Текст книги "Путешествия Гулливера (Gulliver's Travels)"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 39 страниц)

Я боялся раздавить встречавшихся на пути прохожих и часто громко кричал, чтобы они посторонились; такая грубость с моей стороны привела к тому, что мне раз или два чуть не раскроили череп.

When I came to my own house, for which I was forced to inquire, one of the servants opening the door, I bent down to go in, (like a goose under a gate,) for fear of striking my head.

Когда я пришел домой, куда принужден был спрашивать дорогу, и один из слуг отворил мне двери, я на пороге нагнулся (как гусь под воротами), чтобы не удариться головой о притолоку.

My wife run out to embrace me, but I stooped lower than her knees, thinking she could otherwise never be able to reach my mouth.

Жена прибежала обнять меня, но я наклонился ниже ее колен, полагая, что иначе ей не достать моего лица.

My daughter kneeled to ask my blessing, but I could not see her till she arose, having been so long used to stand with my head and eyes erect to above sixty feet; and then I went to take her up with one hand by the waist.

Дочь стала на колени, желая попросить у меня благословения, но я не увидел ее, пока она не поднялась, настолько я привык задирать голову и направлять глаза на высоту шестидесяти футов; затем я сделал попытку поднять ее одной рукой за талию.

I looked down upon the servants, and one or two friends who were in the house, as if they had been pigmies and I a giant.

На слуг и на одного или двух находившихся в доме друзей я смотрел сверху вниз, как смотрит великан на пигмеев.

I told my wife, «she had been too thrifty, for I found she had starved herself and her daughter to nothing.»

Я заметил жене, что они, верно, вели слишком экономную жизнь, так как обе вместе с дочерью заморили себя и обратились в ничто.

In short, I behaved myself so unaccountably, that they were all of the captain's opinion when he first saw me, and concluded I had lost my wits.

Короче сказать, я держал себя столь необъяснимым образом, что все составили обо мне то же мнение, какое составил капитан, увидя меня впервые, то есть решили, что я сошел с ума.

This I mention as an instance of the great power of habit and prejudice.

Я упоминаю здесь об этом только для того, чтобы показать, как велика сила привычки и предубеждения.

In a little time, I and my family and friends came to a right understanding: but my wife protested

Скоро все недоразумения между мной, семьей и друзьями уладились, но жена торжественно заявила, что больше я никогда не увижу моря.

«I should never go to sea any more;» although my evil destiny so ordered, that she had not power to hinder me, as the reader may know hereafter.

Однако же моя злая судьба распорядилась иначе, и даже жена не могла удержать меня, как скоро узнает об этом читатель.

In the mean time, I here conclude the second part of my unfortunate voyages.

Этим я оканчиваю вторую часть моих злосчастных путешествий.

PART III. A VOYAGE TO LAPUTA, BALNIBARBI, LUGGNAGG, GLUBBDUBDRIB, AND JAPAN.

* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПУТЕШЕСТВИЕ В ЛАПУТУ, БАЛЬНИБАРБИ, ЛАГГНЕГГ, ГЛАББ ДОБ ДРИБ ИЯПОНИЮ *

CHAPTER I.

ГЛАВА I

The author sets out on his third voyage.

Автор отправляется в третье путешествие.

Is taken by pirates.

Он захвачен пиратами.

The malice of a Dutchman.

Злоба одного голландца.

His arrival at an island.

Прибытие автора на некий остров.

He is received into Laputa.

Его поднимают на Лапуту

I had not been at home above ten days, when Captain William Robinson, a Cornish man, commander of the Hopewell, a stout ship of three hundred tons, came to my house.

Не пробыл я дома и десяти дней, как ко мне пришел в гости капитан Вильям Робинсон, из Корнуэлса, командир большого корабля "Добрая Надежда" в триста тонн водоизмещения.

I had formerly been surgeon of another ship where he was master, and a fourth part owner, in a voyage to the Levant.

