Текст книги "Путешествия Гулливера (Gulliver's Travels)"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 39 страниц)

When the girls are twelve years old, which among them is the marriageable age, their parents or guardians take them home, with great expressions of gratitude to the professors, and seldom without tears of the young lady and her companions.

Когда девице исполняется двенадцать лет, то есть наступает по-тамошнему пора замужества, в школу являются ее родители или опекуны и, принеся глубокую благодарность воспитателям, берут ее домой, причем прощание молодой девушки с подругами редко обходится без слез.

In the nurseries of females of the meaner sort, the children are instructed in all kinds of works proper for their sex, and their several degrees: those intended for apprentices are dismissed at seven years old, the rest are kept to eleven.

В воспитательных заведениях для девочек низших классов детей обучают всякого рода работам, подобающим их полу и общественному положению. Девочки, предназначенные для занятий ремеслами, остаются в воспитательном заведении до семи лет, а остальные до одиннадцати.

The meaner families who have children at these nurseries, are obliged, besides their annual pension, which is as low as possible, to return to the steward of the nursery a small monthly share of their gettings, to be a portion for the child; and therefore all parents are limited in their expenses by the law. For the Lilliputians think nothing can be more unjust, than for people, in subservience to their own appetites, to bring children into the world, and leave the burthen of supporting them on the public.

Семьи низших классов вносят казначею, кроме годовой платы, крайне незначительной, небольшую часть своего месячного заработка; из этих взносов образуется приданое для дочери. Таким образом, расходы родителей ограничены здесь законом, ибо лилипуты думают, что было бы крайне несправедливо позволить человеку, в угождение своим инстинктам, производить на свет детей и потом возложить на общество бремя их содержания.

As to persons of quality, they give security to appropriate a certain sum for each child, suitable to their condition; and these funds are always managed with good husbandry and the most exact justice.

Что же касается знатных лиц, то они дают обязательство положить на каждого ребенка известный капитал, соответственно своему общественному положению; этот капитал всегда сохраняется бережно и в полной неприкосновенности.

The cottagers and labourers keep their children at home, their business being only to till and cultivate the earth, and therefore their education is of little consequence to the public: but the old and diseased among them, are supported by hospitals; for begging is a trade unknown in this empire.

Крестьяне и рабочие держат своих детей дома[48]; так как они занимаются лишь возделыванием и обработкой земли, то их образование не имеет особенного значения для общества. Но больные и старики содержатся в богадельнях, ибо прошение милостыни есть занятие, неизвестное в империи.

And here it may, perhaps, divert the curious reader, to give some account of my domestics, and my manner of living in this country, during a residence of nine months, and thirteen days.

Но, быть может, любознательному читателю будут интересны некоторые подробности относительно моих занятий и образа жизни в этой стране, где я пробыл девять месяцев и тринадцать дней.

Having a head mechanically turned, and being likewise forced by necessity, I had made for myself a table and chair convenient enough, out of the largest trees in the royal park.

Принужденный обстоятельствами, я нашел применение своей склонности к механике и сделал себе довольно удобные стол и стул из самых больших деревьев королевского парка.

Two hundred sempstresses were employed to make me shirts, and linen for my bed and table, all of the strongest and coarsest kind they could get; which, however, they were forced to quilt together in several folds, for the thickest was some degrees finer than lawn.

Двум сотням швей было поручено изготовление для меня рубах, постельного и столового белья из самого прочного и грубого полотна, какое только они могли достать; но и его им пришлось стегать, сложив в несколько раз, потому что самое толстое тамошнее полотно тоньше нашей кисеи.

Their linen is usually three inches wide, and three feet make a piece.

Куски этого полотна бывают обыкновенно в три дюйма ширины и три фута длины.

The sempstresses took my measure as I lay on the ground, one standing at my neck, and another at my mid-leg, with a strong cord extended, that each held by the end, while a third measured the length of the cord with a rule of an inch long.

Белошвейки сняли с меня мерку, когда я лежал на земле; одна из них стала у моей шеи, другая у колена, и они протянули между собою веревку, взяв каждая за ее конец, третья же смерила длину веревки линейкой в один дюйм.

Then they measured my right thumb, and desired no more; for by a mathematical computation, that twice round the thumb is once round the wrist, and so on to the neck and the waist, and by the help of my old shirt, which I displayed on the ground before them for a pattern, they fitted me exactly.

