Текст книги "Путешествия Гулливера (Gulliver's Travels)"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 39 страниц)

I thought it best to comply with their proposal.

Я счел за лучшее согласиться с их предложением.

They were very curious to know my story, but I gave them very little satisfaction, and they all conjectured that my misfortunes had impaired my reason.

Они очень любопытствовали узнать мои приключения, но я проявил большую сдержанность; тогда они решили, что несчастья повредили мой рассудок.

In two hours the boat, which went laden with vessels of water, returned, with the captain's command to fetch me on board.

Через два часа шлюпка, которая ушла нагруженная бочками с пресной водой, возвратилась с приказанием капитана доставить меня на борт.

I fell on my knees to preserve my liberty; but all was in vain; and the men, having tied me with cords, heaved me into the boat, whence I was taken into the ship, and thence into the captain's cabin.

Я упал на колени и умолял оставить меня на свободе, но все было напрасно, и матросы, связав меня веревками, бросили в лодку, откуда я был перенесен на корабль и доставлен в каюту капитана.

His name was Pedro de Mendez; he was a very courteous and generous person. He entreated me to give some account of myself, and desired to know what I would eat or drink; said, «I should be used as well as himself;» and spoke so many obliging things, that I wondered to find such civilities from a Yahoo.

Капитан назывался Педро де Мендес и был человек очень учтивый и благородный; он попросил меня дать какие-нибудь сведения о себе и пожелал узнать, что я хочу есть или пить, поручился, что со мной будут обращаться на корабле, как с ним самим, наговорил мне кучу любезностей, так что я был поражен, встретив такую обходительность у еху.

However, I remained silent and sullen; I was ready to faint at the very smell of him and his men.

Однако я оставался молчаливым и угрюмым и чуть не упал в обморок от одного только запаха этого капитана и его матросов.

At last I desired something to eat out of my own canoe; but he ordered me a chicken, and some excellent wine, and then directed that I should be put to bed in a very clean cabin.

Наконец я попросил, чтобы мне принесли чего-нибудь поесть из запасов, находившихся в моей пироге. Но капитан приказал подать мне цыпленка и отличного вина и распорядился, чтобы мне приготовили постель в очень чистой каюте.

I would not undress myself, but lay on the bed-clothes, and in half an hour stole out, when I thought the crew was at dinner, and getting to the side of the ship, was going to leap into the sea, and swim for my life, rather than continue among Yahoos.

Я не захотел раздеваться и лег в постель, как был; через полчаса, когда по моим предположениям экипаж обедал, я украдкой выскользнул из своей каюты и, пробравшись к борту корабля, намеревался броситься в море и спастись вплавь, лишь бы только не оставаться среди еху.

But one of the seamen prevented me, and having informed the captain, I was chained to my cabin.

Но один из матросов помешал мне и доложил о моем покушении капитану, который велел заковать меня в моей каюте.

After dinner, Don Pedro came to me, and desired to know my reason for so desperate an attempt; assured me, «he only meant to do me all the service he was able;» and spoke so very movingly, that at last I descended to treat him like an animal which had some little portion of reason.

После обеда дон Педро пришел ко мне и пожелал узнать причины, побудившие меня решиться на такой отчаянный поступок. Он уверил меня, что его единственное желание оказать мне всяческие услуги, какие в его силах; он говорил так трогательно и убедительно, что мало– помалу я согласился обращаться с ним как с животным, наделенным малыми крупицами разума.

I gave him a very short relation of my voyage; of the conspiracy against me by my own men; of the country where they set me on shore, and of my five years residence there.

В немногих словах я рассказал ему о своем путешествии, о бунте экипажа на моем корабле, о стране, куда меня высадили бунтовщики, и о моем трехлетнем пребывании в ней.

All which he looked upon as if it were a dream or a vision; whereat I took great offence; for I had quite forgot the faculty of lying, so peculiar to Yahoos, in all countries where they preside, and, consequently, their disposition of suspecting truth in others of their own species.