Когда-то я служил хирургом на другом судне, являвшемся в четвертой части его собственностью и ходившем под его командой в Левант.

He had always treated me more like a brother, than an inferior officer; and, hearing of my arrival, made me a visit, as I apprehended only out of friendship, for nothing passed more than what is usual after long absences.

Он всегда обращался со мной скорее как с братом, чем как с подчиненным. Услышав о моем приезде, он посетил меня, по-видимому, только из дружбы, потому что не сказал больше того, что обычно говорится между друзьями после долгой разлуки.

But repeating his visits often, expressing his joy to find I me in good health, asking, «whether I were now settled for life?» adding, «that he intended a voyage to the East Indies in two months,» at last he plainly invited me, though with some apologies, to be surgeon of the ship; «that I should have another surgeon under me, beside our two mates; that my salary should be double to the usual pay; and that having experienced my knowledge in sea-affairs to be at least equal to his, he would enter into any engagement to follow my advice, as much as if I had shared in the command.»

Но он стал заходить ко мне часто, выражал радость, что находит меня в добром здравии, спрашивал, окончательно ли я решил поселиться дома, говорил о своем намерении через два месяца отправиться в Ост-Индию и в заключение напрямик пригласил меня, хотя и с некоторыми извинениями, хирургом на свой корабль, сказав, что, кроме двух штурманов, мне будет подчинен еще один хирург, что я буду получать двойной оклад жалованья против обыкновенного и что, убедившись на опыте в том, что я знаю морское дело нисколько не хуже его, он обязуется считаться с моими советами, как если бы я командовал кораблем наравне с ним.

He said so many other obliging things, and I knew him to be so honest a man, that I could not reject this proposal; the thirst I had of seeing the world, notwithstanding my past misfortunes, continuing as violent as ever.

Капитан наговорил мне столько любезностей, и я знал его за такого порядочного человека, что я не мог отказаться от его предложения: несмотря на все постигшие меня невзгоды, жажда видеть свет томила меня с прежней силой.

The only difficulty that remained, was to persuade my wife, whose consent however I at last obtained, by the prospect of advantage she proposed to her children.

Оставалось единственное затруднение -уговорить жену; но в конце концов и она дала свое согласие, когда я изложил те выгоды, которые путешествие сулило нашим детям.

We set out the 5 th day of August, 1706, and arrived at Fort St. George the 11th of April, 1707.

Мы снялись с якоря 5 августа 1706 года и прибыли в форт С.-Жорж 11 апреля 1707 года[83].

We staid there three weeks to refresh our crew, many of whom were sick.

Мы оставались там три недели с целью обновить экипаж судна, так как между матросами было много больных.

From thence we went to Tonquin, where the captain resolved to continue some time, because many of the goods he intended to buy were not ready, nor could he expect to be dispatched in several months.

Оттуда мы отправились в Тонкин, где капитан решил простоять некоторое время, потому что товары, которые он намеревался закупить, не могли быть изготовлены и сданы раньше нескольких месяцев.

Therefore, in hopes to defray some of the charges he must be at, he bought a sloop, loaded it with several sorts of goods, wherewith the Tonquinese usually trade to the neighbouring islands, and putting fourteen men on board, whereof three were of the country, he appointed me master of the sloop, and gave me power to traffic, while he transacted his affairs at Tonquin.

Таким образом, в надежде хотя бы отчасти покрыть расходы по этой стоянке, капитан купил шлюп, нагрузил его различными товарами, составляющими предмет всегдашней торговли тонкинцев с соседними островами, и отправил на нем под моей командой четырнадцать человек, из которых трое были туземцы, дав мне полномочие распродать эти товары, пока он будет вести свои дела в Тонкине.

We had not sailed above three days, when a great storm arising, we were driven five days to the north-north-east, and then to the east: after which we had fair weather, but still with a pretty strong gale from the west.

Не прошло и трех дней нашего плавания, как поднялась сильная буря, и в продолжение пяти дней нас гнало по направлению к северо– востоку и затем к востоку; после этого настала хорошая погода, хотя не переставал дуть сильный западный ветер.

