Текст книги "Путешествия Гулливера (Gulliver's Travels)"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 39 страниц)

And he gave it for his opinion, «that whoever could make two ears of corn, or two blades of grass, to grow upon a spot of ground where only one grew before, would deserve better of mankind, and do more essential service to his country, than the whole race of politicians put together.»

По его мнению, всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики, взятые вместе.

The learning of this people is very defective, consisting only in morality, history, poetry, and mathematics, wherein they must be allowed to excel.

Знания этого народа очень недостаточны; они ограничиваются моралью, историей, поэзией и математикой, но в этих областях, нужно отдать справедливость, ими достигнуто большое совершенство.

But the last of these is wholly applied to what may be useful in life, to the improvement of agriculture, and all mechanical arts; so that among us, it would be little esteemed.

Что касается математики, то она имеет здесь чисто прикладной характер и направлена на улучшение земледелия и разных отраслей техники, так что у нас она получила бы невысокую оценку[77].

And as to ideas, entities, abstractions, and transcendentals, I could never drive the least conception into their heads.

А относительно идей, сущностей, абстракций и трансценденталий мне так и не удалось внедрить в их головы ни малейшего представления.

No law in that country must exceed in words the number of letters in their alphabet, which consists only of two and twenty. But indeed few of them extend even to that length.

В этой стране не дозволяется формулировать ни один закон при помощи числа слов, превышающего число букв алфавита, а в нем их насчитывают всего двадцать две; но лишь очень немногие законы достигают даже этой длины.

They are expressed in the most plain and simple terms, wherein those people are not mercurial enough to discover above one interpretation: and to write a comment upon any law, is a capital crime.

Все они выражены в самых ясных и простых терминах, и эти люди не отличаются такой изворотливостью ума, чтобы открывать в законе несколько смыслов; писать комментарий к какому-либо закону считается большим преступлением.

As to the decision of civil causes, or proceedings against criminals, their precedents are so few, that they have little reason to boast of any extraordinary skill in either.

Что касается гражданского и уголовного судопроизводства, то прецедентов в этих областях у них так мало, что они не могут похвастаться особенным искусством по этой части[78].

They have had the art of printing, as well as the Chinese, time out of mind: but their libraries are not very large; for that of the king, which is reckoned the largest, does not amount to above a thousand volumes, placed in a gallery of twelve hundred feet long, whence I had liberty to borrow what books I pleased.

Искусство книгопечатания у них, как и у китайцев, существует с незапамятных времен. Но библиотеки их не очень велики. Так, например, королевская, считающаяся самой значительной, заключает в себе не более тысячи томов, помещенных в галерее длиною в сто двадцать футов, откуда мне было дозволено брать любую книгу.

The queen's joiner had contrived in one of Glumdalclitch's rooms, a kind of wooden machine five-and-twenty feet high, formed like a standing ladder; the steps were each fifty feet long.

Столяр королевы смастерил в одной из комнат Глюмдальклич деревянный станок, вышиною в двадцать пять футов, по форме похожий на стоячую лестницу, каждая ступенька которой имела пятьдесят футов длины.

It was indeed a moveable pair of stairs, the lowest end placed at ten feet distance from the wall of the chamber.

Он составлял передвижной ряд ярусов, и нижний конец помещался на расстоянии десяти футов от стены комнаты.

The book I had a mind to read, was put up leaning against the wall: I first mounted to the upper step of the ladder, and turning my face towards the book, began at the top of the page, and so walking to the right and left about eight or ten paces, according to the length of the lines, till I had gotten a little below the level of mine eyes, and then descending gradually till I came to the bottom: after which I mounted again, and began the other page in the same manner, and so turned over the leaf, which I could easily do with both my hands, for it was as thick and stiff as a pasteboard, and in the largest folios not above eighteen or twenty feet long.

Книга, которую я желал читать, приставлялась к стене; я взбирался на самую верхнюю ступень лестницы и, повернув лицо к книге, начинал чтение с верху страницы, передвигаясь вдоль нее слева направо на расстояние восьми или десяти шагов, смотря по длине строки; до тех пор, пока строки не опускались ниже уровня моих глаз; тогда я спускался на следующую ступеньку, пока постепенно не доходил до конца страницы, после чего поднимался снова и прочитывал таким же образом другую страницу; листы книги я переворачивал обеими руками, что было нетрудно делать, так как каждый из них по толщине и плотности не превосходил нашего картона, и в книге самого большого формата имел длину всего от восемнадцати до двадцати футов.