Капитан принял мой рассказ за бред или галлюцинацию, что меня крайне оскорбило, так как я совсем отучился от лжи, так свойственной еху во всех странах, где они господствуют, и позабыл об их всегдашней склонности относиться недоверчиво к словам себе подобных.

I asked him, «whether it were the custom in his country to say the thing which was not?» I assured him, «I had almost forgot what he meant by falsehood, and if I had lived a thousand years in Houyhnhnmland, I should never have heard a lie from the meanest servant; that I was altogether indifferent whether he believed me or not; but, however, in return for his favours, I would give so much allowance to the corruption of his nature, as to answer any objection he would please to make, and then he might easily discover the truth.»

Я спросил его, разве у него на родине существует обычай говорить то, чего нет, уверив его при этом, что я почти забыл значение слова "ложь" и что, проживи я в Гуигнгнмии хотя бы тысячу лет, я никогда бы не услышал там лжи даже от самого последнего слуги; что мне совершенно безразлично, верит он мне или нет, однако в благодарность за его любезность я готов отнестись снисходительно к его природной порочности и отвечать на все возражения, какие ему угодно будет сделать мне, так что он сам легко обнаружит истину.

The captain, a wise man, after many endeavours to catch me tripping in some part of my story, at last began to have a better opinion of my veracity.

Капитан, человек умный, после множества попыток уличить меня в противоречии на какой-нибудь части моего рассказа, в заключение составил себе лучшее мнение о моей правдивости[156].

But he added, «that since I professed so inviolable an attachment to truth, I must give him my word and honour to bear him company in this voyage, without attempting any thing against my life; or else he would continue me a prisoner till we arrived at Lisbon.»

Но он заявил, что раз я питаю такую глубокую привязанность к истине, то должен дать ему честное слово не покушаться больше на свою жизнь во время этого путешествия, иначе он будет держать меня под замком до самого Лиссабона.

I gave him the promise he required; but at the same time protested, «that I would suffer the greatest hardships, rather than return to live among Yahoos.»

Я дал требуемое им обещание, но заявил при этом, что готов претерпеть самые тяжкие бедствия, лишь бы только не возвращаться в общество еху.

Our voyage passed without any considerable accident.

Во время нашего путешествия не произошло ничего замечательного.

In gratitude to the captain, I sometimes sat with him, at his earnest request, and strove to conceal my antipathy against human kind, although it often broke out; which he suffered to pass without observation.

В благодарность капитану я иногда уступал его настоятельным просьбам и соглашался посидеть с ним, стараясь не обнаруживать неприязни к человеческому роду; все же она часто прорывалась у меня, но капитан делал вид, что ничего не замечает.

But the greatest part of the day I confined myself to my cabin, to avoid seeing any of the crew.

Большую же часть дня я проводил в своей каюте, чтобы не встречаться ни с кем из матросов.

The captain had often entreated me to strip myself of my savage dress, and offered to lend me the best suit of clothes he had. This I would not be prevailed on to accept, abhorring to cover myself with any thing that had been on the back of a Yahoo.

Капитан не раз уговаривал меня снять мое дикарское одеяние, предлагая лучший свой костюм, но я все отказывался, гнушаясь покрыть себя вещью, прикасавшейся к телу еху.

I only desired he would lend me two clean shirts, which, having been washed since he wore them, I believed would not so much defile me.

Я попросил его только дать мне две чистые рубашки, которые, будучи выстираны после того как он носил их, не могли, казалось мне, особенно сильно замарать меня.

These I changed every second day, and washed them myself.

Я менял их каждый день и стирал собственноручно.

We arrived at Lisbon, Nov. 5, 1715.

Мы прибыли в Лиссабон 15 ноября 1715 года.

At our landing, the captain forced me to cover myself with his cloak, to prevent the rabble from crowding about me.