Upon the tenth day we were chased by two pirates, who soon overtook us; for my sloop was so deep laden, that she sailed very slow, neither were we in a condition to defend ourselves.

На десятый день за нами пустились в погоню два пирата, которые скоро настигли нас, так как мой сильно нагруженный шлюп мог только медленно подвигаться вперед; вдобавок мы были лишены возможности защищаться[84].

We were boarded about the same time by both the pirates, who entered furiously at the head of their men; but finding us all prostrate upon our faces (for so I gave order), they pinioned us with strong ropes, and setting guard upon us, went to search the sloop.

Мы были взяты на абордаж почти одновременно обоими пиратами, которые ворвались на наш корабль во главе своих людей; но, найдя нас лежащими ничком (таков был отданный мной приказ), они удовольствовались тем, что крепко связали нас и, поставив над нами стражу, принялись обыскивать судно.

I observed among them a Dutchman, who seemed to be of some authority, though he was not commander of either ship.

Я заметил среди них одного голландца, который, по-видимому, пользовался некоторым авторитетом, хотя не командовал ни одним из кораблей.

He knew us by our countenances to be Englishmen, and jabbering to us in his own language, swore we should be tied back to back and thrown into the sea.

По нашей наружности он признал в нас англичан и, обратившись к нам на своем языке, поклялся связать спинами одного с другим и бросить в море.

I spoken Dutch tolerably well; I told him who we were, and begged him, in consideration of our being Christians and Protestants, of neighbouring countries in strict alliance, that he would move the captains to take some pity on us.

Я довольно сносно говорил по-голландски; я объяснил ему, кто мы, и просил его, приняв во внимание, что мы христиане и протестанты, подданные соседнего государства, которое находится в дружественных отношениях с его отечеством, ходатайствовать за нас перед командирами, чтобы те отнеслись к нам милостиво[85].

This inflamed his rage; he repeated his threatenings, and turning to his companions, spoke with great vehemence in the Japanese language, as I suppose, often using the word Christianos.

Эти слова привели голландца в ярость; он повторил угрозы и, обратясь к своим товарищам, начал с жаром что-то говорить, по-видимому, на японском языке, часто произнося слово "христианос".

The largest of the two pirate ships was commanded by a Japanese captain, who spoke a little Dutch, but very imperfectly.

Командиром более крупного судна пиратов был японец, который говорил немного по-голландски, хотя и очень плохо.

He came up to me, and after several questions, which I answered in great humility, he said, «we should not die.»

Подойдя ко мне и задав несколько вопросов, на которые я ответил очень почтительно, он объявил, что мы не будем преданы смерти.

I made the captain a very low bow, and then, turning to the Dutchman, said, «I was sorry to find more mercy in a heathen, than in a brother christian.»

Низко поклонившись капитану, я обратился к голландцу и сказал, что мне прискорбно видеть в язычнике больше милосердия, чем в своем брате христианине.

But I had soon reason to repent those foolish words: for that malicious reprobate, having often endeavoured in vain to persuade both the captains that I might be thrown into the sea (which they would not yield to, after the promise made me that I should not die), however, prevailed so far, as to have a punishment inflicted on me, worse, in all human appearance, than death itself.

Но мне пришлось скоро раскаяться в своих необдуманных словах, ибо этот злобный негодяй, после неоднократных тщетных стараний убедить обоих капитанов бросить меня в море (на что те не соглашались после данного ими обещания сохранить мою жизнь), добился все же назначения мне наказания, худшего, чем сама смерть.

My men were sent by an equal division into both the pirate ships, and my sloop new manned.

Люди мои были размещены поровну на обоих пиратских суднах, а на моем шлюпе была сформирована новая команда.

As to myself, it was determined that I should be set adrift in a small canoe, with paddles and a sail, and four days' provisions; which last, the Japanese captain was so kind to double out of his own stores, and would permit no man to search me.

