual in farmers' houses; one of which was a mastiff, equal in bulk to four elephants, and another a greyhound, somewhat taller than the mastiff, but not so large.

Пять или шесть раз я бесстрашно подходил к самой морде кошки на расстояние полуярда, и она пятилась назад, словно была больше испугана, чем я. Во время того же обеда, как это обыкновенно бывает в деревенских домах, в комнату вбежали три или четыре собаки, но они меньше испугали меня. Одна из них была мастиф, величиною в четыре слона, другая -борзая, выше мастифа, но тоньше его.

When dinner was almost done, the nurse came in with a child of a year old in her arms, who immediately spied me, and began a squall that you might have heard from London-Bridge to Chelsea, after the usual oratory of infants, to get me for a plaything.

В самом конце обеда вошла кормилица с годовалым ребенком на руках, который немедленно заметил меня и, согласно ораторскому искусству детей, поднял такой вопль, что его, наверное, услышали бы с Лондонского моста, если бы он находился в Челси: он принял меня за игрушку.

The mother, out of pure indulgence, took me up, and put me towards the child, who presently seized me by the middle, and got my head into his mouth, where I roared so loud that the urchin was frighted, and let me drop, and I should infallibly have broke my neck, if the mother had not held her apron under me.

Хозяйка, руководясь чувством материнской нежности, взяла меня и поставила перед ребенком, и тот тотчас же схватил меня за талию и засунул к себе в рот мою голову, где я завопил таким благим матом, что ребенок в испуге выронил меня и я непременно сломал бы себе шею, если бы мать не подставила свой передник.

The nurse, to quiet her babe, made use of a rattle which was a kind of hollow vessel filled with great stones, and fastened by a cable to the child's waist: but all in vain; so that she was forced to apply the last remedy by giving it suck.

Чтобы успокоить младенца, кормилица стала забавлять его погремушкой, которая имела вид пустого сосуда, наполненного камнями, и была привязана канатом к поясу ребенка. Но все было напрасно, так что оставалось последнее средство унять его – дать ему грудь.

I must confess no object ever disgusted me so much as the sight of her monstrous breast, which I cannot tell what to compare with, so as to give the curious reader an idea of its bulk, shape, and colour.

Должен признаться, что никогда в жизни не испытывал я такого отвращения, как при виде этой чудовищной груди, и нет предмета, с которым бы я мог сравнить ее, чтобы дать любопытному читателю слабое представление об ее величине, форме и цвете.

It stood prominent six feet, and could not be less than sixteen in circumference.

Она образовывала выпуклость вышиною в шесть футов, а по окружности была не меньше шестнадцати футов.

The nipple was about half the bigness of my head, and the hue both of that and the dug, so varied with spots, pimples, and freckles, that nothing could appear more nauseous: for I had a near sight of her, she sitting down, the more conveniently to give suck, and I standing on the table.

Сосок был величиной почти в пол моей головы; его поверхность, как и поверхность всей груди, до того была испещрена пятнами, прыщами и веснушками, что нельзя было себе представить более тошнотворное зрелище. Я наблюдал его совсем вблизи, потому что кормилица, давая грудь, села поудобнее как раз около меня.

This made me reflect upon the fair skins of our English ladies, who appear so beautiful to us, only because they are of our own size, and their defects not to be seen but through a magnifying glass; where we find by experiment that the smoothest and whitest skins look rough, and coarse, and ill-coloured.

Это навело меня на некоторые размышления по поводу нежности и белизны кожи наших английских дам, которые кажутся нам такими красивыми только потому, что они одинакового роста с нами и их изъяны можно видеть не иначе как в лупу, ясно показывающую, как груба, толста и скверно окрашена самая нежная и белая кожа.

I remember when I was at Lilliput, the complexion of those diminutive people appeared to me the fairest in the world; and talking upon this subject with a person of learning there, who was an intimate friend of mine, he said that my face appeared much fairer and smoother when he looked on me from the ground, than it did upon a nearer view, when I took him up in my hand, and brought him close, which he confessed was at first a very shocking sight.

Помню, во время моего пребывания в Лилипутии мне казалось, что нет в мире людей с таким прекрасным цветом лица, каким природа одарила эти крошечные создания. Когда я беседовал на эту тему с одним ученым лилипутом, моим близким другом, то он сказал мне, что мое лицо производит на него более приятное впечатление издали, когда он смотрит на меня с земли, чем с близкого расстояния, и откровенно признался мне, что когда я в первый раз взял его на руки и поднес к лицу, то своим видом оно ужаснуло его.