Their style is clear, masculine, and smooth, but not florid; for they avoid nothing more than multiplying unnecessary words, or using various expressions.

Их слог отличается ясностью, мужественностью и гладкостью, без малейшей цветистости, ибо более всего они стараются избегать нагромождения ненужных слов и разнообразия выражений[79].

I have perused many of their books, especially those in history and morality.

Я прочитал много их книг, особенно исторического и нравственного содержания.

Among the rest, I was much diverted with a little old treatise, which always lay in Glumdalclitch's bed chamber, and belonged to her governess, a grave elderly gentlewoman, who dealt in writings of morality and devotion.

Между прочим, мне доставил большое удовольствие маленький старинный трактат, который всегда лежал в спальне Глюмдальклич и принадлежал ее гувернантке, почтенной пожилой даме, много читавшей на моральные и религиозные темы.

The book treats of the weakness of human kind, and is in little esteem, except among the women and the vulgar.

Книга повествует о слабости человеческого рода и не пользуется большим уважением, исключая женщин и простого народа.

However, I was curious to see what an author of that country could say upon such a subject.

Однако мне было любопытно узнать, что мог сказать местный писатель на подобную тему.

This writer went through all the usual topics of European moralists, showing «how diminutive, contemptible, and helpless an animal was man in his own nature; how unable to defend himself from inclemencies of the air, or the fury of wild beasts: how much he was excelled by one creature in strength, by another in speed, by a third in foresight, by a fourth in industry.»

Он повторяет обычные рассуждения европейских моралистов, показывая, каким слабым презренным и беспомощным животным является по своей природе человек; как он не способен защищаться от климатических условий и ярости диких животных; как эти животные превосходят его – одни своей силой, другие быстротой, третьи предусмотрительностью, четвертые трудолюбием.

He added, «that nature was degenerated in these latter declining ages of the world, and could now produce only small abortive births, in comparison of those in ancient times.»

Он доказывает, что в последние упадочные столетия природа вырождается и может производить только каких-то недоносков сравнительно с людьми, которые жили в древние времена[80].

He said «it was very reasonable to think, not only that the species of men were originally much larger, but also that there must have been giants in former ages; which, as it is asserted by history and tradition, so it has been confirmed by huge bones and skulls, casually dug up in several parts of the kingdom, far exceeding the common dwindled race of men in our days.»

По его мнению, есть большое основание думать, что не только человеческая порода была первоначально крупнее, но что в прежние времена существовали также великаны, о чем свидетельствуют история и предания и что подтверждается огромными костями и черепами, случайно откапываемыми в различных частях королевства, по своим размерам значительно превосходящими нынешних измельчавших людей.

He argued, «that the very laws of nature absolutely required we should have been made, in the beginning of a size more large and robust; not so liable to destruction from every little accident, of a tile falling from a house, or a stone cast from the hand of a boy, or being drowned in a little brook.»

Он утверждает, что сами законы природы необходимо требуют, чтобы вначале мы были крупнее ростом и сильнее, менее подвержены гибели от незначительной случайности -упавшей с крыши черепицы, камня, брошенного рукой мальчика, ручейка, в котором мы тонем.

From this way of reasoning, the author drew several moral applications, useful in the conduct of life, but needless here to repeat.

Из этих рассуждений автор извлекает несколько нравственных правил, полезных для повседневной жизни, которые незачем здесь повторять.

For my own part, I could not avoid reflecting how universally this talent was spread, of drawing lectures in morality, or indeed rather matter of discontent and repining, from the quarrels we raise with nature.

Прочитав эту книгу, я невольно задумался над вопросом, почему у людей так распространена страсть произносить поучения на нравственные темы, а также досадовать и сетовать на свои слабости, обнаруживающиеся при борьбе со стихиями.

And I believe, upon a strict inquiry, those quarrels might be shown as ill-grounded among us as they are among that people.

Мне кажется, тщательное исследование вопроса может доказать всю необоснованность подобных жалоб как у нас, так и у этого народа.

As to their military affairs, they boast that the king's army consists of a hundred and seventy-six thousand foot, and thirty-two thousand horse: if that may be called an army, which is made up of tradesmen in the several cities, and farmers in the country, whose commanders are only the nobility and gentry, without pay or reward.