Затем они смерили большой палец правой руки, чем и ограничились; посредством математического расчета, основанного на том, что окружность кисти вдвое больше окружности пальца, окружность шеи вдвое больше окружности кисти, а окружность талии вдвое больше окружности шеи, и при помощи моей старой рубахи, которую я разостлал на земле перед ними как образец, они сшили мне белье как раз по росту.

Three hundred tailors were employed in the same manner to make me clothes; but they had another contrivance for taking my measure.

Точно так же тремстам портным было поручено сшить мне костюм, но для снятия мерки они прибегли к другому приему.

I kneeled down, and they raised a ladder from the ground to my neck; upon this ladder one of them mounted, and let fall a plumb-line from my collar to the floor, which just answered the length of my coat: but my waist and arms I measured myself.

Я стал на колени, и они приставили к моему туловищу лестницу; по этой лестнице один из них взобрался до моей шеи и опустил отвес от воротника до полу, что и составило длину моего кафтана; рукава и талию я смерил сам.

When my clothes were finished, which was done in my house (for the largest of theirs would not have been able to hold them), they looked like the patch-work made by the ladies in England, only that mine were all of a colour.

Когда костюм был готов (а шили его в моем замке, так как самый большой их дом не вместил бы его), то своим видом он очень напоминал одеяла, изготовляемые английскими дамами из лоскутков материи, с той только разницей, что не пестрел разными цветами.

I had three hundred cooks to dress my victuals, in little convenient huts built about my house, where they and their families lived, and prepared me two dishes a-piece.

Стряпали мне триста поваров в маленьких удобных бараках, построенных вокруг моего дома, где они и жили со своими семьями, и обязаны были готовить мне по два блюда на завтрак, обед и ужин.

I took up twenty waiters in my hand, and placed them on the table: a hundred more attended below on the ground, some with dishes of meat, and some with barrels of wine and other liquors slung on their shoulders; all which the waiters above drew up, as I wanted, in a very ingenious manner, by certain cords, as we draw the bucket up a well in Europe.

Я брал в руку двадцать лакеев и ставил их себе на стол; сотня их товарищей прислуживала внизу на полу: одни носили кушанья, другие таскали на плечах бочонки с вином и всевозможными напитками; лакеи, стоявшие на столе, по мере надобности очень искусно поднимали все это на особых блоках, вроде того как у нас в Европе поднимают ведра воды из колодца.

A dish of their meat was a good mouthful, and a barrel of their liquor a reasonable draught.

Каждое их блюдо я проглатывал в один прием, каждый бочонок вина осушал одним глотком.

Their mutton yields to ours, but their beef is excellent.

Их баранина по вкусу уступает нашей, но зато говядина превосходна.

I have had a sirloin so large, that I have been forced to make three bites of it; but this is rare.

Раз мне достался такой огромный кусок филея, что пришлось разрезать его на три части, но это исключительный случай.

My servants were astonished to see me eat it, bones and all, as in our country we do the leg of a lark.

Слуги бывали очень изумлены, видя, что я ем говядину с костями, как у нас едят жаворонков.

Their geese and turkeys I usually ate at a mouthful, and I confess they far exceed ours.

Здешних гусей и индеек я проглатывал обыкновенно в один прием, и, надо отдать справедливость, птицы эти гораздо вкуснее наших.

Of their smaller fowl I could take up twenty or thirty at the end of my knife.

Мелкой птицы я брал на кончик ножа по двадцати или тридцати штук зараз.

One day his imperial majesty, being informed of my way of living, desired «that himself and his royal consort, with the young princes of the blood of both sexes, might have the happiness,» as he was pleased to call it, «of dining with me.»

Его величество, наслышавшись о моем образе жизни, заявил однажды, что он будет счастлив (так было угодно ему выразиться) отобедать со мною, в сопровождении августейшей супруги и молодых принцев и принцесс.

They came accordingly, and I placed them in chairs of state, upon my table, just over against me, with their guards about them.

Когда они прибыли, я поместил их на столе против себя в парадных креслах, с личной охраной по сторонам.

Flimnap, the lord high treasurer, attended there likewise with his white staff; and I observed he often looked on me with a sour countenance, which I would not seem to regard, but ate more than usual, in honour to my dear country, as well as to fill the court with admiration.

В числе гостей был также лордканцлер казначейства Флимнап, с белым жезлом в руке; я часто ловил его недоброжелательные взгляды, но делал вид, что не замечаю их, и ел более обыкновенного во славу моей дорогой родины и на удивление двору.