Перед высадкой на берег капитан накинул мне на плечи свой плащ, чтобы вокруг меня не собралась уличная толпа.

I was conveyed to his own house; and at my earnest request he led me up to the highest room backwards.

Он провел меня к своему дому и, по настойчивой моей просьбе, поместил в самом верхнем этаже в комнате, выходящей окнами во двор.

I conjured him «to conceal from all persons what I had told him of the Houyhnhnms; because the least hint of such a story would not only draw numbers of people to see me, but probably put me in danger of being imprisoned, or burnt by the Inquisition.»

Я заклинал его никому не говорить то, что я сообщил ему о гуигнгнмах, потому что малейший намек на мое пребывание у них не только привлечет ко мне толпы любопытных, но, вероятно, подвергнет даже опасности заключения в тюрьму или сожжения на костре по приговору инквизиции[157].

The captain persuaded me to accept a suit of clothes newly made; but I would not suffer the tailor to take my measure; however, Don Pedro being almost of my size, they fitted me well enough.

Капитан уговорил меня заказать себе новое платье, однако я ни за что не соглашался, чтобы портной снял с меня мерку; но так как дон Педро был почти одного со мной роста, то платья, сшитые для него, были мне как раз впору.

He accoutred me with other necessaries, all new, which I aired for twenty-four hours before I would use them.

Он снабдил меня также другими необходимыми для меня вещами, совершенно новыми, которые я, впрочем, перед употреблением проветривал целые сутки.

The captain had no wife, nor above three servants, none of which were suffered to attend at meals; and his whole deportment was so obliging, added to very good human understanding, that I really began to tolerate his company.

Капитан был не женат, и прислуга его состояла всего из трех человек, ни одному из которых он не позволял прислуживать за столом; вообще все его обращение было таким предупредительным, он проявлял столько подлинной человечности и понимания, что я постепенно примирился с его обществом.

He gained so far upon me, that I ventured to look out of the back window.

Под влиянием его увещаний я решил даже посмотреть в заднее окошко.

By degrees I was brought into another room, whence I peeped into the street, but drew my head back in a fright.

Потом я начал переходить в другую комнату, откуда выглянул было на улицу, но сейчас же в испуге отшатнулся.

In a week's time he seduced me down to the door.

Через неделю капитан уговорил меня сойти вниз посидеть у выходной двери.

I found my terror gradually lessened, but my hatred and contempt seemed to increase.

Страх мой постепенно уменьшался, но ненависть и презрение к людям как будто возрастали.

I was at last bold enough to walk the street in his company, but kept my nose well stopped with rue, or sometimes with tobacco.

Наконец я набрался храбрости выйти с капитаном на улицу, но плотно затыкал при этом нос табаком или рутой.

In ten days, Don Pedro, to whom I had given some account of my domestic affairs, put it upon me, as a matter of honour and conscience, «that I ought to return to my native country, and live at home with my wife and children.»

Через десять дней по моем приезде дон Педро, которому я рассказал кое-что о своей семье и домашних делах, заявил мне, что долг моей чести и совести требует, чтобы я вернулся на родину и жил дома с женой и детьми.

He told me, «there was an English ship in the port just ready to sail, and he would furnish me with all things necessary.»

Он сказал, что в порту стоит готовый к отплытию английский корабль, и выразил готовность снабдить меня всем необходимым для дороги.

It would be tedious to repeat his arguments, and my contradictions.

Было бы скучно повторять его доводы и мои возражения.

He said, «it was altogether impossible to find such a solitary island as I desired to live in; but I might command in my own house, and pass my time in a manner as recluse as I pleased.»

Он говорил, что совершенно невозможно найти такой пустынный остров, на каком я мечтал поселиться; в собственном же доме я хозяин и могу проводить время каким угодно затворником.

I complied at last, finding I could not do better.

В конце концов я покорился, находя, что ничего лучшего мне не остается.