Что касается военного дела, то туземцы гордятся численностью королевской армии, которая состоит из ста семидесяти шести тысяч пехоты и тридцати двух тысяч кавалерии, если можно назвать армией корпус, составленный в городах из купцов, а в деревнях из фермеров, под командой больших вельмож или мелкого дворянства, не получающих ни жалованья, ни другого вознаграждения.

They are indeed perfect enough in their exercises, and under very good discipline, wherein I saw no great merit; for how should it be otherwise, where every farmer is under the command of his own landlord, and every citizen under that of the principal men in his own city, chosen after the manner of Venice, by ballot?

Но армия эта достаточно хорошо делает свои упражнения и отличается прекрасной дисциплиной, что, впрочем, не удивительно, ибо как может быть иначе там, где каждый фермер находится под командой своего помещика, а каждый горожанин под командой первых людей в городе, и где эти начальники избираются баллотировкой, как в Венеции.

I have often seen the militia of Lorbrulgrud drawn out to exercise, in a great field near the city of twenty miles square.

Мне часто приходилось видеть военные упражнения столичного ополчения на большом поле в двадцать квадратных миль, недалеко от города.

They were in all not above twenty-five thousand foot, and six thousand horse; but it was impossible for me to compute their number, considering the space of ground they took up.

Хотя в сборе было не более двадцати пяти тысяч пехоты и шести тысяч кавалерии, но я ни за что не мог бы сосчитать их – такое громадное пространство занимала армия.

A cavalier, mounted on a large steed, might be about ninety feet high.

Каждый кавалерист, сидя на лошади, представлял собой колонну вышиною около ста футов.

I have seen this whole body of horse, upon a word of command, draw their swords at once, and brandish them in the air.

Я видел, как весь этот кавалерийский корпус по команде разом обнажал сабли и размахивал ими в воздухе.

Imagination can figure nothing so grand, so surprising, and so astonishing! it looked as if ten thousand flashes of lightning were darting at the same time from every quarter of the sky.

Никакое воображение не может придумать ничего более грандиозного и поразительного! Казалось, будто десять тысяч молний разом вспыхивали со всех сторон небесного свода.

I was curious to know how this prince, to whose dominions there is no access from any other country, came to think of armies, or to teach his people the practice of military discipline.

Мне было любопытно узнать, каким образом этот государь, владения которого нигде не граничат с другим государством, пришел к мысли организовать армию и обучить свой народ военной дисциплине.

But I was soon informed, both by conversation and reading their histories; for, in the course of many ages, they have been troubled with the same disease to which the whole race of mankind is subject; the nobility often contending for power, the people for liberty, and the king for absolute dominion.

Вот что я узнал по этому поводу как из рассказов, так и из чтения исторических сочинений. В течение нескольких столетий эта страна страдала той же болезнью, которой подвержены многие другие государства: дворянство часто боролось за власть, народ – за свободу, а король – за абсолютное господство.

All which, however happily tempered by the laws of that kingdom, have been sometimes violated by each of the three parties, and have more than once occasioned civil wars; the last whereof was happily put an end to by this prince's grand-father, in a general composition; and the militia, then settled with common consent, has been ever since kept in the strictest duty.

Силы эти, хотя и счастливо умеряемые законами королевства, по временам выходили из равновесия и не раз затевали гражданскую войну. Последняя из таких войн благополучно окончилась при деде ныне царствующего монарха и привела все партии к соглашению и взаимным уступкам. Тогда с общего согласия было сформировано ополчение, которое всегда стоит на страже порядка.

CHAPTER VIII.

ГЛАВА VIII

The king and queen make a progress to the frontiers.

Король и королева предпринимают путешествие к границам государства.

The author attends them.

Автор сопровождает их.

The manner in which he leaves the country very particularly related.

Подробный рассказ о том, каким образом автор оставляет страну.

He returns to England.

Он возвращается в Англию

I had always a strong impulse that I should some time recover my liberty, though it was impossible to conjecture by what means, or to form any project with the least hope of succeeding.

У меня всегда было предчувствие, что рано или поздно я возвращу себе свободу, хотя я не мог ни предугадать, каким способом, ни придумать никакого проекта, который имел бы малейшие шансы на успех.

The ship in which I sailed, was the first ever known to be driven within sight of that coast, and the king had given strict orders, that if at any time another appeared, it should be taken ashore, and with all its crew and passengers brought in a tumbril to Lorbrulgrud.

Корабль, на котором я прибыл сюда, был первый, показавшийся у этих берегов, и король отдал строжайшее повеление, на случай, если появится другой такой же корабль, притащить его к берегу и доставить со всем экипажем на телеге в Лорбрульгруд.