I have some private reasons to believe, that this visit from his majesty gave Flimnap an opportunity of doing me ill offices to his master.

У меня есть некоторые основания думать, что это посещение его величества дало повод Флимнапу уронить меня в глазах своего государя.

That minister had always been my secret enemy, though he outwardly caressed me more than was usual to the moroseness of his nature.

Означенный министр всегда был тайным моим врагом, хотя наружно обходился со мною гораздо ласковее, чем того можно было ожидать от его угрюмого нрава.

He represented to the emperor «the low condition of his treasury; that he was forced to take up money at a great discount; that exchequer bills would not circulate under nine per cent. below par; that I had cost his majesty above a million and a half of sprugs» (their greatest gold coin, about the bigness of a spangle) «and, upon the whole, that it would be advisable in the emperor to take the first fair occasion of dismissing me.»

Он поставил на вид императору плохое состояние государственного казначейства, сказав, что вынужден был прибегнуть к займу за большие проценты; что курс банковых билетов упал на девять процентов ниже альпари; что мое содержание обошлось его величеству более чем в полтора миллиона спругов (самая крупная золотая монета у лилипутов, величиною в маленькую блестку) и, наконец, что император поступил бы весьма благоразумно, если бы воспользовался первым благоприятным случаем для высылки меня за пределы империи.

I am here obliged to vindicate the reputation of an excellent lady, who was an innocent sufferer upon my account.

На мне лежит обязанность обелить честь одной невинно пострадавшей из-за меня почтенной дамы.

The treasurer took a fancy to be jealous of his wife, from the malice of some evil tongues, who informed him that her grace had taken a violent affection for my person; and the court scandal ran for some time, that she once came privately to my lodging.

Канцлеру казначейства пришла в голову фантазия приревновать ко мне свою супругу на основании сплетен, пущенных в ход злыми языками, которые говорили ему, будто ее светлость воспылала безумной страстью к моей особе; много скандального шума наделал при дворе слух, будто раз она тайно приезжала ко мне.

This I solemnly declare to be a most infamous falsehood, without any grounds, further than that her grace was pleased to treat me with all innocent marks of freedom and friendship.

Я торжественно заявляю, что все это самая бесчестная клевета, единственным поводом к которой послужило невинное изъявление дружеских чувств со стороны ее светлости.

I own she came often to my house, but always publicly, nor ever without three more in the coach, who were usually her sister and young daughter, and some particular acquaintance; but this was common to many other ladies of the court.

Она действительно часто подъезжала к моему дому, но это делалось всегда открыто, причем с ней в карете сидели еще три особы: сестра, дочь и подруга; таким же образом ко мне приезжали и другие придворные дамы.

And I still appeal to my servants round, whether they at any time saw a coach at my door, without knowing what persons were in it.

В качестве свидетелей призываю моих многочисленных слуг: пусть кто-нибудь из них скажет, видел ли он у моих дверей карету, не зная, кто находится в ней.

On those occasions, when a servant had given me notice, my custom was to go immediately to the door, and, after paying my respects, to take up the coach and two horses very carefully in my hands (for, if there were six horses, the postillion always unharnessed four,) and place them on a table, where I had fixed a movable rim quite round, of five inches high, to prevent accidents.

Обыкновенно в подобных случаях я немедленно выходил к двери после доклада моего слуги; засвидетельствовав свое почтение прибывшим, я осторожно брал в руки карету с парой лошадей (если она была запряжена шестеркой, форейтор всегда отпрягал четырех) и ставил ее на стол, который я окружил передвижными перилами вышиной в пять дюймов для предупреждения несчастных случайностей.

And I have often had four coaches and horses at once on my table, full of company, while I sat in my chair, leaning my face towards them; and when I was engaged with one set, the coachmen would gently drive the others round my table.

Часто на моем столе стояли разом четыре запряженные кареты, наполненные элегантными дамами. Сам я садился в свое кресло и наклонялся к ним. В то время, как я разговаривал таким образом с одной каретой, другие тихонько кружились по моему столу.

I have passed many an afternoon very agreeably in these conversations. But I defy the treasurer, or his two informers (I will name them, and let them make the best of it) Clustril and Drunlo, to prove that any person ever came to me incognito, except the secretary Reldresal, who was sent by express command of his imperial majesty, as I have before related.

Много послеобеденных часов провел я очень приятно в таких разговорах, однако ни канцлеру казначейства, ни двум его соглядатаям Клестрилю и Дренло (пусть они делают что угодно, а я назову их имена) никогда не удастся доказать, чтобы ко мне являлся кто-нибудь инкогнито, кроме государственного секретаря Рельдреселя, посетившего меня раз по специальному повелению его императорского величества, как рассказано об этом выше.