I left Lisbon the 24th day of November, in an English merchantman, but who was the master I never inquired.

Я покинул Лиссабон 24 ноября на английском коммерческом корабле, но кто был его хозяином, я так и не спросил.

Don Pedro accompanied me to the ship, and lent me twenty pounds.

Дон Педро проводил меня на корабль и дал в долг двадцать фунтов.

He took kind leave of me, and embraced me at parting, which I bore as well as I could.

Он любезно со мной распрощался и, расставаясь, обнял меня, но при этой ласке я едва сдержал свое отвращение.

During this last voyage I had no commerce with the master or any of his men; but, pretending I was sick, kept close in my cabin.

В пути я не разговаривал ни с капитаном, ни с матросами и, сказавшись больным, заперся у себя в каюте.

On the fifth of December, 1715, we cast anchor in the Downs, about nine in the morning, and at three in the afternoon I got safe to my house at Rotherhith. [546]

5 декабря 1715 года мы бросили якорь в Даунсе около девяти часов утра, и в три часа пополудни я благополучно прибыл к себе домой в Росергайс.

My wife and family received me with great surprise and joy, because they concluded me certainly dead; but I must freely confess the sight of them filled me only with hatred, disgust, and contempt; and the more, by reflecting on the near alliance I had to them.

Жена и дети встретили меня с большим удивлением и радостью, так как они давно считали меня погибшим; но я должен откровенно сознаться, что вид их наполнил меня только ненавистью, отвращением и презрением, особенно когда я подумал о близкой связи, существовавшей между нами.

For although, since my unfortunate exile from the Houyhnhnm country, I had compelled myself to tolerate the sight of Yahoos, and to converse with Don Pedro de Mendez, yet my memory and imagination were perpetually filled with the virtues and ideas of those exalted Houyhnhnms.

Ибо хотя со времени моего злополучного изгнания из страны гуигнгнмов я принудил себя выносить вид еху и иметь общение с доном Педро де Мендес, все же моя память и воображение были постоянно наполнены добродетелями и идеями возвышенных гуигнгнмов.

And when I began to consider that, by copulating with one of the Yahoo species I had become a parent of more, it struck me with the utmost shame, confusion, and horror.

И мысль, что благодаря соединению с одной из самок еху я стал отцом еще нескольких этих животных, наполняла меня величайшим стыдом, смущением и отвращением.

As soon as I entered the house, my wife took me in her arms, and kissed me; at which, having not been used to the touch of that odious animal for so many years, I fell into a swoon for almost an hour.

Как только я вошел в дом, жена заключила меня в объятия и поцеловала меня; за эти годы я настолько отвык от прикосновения этого гнусного животного, что не выдержал и упал в обморок, продолжавшийся больше часу.

At the time I am writing, it is five years since my last return to England.

Когда я пишу эти строки, прошло уже пять лет со времени моего возвращения в Англию[158].

During the first year, I could not endure my wife or children in my presence; the very smell of them was intolerable; much less could I suffer them to eat in the same room.

В течение первого года я не мог выносить вида моей жены и детей; даже их запах был для меня нестерпим; тем более я не в силах был садиться с ними за стол в одной комнате.

To this hour they dare not presume to touch my bread, or drink out of the same cup, neither was I ever able to let one of them take me by the hand.

И до сих пор они не смеют прикасаться к моему хлебу или пить из моей чашки, до сих пор я не могу позволить им брать меня за руку.

The first money I laid out was to buy two young stone-horses, which I keep in a good stable; and next to them, the groom is my greatest favourite, for I feel my spirits revived by the smell he contracts in the stable.

Первые же свободные деньги я истратил на покупку двух жеребцов, которых держу в прекрасной конюшне; после них моим наибольшим любимцем является конюх, так как запах, который он приносит из конюшни, действует на меня самым оживляющим образом.

My horses understand me tolerably well; I converse with them at least four hours every day.