He was strongly bent to get me a woman of my own size, by whom I might propagate the breed: but I think I should rather have died than undergone the disgrace of leaving a posterity to be kept in cages, like tame canary-birds, and perhaps, in time, sold about the kingdom, to persons of quality, for curiosities.

Король имел сильное желание достать мне женщину моего роста, от которой у меня могли бы быть дети. Однако, мне кажется, я скорее согласился бы умереть, чем принять на себя позор оставить потомство, которое содержалось бы в клетках, как прирученные канарейки, и со временем, может быть, продавалось бы как диковинка для развлечения знатных лиц.

I was indeed treated with much kindness: I was the favourite of a great king and queen, and the delight of the whole court; but it was upon such a foot as ill became the dignity of humankind.

Правда, обращались со мной очень ласково: я был любимцем могущественного короля и королевы, предметом внимания всего двора, но в этом обращении было нечто оскорбительное для моего человеческого достоинства.

I could never forget those domestic pledges I had left behind me.

Я никогда не мог забыть оставленную на родине семью.

I wanted to be among people, with whom I could converse upon even terms, and walk about the streets and fields without being afraid of being trod to death like a frog or a young puppy.

Я чувствовал потребность находиться среди людей, с которыми мог бы общаться как равный с равными и ходить по улицам и полям, не опасаясь быть растоптанным, подобно лягушке или щенку.

But my deliverance came sooner than I expected, and in a manner not very common; the whole story and circumstances of which I shall faithfully relate.

Однако мое освобождение произошло раньше, чем я ожидал, и не совсем обыкновенным образом. Я добросовестно расскажу все обстоятельства этого удивительного происшествия.

I had now been two years in this country; and about the beginning of the third, Glumdalclitch and I attended the king and queen, in a progress to the south coast of the kingdom.

Уже два года я находился в этой стране. В начале третьего мы с Глюмдальклич сопровождали короля и королеву в их путешествии к южному побережью королевства.

I was carried, as usual, in my travelling-box, which as I have already described, was a very convenient closet, of twelve feet wide.

Меня, по обыкновению, возили в дорожном ящике, который, как я уже описывал, был очень удобной комнатой шириною в двенадцать футов.

And I had ordered a hammock to be fixed, by silken ropes from the four corners at the top, to break the jolts, when a servant carried me before him on horseback, as I sometimes desired; and would often sleep in my hammock, while we were upon the road.

В этой комнате, при помощи шелковых веревок, я велел прикрепить к четырем углам потолка гамак, который ослаблял силу толчков, когда слуга, верхом на лошади, держал меня перед собой, согласно изъявленному мной иногда желанию. Часто в дороге я засыпал в этом гамаке.

On the roof of my closet, not directly over the middle of the hammock, I ordered the joiner to cut out a hole of a foot square, to give me air in hot weather, as I slept; which hole I shut at pleasure with a board that drew backward and forward through a groove.

В крыше моего ящика, прямо над гамаком, было устроено столяром, по моей просьбе, отверстие величиною в квадратный фут для доступа свежего воздуха в жаркую погоду во время моего сна; я мог по желанию открывать и закрывать это отверстие при помощи доски, двигавшейся в желобках.

When we came to our journey's end, the king thought proper to pass a few days at a palace he has near Flanflasnic, a city within eighteen English miles of the seaside.

Когда мы достигли цели нашего путешествия, король решил провести несколько дней во дворце близ Фленфласника, города, расположенного в восемнадцати английских милях от морского берега.

Glumdalclitch and I were much fatigued: I had gotten a small cold, but the poor girl was so ill as to be confined to her chamber.

Глюмдальклич и я были сильно утомлены; я схватил небольшой насморк, а бедная девочка так сильно заболела, что вынуждена была оставаться в своей комнате.

I longed to see the ocean, which must be the only scene of my escape, if ever it should happen.

Мне очень хотелось видеть океан -единственное место, которое могло служить театром моего бегства, если бы ему суждено было когда-нибудь осуществиться.

I pretended to be worse than I really was, and desired leave to take the fresh air of the sea, with a page, whom I was very fond of, and who had sometimes been trusted with me.

Я притворился более больным, чем был на самом деле, и просил отпустить меня подышать свежим морским воздухом с пажом, которого очень любил и которому меня доверяли уже несколько раз.

I shall never forget with what unwillingness Glumdalclitch consented, nor the strict charge she gave the page to be careful of me, bursting at the same time into a flood of tears, as if she had some forboding of what was to happen.