He said, «he could discover great holes in my skin; that the stumps of my beard were ten times stronger than the bristles of a boar, and my complexion made up of several colours altogether disagreeable:» although I must beg leave to say for myself, that I am as fair as most of my sex and country, and very little sunburnt by all my travels.

По его словам, у меня на коже можно заметить большие отверстия, цвет ее представляет очень неприятное сочетание разных красок, а волосы на бороде кажутся в десять раз толще щетины кабана; между тем, позволю себе заметить, я ничуть не безобразнее большинства моих соотечественников и, несмотря на долгие путешествия, загорел очень мало.

On the other side, discoursing of the ladies in that emperor's court, he used to tell me, «one had freckles; another too wide a mouth; a third too large a nose;» nothing of which I was able to distinguish.

С другой стороны, беседуя со мной о тамошних придворных дамах, ученый этот говорил мне, что у одной лицо покрыто веснушками, у другой слишком велик рот, у третьей большой нос; а я ничего этого не замечал.

I confess this reflection was obvious enough; which, however, I could not forbear, lest the reader might think those vast creatures were actually deformed: for I must do them the justice to say, they are a comely race of people, and particularly the features of my master's countenance, although he was but a farmer, when I beheld him from the height of sixty feet, appeared very well proportioned.

Конечно, эти рассуждения в достаточной мере банальны, но я не мог удержаться от них, чтобы читатель не подумал, будто великаны, к которым я попал, действительно очень безобразны. Напротив, я должен отдать им справедливость и сказать, что это красивая раса; и, в частности, черты лица моего хозяина, несмотря на то что он простой фермер, казались мне очень правильными, когда я видел его на высоте шести – десяти футов.

When dinner was done, my master went out to his labourers, and, as I could discover by his voice and gesture, gave his wife strict charge to take care of me.

После обеда хозяин ушел к работникам, наказав жене, насколько можно было судить по его голосу и жестам, обращаться со мной позаботливее.

I was very much tired, and disposed to sleep, which my mistress perceiving, she put me on her own bed, and covered me with a clean white handkerchief, but larger and coarser than the mainsail of a man-of-war.

Я очень устал и хотел спать; заметя это, хозяйка положила меня на свою постель и укрыла чистым белым носовым платком, который, однако, был больше и толще паруса военного корабля.

I slept about two hours, and dreamt I was at home with my wife and children, which aggravated my sorrows when I awaked, and found myself alone in a vast room, between two and three hundred feet wide, and above two hundred high, lying in a bed twenty yards wide.

Я проспал около двух часов, и мне снилось, что я дома в кругу семьи. Это еще усилило мою печаль, когда я проснулся и увидел, что нахожусь один в обширной комнате, шириною в двести или триста футов, а вышиною более двухсот, и лежу на кровати в двадцать ярдов ширины.

My mistress was gone about her household affairs, and had locked me in.

Моя хозяйка отправилась по делам и заперла меня одного.

The bed was eight yards from the floor. Some natural necessities required me to get down; I durst not presume to call; and if I had, it would have been in vain, with such a voice as mine, at so great a distance from the room where I lay to the kitchen where the family kept.

Кровать возвышалась над полом на восемь ярдов; между тем некоторые естественные потребности побуждали меня сойти на землю. Позвать на помощь я не решался, да это было и бесполезно, потому что мой слабый голос не мог быть услышан на громадном расстоянии, отделявшем мою комнату от кухни, где находилась семья.

While I was under these circumstances, two rats crept up the curtains, and ran smelling backwards and forwards on the bed.

Когда я пребывал в этом затруднительном положении, две крысы взобрались по пологу на постель и стали бегать, обнюхивая ее, взад и вперед.

One of them came up almost to my face, whereupon I rose in a fright, and drew out my hanger to defend myself.

Одна подбежала к самому моему лицу; я в ужасе вскочил и вынул для защиты тесак.

These horrible animals had the boldness to attack me on both sides, and one of them held his fore-feet at my collar; but I had the good fortune to rip up his belly before he could do me any mischief.

Эти гнусные животные имели дерзость атаковать меня с обеих сторон, и одна крыса даже уперлась передними лапами в мой воротник; к счастью, мне удалось распороть ей брюхо, прежде чем она успела причинить мне какой-нибудь вред.