Лошади достаточно хорошо понимают меня; я разговариваю с ними, по крайней мере, четыре часа ежедневно.

They are strangers to bridle or saddle; they live in great amity with me and friendship to each other.

Они не знают, что такое узда или седло, очень ко мне привязаны и дружны между собою.

CHAPTER XII.

ГЛАВА XII

The author's veracity.

Правдивость автора.

His design in publishing this work.

С каким намерением опубликовал он этот труд.

His censure of those travellers who swerve from the truth.

Он порицает путешественников, отклоняющихся от истины.

The author clears himself from any sinister ends in writing.

Автор доказывает отсутствие у него дурных целей при писании этой книги.

An objection answered.

Ответ на одно возражение.

The method of planting colonies.

Метод насаждения колоний.

His native country commended.

Похвала родине.

The right of the crown to those countries described by the author is justified.

Бесспорное право короны на страны, описанные автором.

The difficulty of conquering them.

Трудность завоевать их.

The author takes his last leave of the reader; proposes his manner of living for the future; gives good advice, and concludes.

Автор окончательно расстается с читателем; он излагает планы своего образа жизни в будущем, дает добрые советы и заканчивает книгу

Thus, gentle reader, I have given thee a faithful history of my travels for sixteen years and above seven months: wherein I have not been so studious of ornament as of truth.

Итак, любезный читатель, я дал тебе правдивое описание моих путешествий, продолжавшихся шестнадцать лет и свыше семи месяцев, в котором я заботился не столько о прикрасах, сколько об истине.

I could, perhaps, like others, have astonished thee with strange improbable tales; but I rather chose to relate plain matter of fact, in the simplest manner and style; because my principal design was to inform, and not to amuse thee.

Может быть, подобно другим путешественникам, я мог бы удивить тебя странными и невероятными рассказами, но я предпочел излагать голые факты наипростейшими способом и слогом, ибо главным моим намерением было осведомлять тебя, а не забавлять.

It is easy for us who travel into remote countries, which are seldom visited by Englishmen or other Europeans, to form descriptions of wonderful animals both at sea and land.

Нам, путешественникам в далекие страны, редко посещаемые англичанами или другими европейцами, нетрудно сочинить описание диковинных животных, морских и сухопутных.

Whereas a traveller's chief aim should be to make men wiser and better, and to improve their minds by the bad, as well as good, example of what they deliver concerning foreign places.

Между тем главная цель путешественника -просвещать людей и делать их лучшими, совершенствовать их умы как дурными, так и хорошими примерами того, что они передают касательно чужих стран.

I could heartily wish a law was enacted, that every traveller, before he were permitted to publish his voyages, should be obliged to make oath before the Lord High Chancellor, that all he intended to print was absolutely true to the best of his knowledge; for then the world would no longer be deceived, as it usually is, while some writers, to make their works pass the better upon the public, impose the grossest falsities on the unwary reader.

От всей души я желал бы издания закона, который обязывал бы каждого путешественника перед получением им разрешения на опубликование своих путешествий давать перед лордом верховным канцлером клятву, что все, что он собирается печатать, есть безусловная истина по его добросовестному мнению. Тогда публика не вводилась бы больше в обман, как это обыкновенно бывает оттого, что некоторые писатели, желая сделать свои сочинения более занимательными, угощают доверчивого читателя самой грубой ложью.

I have perused several books of travels with great delight in my younger days; but having since gone over most parts of the globe, and been able to contradict many fabulous accounts from my own observation, it has given me a great disgust against this part of reading, and some indignation to see the credulity of mankind so impudently abused.

В юности я с огромным наслаждением прочел немало путешествий; но, объехав с тех пор почти весь земной шар и убедившись в несостоятельности множества басен на основании собственных наблюдений, я проникся большим отвращением к такого рода чтению и с негодованием смотрю на столь бесстыдное злоупотребление человеческим легковерием.