Никогда не забуду, с какой неохотой Глюмдальклич согласилась на эту прогулку и сколько наставлений дала она пажу заботливо беречь меня; она была вся в слезах, как будто предчувствуя, что должно было произойти.

The boy took me out in my box, about half an hours walk from the palace, towards the rocks on the sea-shore.

Мальчик нес меня в ящике около получаса по направлению к скалистому морскому берегу.

I ordered him to set me down, and lifting up one of my sashes, cast many a wistful melancholy look towards the sea.

Здесь я велел ему поставить ящик и, открыв одно из окон, начал с тоской смотреть на воды океана.

I found myself not very well, and told the page that I had a mind to take a nap in my hammock, which I hoped would do me good.

Я чувствовал себя нехорошо и сказал пажу, что хочу вздремнуть в гамаке, надеясь, что сон принесет мне облегчение.

I got in, and the boy shut the window close down, to keep out the cold.

Я лег, и паж плотно закрыл окно, чтобы мне не надуло.

I soon fell asleep, and all I can conjecture is, while I slept, the page, thinking no danger could happen, went among the rocks to look for birds' eggs, having before observed him from my window searching about, and picking up one or two in the clefts.

Я скоро заснул, и все мои предположения сводятся к тому, что паж, думая, что во время сна со мной не может случиться ничего опасного, направился к скалам искать птичьи гнезда; ибо и раньше мне случалось наблюдать из моего окна, как он находил эти гнезда в расщелинах скал и доставал оттуда яйца.

Be that as it will, I found myself suddenly awaked with a violent pull upon the ring, which was fastened at the top of my box for the conveniency of carriage.

Как бы то ни было, но я внезапно проснулся от резкого толчка, точно кто-то с силой дернул за кольцо, прикрепленное к крышке моего ящика, чтобы удобнее было носить его.

I felt my box raised very high in the air, and then borne forward with prodigious speed.

Я чувствовал, как мой ящик поднялся высоко в воздух и затем понесся со страшной скоростью.

The first jolt had like to have shaken me out of my hammock, but afterward the motion was easy enough.

Первый толчок едва не выбросил меня из гамака, но потом движение стало более плавным.

I called out several times, as loud as I could raise my voice, but all to no purpose.

Я не сколько раз принимался кричать во всю глотку, но без всякой пользы.

I looked towards my windows, and could see nothing but the clouds and sky.

Я смотрел в окна и видел только облака и небо.

I heard a noise just over my head, like the clapping of wings, and then began to perceive the woful condition I was in; that some eagle had got the ring of my box in his beak, with an intent to let it fall on a rock, like a tortoise in a shell, and then pick out my body, and devour it: for the sagacity and smell of this bird enables him to discover his quarry at a great distance, though better concealed than I could be within a two-inch board.

Над головой я слышал шум, похожий на всплески крыльев, и мало-помалу начал сознавать опасность моего положения: должно быть, орел, захватив клювом кольцо моего ящика, понес его с намерением бросить о скалу, как черепаху в панцире, и затем извлечь из-под обломков мое тело и пожрать его: смышленость и чутье этой птицы дают ей возможность выследить добычу на большом расстоянии, хотя бы она была скрыта лучше, чем я, огражденный досками толщиною в два дюйма.

In a little time, I observed the noise and flutter of wings to increase very fast, and my box was tossed up and down, like a sign in a windy day.

Спустя некоторое время я заметил, что шум усилился, а взмахи крыльев участились, и что мой ящик закачался из стороны в сторону, как вывеска на столбе в ветреный день.

I heard several bangs or buffets, as I thought given to the eagle (for such I am certain it must have been that held the ring of my box in his beak), and then, all on a sudden, felt myself falling perpendicularly down, for above a minute, but with such incredible swiftness, that I almost lost my breath.

Я услышал несколько ударов или тумаков, нанесенных, по моему предположению, орлу (ибо я был уверен, что именно орел держал в клюве кольцо моего ящика); затем вдруг я почувствовал, что падаю отвесно вниз около минуты, но с такой невероятной скоростью, что у меня захватило дух.

My fall was stopped by a terrible squash, that sounded louder to my ears than the cataract of Niagara; after which, I was quite in the dark for another minute, and then my box began to rise so high, that I could see light from the tops of the windows.