I should not have dwelt so long upon this particular, if it had not been a point wherein the reputation of a great lady is so nearly concerned, to say nothing of my own; though I then had the honour to be a nardac, which the treasurer himself is not; for all the world knows, that he is only a glumglum, a title inferior by one degree, as that of a marquis is to a duke in England; yet I allow he preceded me in right of his post.

Я бы не останавливался так долго на этих подробностях, если бы вопрос не касался так близко доброго имени высокопоставленной дамы, не говоря уже о моем собственном, хотя я и имел честь носить титул нардака, которого не имел сам канцлер казначейства, ибо всем известно, что он только глюм-глюм, а этот титул в такой же степени ниже моего, в какой титул маркиза в Англии ниже титула герцога; впрочем, я согласен признать, что занимаемый им пост ставит его выше меня.

These false informations, which I afterwards came to the knowledge of by an accident not proper to mention, made the treasurer show his lady for some time an ill countenance, and me a worse; and although he was at last undeceived and reconciled to her, yet I lost all credit with him, and found my interest decline very fast with the emperor himself, who was, indeed, too much governed by that favourite.

Эти наветы, о которых я узнал впоследствии по одному не стоящему упоминания случаю, на некоторое время озлобили канцлера казначейства Флимнапа против его жены и еще пуще против меня. Хотя он вскоре и примирился с женой, убедившись в своем заблуждении, однако я навсегда потерял его уважение и вскоре увидел, что положение мое пошатнулось также в глазах самого императора, который находился под сильным влиянием своего фаворита.

CHAPTER VII.

ГЛАВА VII

The author, being informed of a design to accuse him of high-treason, makes his escape to Blefuscu.

Автор, будучи осведомлен о замысле обвинить его в государственной измене, предпринимает побег в Блефуску.

His reception there.

Прием, оказанный ему там

Before I proceed to give an account of my leaving this kingdom, it may be proper to inform the reader of a private intrigue which had been for two months forming against me.

Прежде чем рассказать, каким образом я оставил это государство, пожалуй, уместно посвятить читателя в подробности тайных происков, которые в течение двух месяцев велись против меня.

I had been hitherto, all my life, a stranger to courts, for which I was unqualified by the meanness of my condition.

Благодаря своему низкому положению я жил до сих пор вдали от королевских дворов.

I had indeed heard and read enough of the dispositions of great princes and ministers, but never expected to have found such terrible effects of them, in so remote a country, governed, as I thought, by very different maxims from those in Europe.

Правда, я много слыхал и читал о нравах великих монархов, но никогда не ожидал встретить такое ужасное действие их в столь отдаленной стране, управляемой, как я думал, в духе правил, совсем не похожих на те, которыми руководятся в Европе.

When I was just preparing to pay my attendance on the emperor of Blefuscu, a considerable person at court (to whom I had been very serviceable, at a time when he lay under the highest displeasure of his imperial majesty) came to my house very privately at night, in a close chair, and, without sending his name, desired admittance.

Как раз когда я готовился отправиться к императору Блефуску, одна значительная при дворе особа (которой я оказал очень существенную услугу в то время, когда она была в большой немилости у его императорского величества) тайно прибыла ко мне поздно вечером в закрытом портшезе и, не называя себя, просила принять ее.

The chairmen were dismissed; I put the chair, with his lordship in it, into my coat-pocket: and, giving orders to a trusty servant, to say I was indisposed and gone to sleep, I fastened the door of my house, placed the chair on the table, according to my usual custom, and sat down by it.

Носильщики были отосланы, и я положил портшез вместе с его превосходительством в карман своего кафтана, после чего, приказав одному верному слуге говорить каждому, что мне нездоровится и что я пошел спать, я запер за собою дверь, поставил портшез на стол и сел на стул против него.

After the common salutations were over, observing his lordship's countenance full of concern, and inquiring into the reason, he desired «I would hear him with patience, in a matter that highly concerned my honour and my life.» His speech was to the following effect, for I took notes of it as soon as he left me:-

Когда мы обменялись взаимными приветствиями, я заметил большую озабоченность на лице его превосходительства и пожелал узнать о ее причине. Тогда он попросил выслушать его терпеливо, так как дело касалось моей чести и жизни, и обратился ко мне со следующей речью, которую тотчас же по его уходе я в точности записал.