Меня же самого решено было посадить в челнок и, снабдив веслами, парусом и провизией на четыре дня, предоставить на волю ветра и волн. Капитан-японец был настолько милостив, что удвоил количество провизии из собственных запасов и запретил обыскивать меня.

I got down into the canoe, while the Dutchman, standing upon the deck, loaded me with all the curses and injurious terms his language could afford.

Когда я спускался в челнок, голландец, стоя на палубе, покрывал меня всеми проклятиями и ругательствами, какие только существуют на его языке.

About an hour before we saw the pirates I had taken an observation, and found we were in the latitude of 46 N. and longitude of 183.

За час до нашей встречи с пиратами я вычислил, что мы находились под 46ь северной широты и 185ь долготы[86].

When I was at some distance from the pirates, I discovered, by my pocket-glass, several islands to the south-east.

Отойдя на довольно значительное расстояние от пиратов, я при помощи карманной зрительной трубки открыл несколько островов на юго-востоке.

I set up my sail, the wind being fair, with a design to reach the nearest of those islands, which I made a shift to do, in about three hours.

Я поставил парус и с помощью попутного ветра надеялся достигнуть ближайшего из этих островов, что мне и удалось в течение трех часов.

It was all rocky: however I got many birds' eggs; and, striking fire, I kindled some heath and dry sea-weed, by which I roasted my eggs.

Остров был весь скалистый; однако мне посчастливилось найти много птичьих яиц, и, добыв кремнем огонь, я развел костер из вереска и сухих водорослей, на котором испек яйца.

I ate no other supper, being resolved to spare my provisions as much as I could.

Ужин мои состоял из этого единственного кушанья, так как я решил по возможности беречь запас своей провизии.

I passed the night under the shelter of a rock, strewing some heath under me, and slept pretty well.

Я провел ночь под защитой скалы, постелив себе немного вереска, и спал очень хорошо.

The next day I sailed to another island, and thence to a third and fourth, sometimes using my sail, and sometimes my paddles.

На следующий день, подняв парус, я отправился к другому острову, а оттуда к третьему и к четвертому, прибегая иногда к парусу, а иногда к веслам.

But, not to trouble the reader with a particular account of my distresses, let it suffice, that on the fifth day I arrived at the last island in my sight, which lay south-south-east to the former.

Но чтобы не утомлять внимание читателя подробным описанием моих бедствий, достаточно будет сказать, что на пятый день я прибыл к последнему из замеченных мною островов, расположенному на юго-юго-восток от первого.

This island was at a greater distance than I expected, and I did not reach it in less than five hours.

Этот остров был гораздо дальше, чем я предполагал, и потому только после пятичасового перехода я достиг его берегов.

I encompassed it almost round, before I could find a convenient place to land in; which was a small creek, about three times the wideness of my canoe.

Я объехал его почти кругом, прежде чем мне удалось найти подходящее место для высадки; то была небольшая бухточка, где могло бы поместиться всего три моих челнока.

I found the island to be all rocky, only a little intermingled with tufts of grass, and sweet-smelling herbs.

Весь остров был скалист и лишь кое-где испещрен кустиками травы и душистыми растениями.

I took out my small provisions and after having refreshed myself, I secured the remainder in a cave, whereof there were great numbers; I gathered plenty of eggs upon the rocks, and got a quantity of dry sea-weed, and parched grass, which I designed to kindle the next day, and roast my eggs as well as I could, for I had about me my flint, steel, match, and burning-glass.

Я достал мою скудную провизию и, подкрепившись немного, остаток спрятал в один из гротов, которыми изобиловал остров. На утесах я собрал много яиц, затем принес сухих водорослей и травы, намереваясь на другой день развести костер и как-нибудь испечь эти яйца (так как при мне были огниво, кремень, трут и зажигательное стекло).

I lay all night in the cave where I had lodged my provisions.

Ночь я провел в том гроте, где поместил провизию.