Therefore, since my acquaintance were pleased to think my poor endeavours might not be unacceptable to my country, I imposed on myself, as a maxim never to be swerved from, that I would strictly adhere to truth; neither indeed can I be ever under the least temptation to vary from it, while I retain in my mind the lectures and example of my noble master and the other illustrious Houyhnhnms of whom I had so long the honour to be an humble hearer.

И так как моим знакомым угодно было признать скромные мои усилия небесполезными для моей родины, то я поставил своим правилом, которому неуклонно следую, строжайше придерживаться истины; да у меня и не может возникнуть ни малейшего искушения отступить от этого правила, пока я храню в своей памяти наставления и пример моего благородного хозяина и других достопочтенных гуигнгнмов, скромным слушателем которых я так долго имел честь состоять.

-Nec si miserum Fortuna Sinonem

Nec, si miserum Fortuna Sinonem

Finxit, vanum etiam, mendacemque improba finget.

Finixit, vanum etiam, mendacemque improba finget[159].

I know very well, how little reputation is to be got by writings which require neither genius nor learning, nor indeed any other talent, except a good memory, or an exact journal.

Я отлично знаю, что сочинения, не требующие ни таланта, ни знаний и никаких вообще дарований, кроме хорошей памяти или аккуратного дневника, не могут особенно прославить их автора.

I know likewise, that writers of travels, like dictionary-makers, are sunk into oblivion by the weight and bulk of those who come last, and therefore lie uppermost.

Мне известно также, что авторы путешествий, подобно составителям словарей, погружаются в забвение тяжестью и величиной тех, кто приходит им на смену и, следовательно, ложится поверх.

And it is highly probable, that such travellers, who shall hereafter visit the countries described in this work of mine, may, by detecting my errors (if there be any), and adding many new discoveries of their own, justle me out of vogue, and stand in my place, making the world forget that ever I was an author.

И весьма вероятно, что путешественники, которые посетят впоследствии страны, описанные в этом моем сочинении, обнаружив мои ошибки (если только я их совершил) и прибавив много новых открытий, оттеснят меня на второй план и сами займут мое место, так что мир позабудет, что был когда-то такой писатель.

This indeed would be too great a mortification, if I wrote for fame: but as my sole intention was the public good, I cannot be altogether disappointed.

Это доставило бы мне большое огорчение, если бы я писал ради славы; но так как моей единственной заботой является общественное благо, то у меня нет никаких оснований испытывать разочарование.

For who can read of the virtues I have mentioned in the glorious Houyhnhnms, without being ashamed of his own vices, when he considers himself as the reasoning, governing animal of his country?

В самом деле, кто способен читать описанные мной добродетели славных гуигнгнмов, не испытывая стыда за свои пороки, особенно если он рассматривает себя как разумное, господствующее животное своей страны?

I shall say nothing of those remote nations where Yahoos preside; among which the least corrupted are the Brobdingnagians; whose wise maxims in morality and government it would be our happiness to observe.

Я ничего не скажу о тех далеких народах, где первенствуют еху, среди которых наименее испорченными являются бробдингнежцы; соблюдать мудрые правила поведения и управления было бы для нас большим счастьем.

But I forbear descanting further, and rather leave the judicious reader to his own remarks and application.

Но я не буду больше распространяться на эту тему и предоставлю рассудительному читателю самому делать заключения и выводы.

I am not a little pleased that this work of mine can possibly meet with no censurers: for what objections can be made against a writer, who relates only plain facts, that happened in such distant countries, where we have not the least interest, with respect either to trade or negotiations?

Немалое удовольствие доставляет мне уверенность, что это произведение не может встретить никаких упреков. В самом деле, какие возражения можно сделать писателю, который излагает одни только голые факты, имевшие место в таких отдаленных странах, не представляющих для нас ни малейшего интереса ни в торговом, ни в политическом отношении?