Мое падение было остановлено страшным всплеском, который отдался в моих ушах сильнее, чем шум Ниагарского водопада. После этого я в продолжение минуты был во мраке, затем мой ящик начал подниматься, и в верхнюю часть окон я увидел свет.

I now perceived I was fallen into the sea.

Тогда я понял, что упал в море.

My box, by the weight of my body, the goods that were in, and the broad plates of iron fixed for strength at the four corners of the top and bottom, floated about five feet deep in water.

Благодаря тяжести моего тела, а также различным вещам и железным пластинам, которыми ящик был скреплен для прочности по всем четырем углам сверху и снизу, он погрузился в воду на пять футов.

I did then, and do now suppose, that the eagle which flew away with my box was pursued by two or three others, and forced to let me drop, while he defended himself against the rest, who hoped to share in the prey.

Я предполагал и предполагаю теперь, что на орла, летевшего с ящиком, напали два или три соперника, надеясь поделиться добычей, и что во время битвы орел выпустил меня из клюва.

The plates of iron fastened at the bottom of the box (for those were the strongest) preserved the balance while it fell, and hindered it from being broken on the surface of the water.

Железные пластины, укрепленные на дне ящика (самые тяжелые из всех), помогли ему сохранить во время падения равновесие и не дали разбиться о поверхность воды.

Every joint of it was well grooved; and the door did not move on hinges, but up and down like a sash, which kept my closet so tight that very little water came in.

Все скрепы были тесно пригнаны; двери отворялись не на петлях, а поднимались и опускались, как подъемные окна. Словом, моя комната была закрыта так плотно, что воды туда проникло очень немного.

I got with much difficulty out of my hammock, having first ventured to draw back the slip-board on the roof already mentioned, contrived on purpose to let in air, for want of which I found myself almost stifled.

С трудом выйдя из гамака, я отважился отодвинуть в крышке упомянутую выше доску, чтобы впустить свежего воздуху, от недостатка которого я почти задыхался.

How often did I then wish myself with my dear Glumdalclitch, from whom one single hour had so far divided me!

Как часто возникало у меня тогда желание быть с моей милой Глюмдальклич, от которой один только час так отдалил меня!

And I may say with truth, that in the midst of my own misfortunes I could not forbear lamenting my poor nurse, the grief she would suffer for my loss, the displeasure of the queen, and the ruin of her fortune.

По совести говорю, что среди собственных несчастий я не мог удержаться от слез при мысли о моей бедной нянюшке, о горе, которое причинит ей эта потеря, о неудовольствии королевы и о крушении ее надежд.

Perhaps many travellers have not been under greater difficulties and distress than I was at this juncture, expecting every moment to see my box dashed to pieces, or at least overset by the first violent blast, or rising wave.

Вряд ли многим путешественникам выпадало на долю такое трудное и отчаянное положение, в каком находился я в это время, ежеминутно ожидая, что мой ящик разобьется или, в лучшем случае, будет опрокинут первым же порывом ветра и первой же волной.

A breach in one single pane of glass would have been immediate death: nor could any thing have preserved the windows, but the strong lattice wires placed on the outside, against accidents in travelling.

Стоило только разбиться хотя бы одному оконному стеклу, и мне грозила бы неминуемая смерть; между тем эти стекла были защищены только железными решетками, поставленными снаружи в ограждение от дорожных случайностей.

I saw the water ooze in at several crannies, although the leaks were not considerable, and I endeavoured to stop them as well as I could.

Заметив, что вода начинает просачиваться сквозь щели, хотя они были незначительны, я как мог законопатил их.

I was not able to lift up the roof of my closet, which otherwise I certainly should have done, and sat on the top of it; where I might at least preserve myself some hours longer, than by being shut up (as I may call it) in the hold.

Я был не в силах поднять крышу моего ящика, что непременно сделал бы и взобрался бы наверх; там я мог, по крайней мере, протянуть несколько часов дольше, чем сидя взаперти в этом, если можно так сказать, трюме.

Or if I escaped these dangers for a day or two, what could I expect but a miserable death of cold and hunger?

Но если бы даже мне удалось избежать опасности в продолжение одного или двух дней, то затем чего я мог ожидать, кроме смерти от голода и холода?

I was four hours under these circumstances, expecting, and indeed wishing, every moment to be my last.

В таком состоянии я пробыл около четырех часов, каждую минуту ожидая и даже желая гибели.

I have already told the reader that there were two strong staples fixed upon that side of my box which had no window, and into which the servant, who used to carry me on horseback, would put a leathern belt, and buckle it about his waist.