My bed was the same dry grass and sea-weed which I intended for fuel.

Постелью мне служили те же водоросли и травы, которые я приготовил для костра.

I slept very little, for the disquiets of my mind prevailed over my weariness, and kept me awake.

Спал я очень мало, потому что беспокойное душевное состояние взяло верх над усталостью и не давало заснуть.

I considered how impossible it was to preserve my life in so desolate a place, and how miserable my end must be: yet found myself so listless and desponding, that I had not the heart to rise; and before I could get spirits enough to creep out of my cave, the day was far advanced.

Я думал о том, как безнадежно пытаться сохранить жизнь в столь пустынном месте и какой печальный ждет меня конец. Я был так подавлен этими размышлениями, что у меня недоставало решимости встать, и когда наконец я собрался с силами и выполз из пещеры, было уже совсем светло.

I walked awhile among the rocks: the sky was perfectly clear, and the sun so hot, that I was forced to turn my face from it: when all on a sudden it became obscure, as I thought, in a manner very different from what happens by the interposition of a cloud.

Я немного прошелся между скалами; небо было совершенно ясно, и солнце так жгло, что я принужден был отвернуться. Вдруг стало темно, но совсем не так, как от облака, когда оно закрывает солнце.

I turned back, and perceived a vast opaque body between me and the sun moving forwards towards the island: it seemed to be about two miles high, and hid the sun six or seven minutes; but I did not observe the air to be much colder, or the sky more darkened, than if I had stood under the shade of a mountain.

Я оглянулся назад и увидел в воздухе большое непрозрачное тело, заслонявшее солнце и двигавшееся по направлению к острову; тело это находилось, как мне казалось, на высоте двух миль и закрывало солнце в течение шести или семи минут; но я не ощущал похолодания воздуха и не заметил, чтобы небо потемнело больше, чем в том случае, если бы я стоял в тени, отбрасываемой горой.

As it approached nearer over the place where I was, it appeared to be a firm substance, the bottom flat, smooth, and shining very bright, from the reflection of the sea below.

По мере приближения ко мне этого тела оно стало мне казаться твердым; основание же его было плоское, гладкое и ярко сверкало, отражая освещенную солнцем поверхность моря.

I stood upon a height about two hundred yards from the shore, and saw this vast body descending almost to a parallel with me, at less than an English mile distance.

Я стоял на возвышенности в двухстах ярдах от берега и видел, как это обширное тело спускается почти отвесно на расстоянии английской мили от меня.

I took out my pocket perspective, and could plainly discover numbers of people moving up and down the sides of it, which appeared to be sloping; but what those people where doing I was not able to distinguish.

Я вооружился карманной зрительной трубкой и мог ясно различить на нем много людей, спускавшихся и поднимавшихся по отлогим, по-видимому, сторонам тела; но что делали там эти люди, я не мог рассмотреть.

The natural love of life gave me some inward motion of joy, and I was ready to entertain a hope that this adventure might, some way or other, help to deliver me from the desolate place and condition I was in.

Естественная любовь к жизни наполнила меня чувством радости, и у меня явилась надежда, что это приключение так или иначе поможет мне выйти из пустынного места и отчаянного положения, в котором я находился.

But at the same time the reader can hardly conceive my astonishment, to behold an island in the air, inhabited by men, who were able (as it should seem) to raise or sink, or put it into progressive motion, as they pleased.

Но, с другой стороны, читатель едва ли будет в состоянии представить себе, с каким удивлением смотрел я на парящий в воздухе остров, населенный людьми, которые (как мне казалось) могли поднимать и опускать его или направлять вперед по своему желанию.

But not being at that time in a disposition to philosophise upon this phenomenon, I rather chose to observe what course the island would take, because it seemed for awhile to stand still.

Но я не был тогда расположен философствовать по поводу этого явления, и для меня представляло гораздо больше интереса наблюдать, в какую сторону двинется остров, так как на мгновение он как будто остановился.