I have carefully avoided every fault with which common writers of travels are often too justly charged.

Я всячески старался избегать промахов, в которых так часто справедливо упрекают авторов путешествий.

Besides, I meddle not the least with any party, but write without passion, prejudice, or ill-will against any man, or number of men, whatsoever.

Кроме того, я не смотрю на вещи с точки зрения какой-нибудь партии, но пишу беспристрастно, без предубеждений, без зложелательства к какому-нибудь лицу или к какой-нибудь группе лиц.

I write for the noblest end, to inform and instruct mankind; over whom I may, without breach of modesty, pretend to some superiority, from the advantages I received by conversing so long among the most accomplished Houyhnhnms.

Я пишу с благороднейшей целью просветить и наставить человечество, над которым, не нарушая скромности, я вправе притязать на некоторое превосходство благодаря преимуществам, приобретенным мной от долгого пребывания среди таких нравственно совершенных существ, как гуигнгнмы.

I write without any view to profit or praise.

Я не рассчитываю ни на какие выгоды и ни на какие похвалы.

I never suffer a word to pass that may look like reflection, or possibly give the least offence, even to those who are most ready to take it.

Я не допускаю ни одного слова, которое могло бы быть сочтено за насмешку или причинить малейшее оскорбление даже самым обидчивым людям.

So that I hope I may with justice pronounce myself an author perfectly blameless; against whom the tribes of Answerers, Considerers, Observers, Reflectors, Detectors, Remarkers, will never be able to find matter for exercising their talents.

Таким образом, я надеюсь, что с полным правом могу объявить себя писателем совершенно безупречным, у которого никогда не найдут материала для упражнения своих талантов племена возражателей, обозревателей, наблюдателей, порицателей, ищеек и соглядатаев.

I confess, it was whispered to me, «that I was bound in duty, as a subject of England, to have given in a memorial to a secretary of state at my first coming over; because, whatever lands are discovered by a subject belong to the crown.»

Признаюсь, что мне нашептывали, будто мой долг английского подданного обязывает меня сейчас же по возвращении на родину представить одному из министров докладную записку, так как все земли, открытые подданным, принадлежат его королю.

But I doubt whether our conquests in the countries I treat of would be as easy as those of Ferdinando Cortez over the naked Americans.

Но я сомневаюсь, чтобы завоевание стран, о которых я говорю, далось нам так легко, как завоевание Фердинандом Кортесом беззащитных американцев[160].

The Lilliputians, I think, are hardly worth the charge of a fleet and army to reduce them; and I question whether it might be prudent or safe to attempt the Brobdingnagians; or whether an English army would be much at their ease with the Flying Island over their heads.

Лилипуты, по моему мнению, едва ли стоят того, чтобы для покорения их снаряжать армию и флот, и я не думаю, чтобы было благоразумно или безопасно произвести нападение на бробдингнежцев или чтобы английская армия хорошо себя чувствовала, когда над нею покажется Летучий Остров.

The Houyhnhnms indeed appear not to be so well prepared for war, a science to which they are perfect strangers, and especially against missive weapons.

Правда, гуигнгнмы как будто не так хорошо подготовлены к войне – искусство, которое совершенно для них чуждо, особенно что касается обращения с огнестрельным оружием.

However, supposing myself to be a minister of state, I could never give my advice for invading them.

Однако, будь я министром, я никогда не посоветовал бы нападать на них.

Their prudence, unanimity, unacquaintedness with fear, and their love of their country, would amply supply all defects in the military art.

Их благоразумие, единодушие, бесстрашие и любовь к отечеству с избытком возместили бы все их невежество в военном искусстве.

Imagine twenty thousand of them breaking into the midst of an European army, confounding the ranks, overturning the carriages, battering the warriors' faces into mummy by terrible yerks from their hinder hoofs; for they would well deserve the character given to Augustus, Recalcitrat undique tutus.