«You are to know,» said he, "that several committees of council have been lately called, in the most private manner, on your account; and it is but two days since his majesty came to a full resolution.

Надо вам сказать, начал он, что в последнее время относительно вас происходило в страшной тайне несколько совещаний особых комитетов, и два дня тому назад его величество принял окончательное решение.

«You are very sensible that Skyresh Bolgolam» (galbet, or high-admiral) "has been your mortal enemy, almost ever since your arrival.

Вы прекрасно знаете, что почти со дня вашего прибытия сюда Скайреш Болголам (гельбет, или верховный адмирал) стал вашим смертельным врагом.

His original reasons I know not; but his hatred is increased since your great success against Blefuscu, by which his glory as admiral is much obscured.

Мне неизвестна первоначальная причина этой вражды, но его ненависть особенно усилилась после великой победы, одержанной вами над Блефуску, которая сильно помрачила его славу адмирала.

This lord, in conjunction with Flimnap the high-treasurer, whose enmity against you is notorious on account of his lady, Limtoc the general, Lalcon the chamberlain, and Balmuff the grand justiciary, have prepared articles of impeachment against you, for treason and other capital crimes."

Этот сановник, в сообществе с Флимнапом, канцлером казначейства, неприязнь которого к вам из-за жены всем известна, генералом Лимтоком, обер-гофмейстером Лелькеном и верховным судьей Бельмафом, приготовил акт, обвиняющий вас в государственной измене и других тяжких преступлениях.

This preface made me so impatient, being conscious of my own merits and innocence, that I was going to interrupt him; when he entreated me to be silent, and thus proceeded:-

Это вступление настолько взволновало меня, что я, зная свои заслуги и свою невиновность, от нетерпения чуть было не прервал оратора, но он умолял меня сохранять молчание и продолжал так:

"Out of gratitude for the favours you have done me, I procured information of the whole proceedings, and a copy of the articles; wherein I venture my head for your service.

Руководствуясь чувством глубокой благодарности за оказанные вами услуги, я добыл подробные сведения об этом деле и копию обвинительного акта, рискуя поплатиться за это своей головой[49].

"'Articles of Impeachment against QUINBUS FLESTRIN, (the Man-Mountain.)

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ против КУИНБУС ФЛЕСТРИНА ЧЕЛОВЕКА ГОРЫ

Article I.

II. 1

"'Whereas, by a statute made in the reign of his imperial majesty Calin Deffar Plune, it is enacted, that, whoever shall make water within the precincts of the royal palace, shall be liable to the pains and penalties of high-treason; notwithstanding, the said Quinbus Flestrin, in open breach of the said law, under colour of extinguishing the fire kindled in the apartment of his majesty's most dear imperial consort, did maliciously, traitorously, and devilishly, by discharge of his urine, put out the said fire kindled in the said apartment, lying and being within the precincts of the said royal palace, against the statute in that case provided, etc. against the duty, etc.

Принимая во внимание, что, хотя законом, изданным в царствование его императорского величества Келина Дефара Плюне, постановлено, что всякий, кто будет мочиться в ограде королевского дворца, подлежит карам и наказаниям как за оскорбление величества; однако, невзирая на это, упомянутый Куинбус Флестрин, в явное нарушение упомянутого закона, под предлогом тушения пожара, охватившего покои любезной супруги его императорского величества, злобно, предательски и дьявольски выпустив мочу, погасил упомянутый пожар в упомянутых покоях, находящихся в ограде упомянутого королевского дворца, вопреки существующему на этот предмет закону, в нарушение долга и пр. и

^п

р.

Article II.

II. 2

"'That the said Quinbus Flestrin, having brought the imperial fleet of Blefuscu into the royal port, and being afterwards commanded by his imperial majesty to seize all the other ships of the said empire of Blefuscu, and reduce that empire to a province, to be governed by a viceroy from hence, and to destroy and put to death, not only all the Big-endian exiles, but likewise all the people of that empire who would not immediately forsake the Big-endian heresy, he, the said Flestrin, like a false traitor against his most auspicious, serene, imperial majesty, did petition to be excused from the said service, upon pretence of unwillingness to force the consciences, or destroy the liberties and lives of an innocent people.