Yet soon after, it advanced nearer, and I could see the sides of it encompassed with several gradations of galleries, and stairs, at certain intervals, to descend from one to the other.

Скоро, однако, он приблизился ко мне, и я мог рассмотреть, что его стороны окружены несколькими галереями, расположенными уступами и соединенными между собой на известных промежутках лестницами, позволявшими переходить с одной галереи на другую.

In the lowest gallery, I beheld some people fishing with long angling rods, and others looking on.

На самой нижней галерее я увидел нескольких человек, из которых одни ловили рыбу длинными удочками, а другие смотрели на эту ловлю.

I waved my cap (for my hat was long since worn out) and my handkerchief toward the island; and upon its nearer approach, I called and shouted with the utmost strength of my voice; and then looking circumspectly, I beheld a crowd gather to that side which was most in my view.

Я стал махать ночным колпаком (моя шляпа давно уже износилась) и платком по направлению к острову, и, когда он приблизился еще больше, я закричал во всю глотку. Затем, вглядевшись внимательнее, я увидел, что на обращенной ко мне стороне острова собирается толпа.

I found by their pointing towards me and to each other, that they plainly discovered me, although they made no return to my shouting.

Судя по тому, что находившиеся тут люди указывали на меня пальцами и оживленно жестикулировали, я заключил, что они заметили меня, хотя и не отвечали на мои крики.

But I could see four or five men running in great haste, up the stairs, to the top of the island, who then disappeared.

Я видел только, что из толпы отделились четыре или пять человек и поспешно стали подниматься по лестницам на вершину острова, где и исчезли.

I happened rightly to conjecture, that these were sent for orders to some person in authority upon this occasion.

Я догадывался, и совершенно основательно, что эти люди были посланы к какой-нибудь важной особе за распоряжениями по поводу настоящего случая.

The number of people increased, and, in less than half all hour, the island was moved and raised in such a manner, that the lowest gallery appeared in a parallel of less then a hundred yards distance from the height where I stood.

Толпа народа увеличилась, и менее чем через полчаса остров пришел в движение и поднялся таким образом, что нижняя галерея оказалась на расстоянии около ста ярдов от места, где я находился.

I then put myself in the most supplicating posture, and spoke in the humblest accent, but received no answer.

Тогда, приняв молящее положение, я начал говорить самым подобострастным тоном, но не получил никакого ответа.

Those who stood nearest over against me, seemed to be persons of distinction, as I supposed by their habit.

Люди, стоявшие ближе всего ко мне, были, по-видимому, если судить по их костюмам, знатные особы.

They conferred earnestly with each other, looking often upon me.

Они вели между собою какое-то серьезное совещание, часто посматривая на меня.

At length one of them called out in a clear, polite, smooth dialect, not unlike in sound to the Italian: and therefore I returned an answer in that language, hoping at least that the cadence might be more agreeable to his ears.

Наконец один из них что-то закричал на чистом, изящном и благозвучном наречии, по звуку напоминавшем итальянский язык, почему я и ответил на этом языке, рассчитывая, по крайней мере, что для их слуха он будет приятнее.

Although neither of us understood the other, yet my meaning was easily known, for the people saw the distress I was in.

Хотя мы и не поняли друг друга, но намерение мое было легко угадать, ибо они видели, в каком бедственном положении я находился.

They made signs for me to come down from the rock, and go towards the shore, which I accordingly did; and the flying island being raised to a convenient height, the verge directly over me, a chain was let down from the lowest gallery, with a seat fastened to the bottom, to which I fixed myself, and was drawn up by pulleys.

Мне сделали знак спуститься со скалы и идти к берегу, что я и исполнил. Летучий остров поднялся на соответствующую высоту, так что его край пришелся как раз надо мной, затем с нижней галереи была спущена цепь с прикрепленным к ней сиденьем, на которое я сел и при помощи блоков был поднят наверх.

CHAPTER II.

ГЛАВА II

The humours and dispositions of the Laputians described.

Описание характера и нравов лапутян.