Что упомянутый Куинбус Флестрин, приведя в императорский порт флот императора Блефуску и получив повеление от его императорского величества захватить все остальные корабли упомянутой империи Блефуску, с тем чтобы обратить эту империю в провинцию под управлением нашего наместника, уничтожить и казнить не только всех укрывающихся там Тупоконечников, но и всех подданных этой империи, которые не отступятся немедленно от тупоконечной ереси, – упомянутый Флестрин, как вероломный изменник, подал прошение его благосклоннейшему и светлейшему императорскому величеству избавить его, Флестрина, от исполнения упомянутого поручения под предлогом нежелания применять насилие в делах совести и уничтожать вольности невинного народа.

Article III.

II. 3

"'That, whereas certain ambassadors arrived from the Court of Blefuscu, to sue for peace in his majesty's court, he, the said Flestrin, did, like a false traitor, aid, abet, comfort, and divert, the said ambassadors, although he knew them to be servants to a prince who was lately an open enemy to his imperial majesty, and in an open war against his said majesty.

Что, когда прибыло известное посольство от двора Блефуску ко двору его величества просить мира, он, упомянутый Флестрин, как вероломный изменник, помогал, поощрял, одобрял и увеселял упомянутых послов, хорошо зная, что они слуги монарха, который так недавно был открытым врагом его императорского величества и вел открытую войну с упомянутым величеством.

Article IV.

II. 4

"'That the said Quinbus Flestrin, contrary to the duty of a faithful subject, is now preparing to make a voyage to the court and empire of Blefuscu, for which he has received only verbal license from his imperial majesty; and, under colour of the said license, does falsely and traitorously intend to take the said voyage, and thereby to aid, comfort, and abet the emperor of Blefuscu, so lately an enemy, and in open war with his imperial majesty aforesaid.'

Что упомянутый Куинбус Флестрин, в противность долгу верноподданного, собирается теперь совершить путешествие ко двору и в империю Блефуску, на которое получил только лишь словесное соизволение его императорского величества, и что, под предлогом упомянутого соизволения, он имеет намерение вероломно и изменнически совершить упомянутое путешествие с целью оказать помощь, ободрить и поощрить императора Блефуску, так недавно бывшего врагом вышеупомянутого его императорского величества и находившегося с ним в открытой войне.

"There are some other articles; but these are the most important, of which I have read you an abstract.

В обвинительном акте есть еще пункты, но прочтенные мною в извлечении наиболее существенны.

"In the several debates upon this impeachment, it must be confessed that his majesty gave many marks of his great lenity; often urging the services you had done him, and endeavouring to extenuate your crimes.

Надо признаться, что во время долгих прений по поводу этого обвинения его величество проявил к вам большую снисходительность, весьма часто ссылаясь на ваши заслуги перед ним и стараясь смягчить ваши преступления.

The treasurer and admiral insisted that you should be put to the most painful and ignominious death, by setting fire to your house at night, and the general was to attend with twenty thousand men, armed with poisoned arrows, to shoot you on the face and hands.

Канцлер казначейства и адмирал настаивали на том, чтобы предать вас самой мучительной и позорной смерти. Они предложили поджечь ночью ваш дом, поручив генералу вывести двадцатитысячную армию, вооруженную отравленными стрелами, предназначенными для вашего лица и рук.

Some of your servants were to have private orders to strew a poisonous juice on your shirts and sheets, which would soon make you tear your own flesh, and die in the utmost torture.

Возникла также мысль дать тайное повеление некоторым вашим слугам напитать ваши рубахи и простыни ядовитым соком, который скоро заставил бы вас разодрать ваше тело и причинил бы вам самую мучительную смерть.

The general came into the same opinion; so that for a long time there was a majority against you; but his majesty resolving, if possible, to spare your life, at last brought off the chamberlain.

Г енерал присоединился к этому мнению, так что в течение долгого времени большинство было против вас. Но его величество, решив по возможности щадить вашу жизнь, в заключение привлек на свою сторону обер-гофмейстера.

"Upon this incident, Reldresal, principal secretary for private affairs, who always approved himself your true friend, was commanded by the emperor to deliver his opinion, which he accordingly did; and therein justified the good thoughts you have of him.

В разгар этих прений Рельдресель, главный секретарь по тайным делам, который всегда выказывал себя вашим истинным другом, получил повеление его императорского величества изложить свою точку зрения, что он и сделал, вполне оправдав ваше доброе о нем мнение.

He allowed your crimes to be great, but that still there was room for mercy, the most commendable virtue in a prince, and for which his majesty was so justly celebrated.

Он признал, что ваши преступления велики, но что они все же оставляют место для милосердия, этой величайшей добродетели монархов, которая так справедливо украшает его величество.