An account of their learning.

Представление об их науке.

Of the king and his court.

О короле и его дворе.

The author's reception there.

Прием, оказанный при дворе автору.

The inhabitants subject to fear and disquietudes.

Страхи и тревоги лапутян.

An account of the women.

Жены лапутян

At my alighting, I was surrounded with a crowd of people, but those who stood nearest seemed to be of better quality.

Едва я высадился на остров, как меня окружила толпа народа; стоявшие ко мне поближе, по-видимому, принадлежали к высшему классу.

They beheld me with all the marks and circumstances of wonder; neither indeed was I much in their debt, having never till then seen a race of mortals so singular in their shapes, habits, and countenances.

Все рассматривали меня с знаками величайшего удивления; но и сам я не был в долгу в этом отношении, потому что мне никогда еще не приходилось видеть смертных, которые бы так поражали своей фигурой, одеждой и выражением лиц.

Their heads were all reclined, either to the right, or the left; one of their eyes turned inward, and the other directly up to the zenith.

У всех головы были скошены направо или налево; один глаз смотрел внутрь, а другой прямо вверх к зениту.

Their outward garments were adorned with the figures of suns, moons, and stars; interwoven with those of fiddles, flutes, harps, trumpets, guitars, harpsichords, and many other instruments of music, unknown to us in Europe.

Их верхняя одежда была украшена изображениями солнца, луны, звезд вперемежку с изображениями скрипки, флейты, арфы, трубы, гитары, клавикордов и многих других музыкальных инструментов, неизвестных в Европе.

I observed, here and there, many in the habit of servants, with a blown bladder, fastened like a flail to the end of a stick, which they carried in their hands.

Я заметил поодаль множество людей в одежде слуг с наполненными воздухом пузырями, прикрепленными наподобие бичей к концам коротких палок, которые они держали в руках.

In each bladder was a small quantity of dried peas, or little pebbles, as I was afterwards informed.

Как мне сообщили потом, в каждом пузыре находились сухой горох или мелкие камешки.

With these bladders, they now and then flapped the mouths and ears of those who stood near them, of which practice I could not then conceive the meaning.

Этими пузырями они время от времени хлопали по губам и ушам лиц, стоявших подле них, значение каковых действий я сначала не понимал.

It seems the minds of these people are so taken up with intense speculations, that they neither can speak, nor attend to the discourses of others, without being roused by some external taction upon the organs of speech and hearing; for which reason, those persons who are able to afford it always keep a flapper (the original is climenole) in their family, as one of their domestics; nor ever walk abroad, or make visits, without him.

По-видимому, умы этих людей так поглощены напряженными размышлениями, что они не способны ни говорить, ни слушать речи собеседников, пока их внимание не привлечено каким-нибудь внешним воздействием на органы речи и слуха; вот почему люди достаточные держат всегда в числе прислуги одного так называемого хлопальщика (по-туземному "клайменоле") и без него никогда не выходят из дому и не делают визитов.

And the business of this officer is, when two, three, or more persons are in company, gently to strike with his bladder the mouth of him who is to speak, and the right ear of him or them to whom the speaker addresses himself.

Обязанность такого слуги заключается в том, что при встрече двух, трех или большего числа лиц он должен слегка хлопать по губам того, кому следует говорить, и по правому уху того или тех, к кому говорящий обращается.

This flapper is likewise employed diligently to attend his master in his walks, and upon occasion to give him a soft flap on his eyes; because he is always so wrapped up in cogitation, that he is in manifest danger of falling down every precipice, and bouncing his head against every post; and in the streets, of justling others, or being justled himself into the kennel.

Этот хлопальщик равным образом должен неизменно сопровождать своего господина на его прогулках и в случае надобности легонько хлопать его по глазам, так как тот всегда бывает настолько погружен в размышления, что на каждом шагу подвергается опасности упасть в яму или стукнуться головой о столб, а на улицах -спихнуть других или самому быть спихнутым в канаву[87].