Текст книги "Путешествия Гулливера (Gulliver's Travels)"

Автор книги: Джонатан Свифт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц)

Она взяла меня в верхнюю правую лапу и стала держать так, как кормилица держит ребенка, которому собирается дать грудь; у нас в Европе я сам наблюдал, как обезьяны берут таким образом котят. Когда я попытался сопротивляться, она так сильно сжала меня, что я счел более благоразумным покориться.

I have good reason to believe, that he took me for a young one of his own species, by his often stroking my face very gently with his other paw.

По всей вероятности, она приняла меня за детеныша своей породы, потому что часто нежно гладила меня по лицу свободной лапой.

In these diversions he was interrupted by a noise at the closet door, as if somebody were opening it: whereupon he suddenly leaped up to the window at which he had come in, and thence upon the leads and gutters, walking upon three legs, and holding me in the fourth, till he clambered up to a roof that was next to ours.

Шум отворяемой двери прервал эти нежности; обезьяна мгновенно бросилась в окно, через которое она проникла в комнату, а оттуда на трех лапах, держа меня в четвертой, полезла по водосточным трубам на крышу соседней постройки.

I heard Glumdalclitch give a shriek at the moment he was carrying me out.

Я услышал крик Глюмдальклич в ту минуту, когда обезьяна уносила меня.

The poor girl was almost distracted: that quarter of the palace was all in an uproar; the servants ran for ladders; the monkey was seen by hundreds in the court, sitting upon the ridge of a building, holding me like a baby in one of his forepaws, and feeding me with the other, by cramming into my mouth some victuals he had squeezed out of the bag on one side of his chaps, and patting me when I would not eat; whereat many of the rabble below could not forbear laughing; neither do I think they justly ought to be blamed, for, without question, the sight was ridiculous enough to every body but myself.

Бедная девочка едва не помешалась; весь дворец был поднят на ноги, слуги побежали за лестницами; сотни людей видели со двора, как обезьяна уселась на самом коньке крыши: одной лапой она держала меня, как ребенка, а другой набивала мой рот яствами, которые вынимала из защечных мешков, и угощала тумаками, когда я отказывался от этой пищи. Стоявшая внизу челядь покатывалась со смеху, глядя на эту картину; и мне кажется, что людей этих нельзя строго осуждать, так как зрелище бесспорно было очень забавно для всех, кроме меня.

Some of the people threw up stones, hoping to drive the monkey down; but this was strictly forbidden, or else, very probably, my brains had been dashed out.

Некоторые стали швырять камнями, надеясь прогнать таким образом обезьяну с крыши, но дворцовая полиция строго запретила это, так как иначе мне, вероятно, размозжили бы голову.

The ladders were now applied, and mounted by several men; which the monkey observing, and finding himself almost encompassed, not being able to make speed enough with his three legs, let me drop on a ridge tile, and made his escape.

Были приставлены лестницы, и по ним поднялось несколько человек; увидя себя окруженной и сообразив, что на трех лапах ей не удрать, обезьяна бросила меня на конек крыши и дала тягу.

Here I sat for some time, five hundred yards from the ground, expecting every moment to be blown down by the wind, or to fall by my own giddiness, and come tumbling over and over from the ridge to the eaves; but an honest lad, one of my nurse's footmen, climbed up, and putting me into his breeches pocket, brought me down safe.

Я остался на высоте трехсот ярдов от земли, ожидая каждую минуту, что меня сдует ветер или что вследствие головокружения я сам упаду и кубарем скачусь с конька до края крыши; но тут один бравый парень, слуга моей нянюшки, взобрался на крышу, положил меня в карман своих штанов и благополучно спустился вниз.

I was almost choked with the filthy stuff the monkey had crammed down my throat: but my dear little nurse picked it out of my mouth with a small needle, and then I fell a-vomiting, which gave me great relief.

Я почти задыхался от дряни, которой обезьяна набила мой рот; но моя милая нянюшка извлекла ее оттуда небольшой иголкой, после чего меня вырвало, и я почувствовал большое облегчение.

Yet I was so weak and bruised in the sides with the squeezes given me by this odious animal, that I was forced to keep my bed a fortnight.

Однако я так ослабел и так был помят объятиями этого мерзкого животного, что пятнадцать дней пролежал в постели.

The king, queen, and all the court, sent every day to inquire after my health; and her majesty made me several visits during my sickness.

Король, королева и все придворные каждый день осведомлялись о моем здоровье, и ее величество несколько раз навещала меня во время болезни.

The monkey was killed, and an order made, that no such animal should be kept about the palace.

Обезьяну убили, и был отдан приказ не держать во дворце подобных животных.

When I attended the king after my recovery, to return him thanks for his favours, he was pleased to rally me a good deal upon this adventure. He asked me, «what my thoughts and speculations were, while I lay in the monkey's paw; how I liked the victuals he gave me; his manner of feeding; and whether the fresh air on the roof had sharpened my stomach.»

Когда, по выздоровлении, я явился к королю благодарить его за оказанные мне милости, его величество изволил много шутить над моим приключением и спрашивал, какие мысли мне приходили в голову, когда я был в лапах обезьяны, как мне понравились ее кушанье и ее способ угощенья; подействовал ли свежий воздух на мой аппетит.

He desired to know, «what I would have done upon such an occasion in my own country.»

Его величеству угодно было также знать, что я стал бы делать при подобной оказии у себя на родине.

I told his majesty, "that in Europe we had no monkeys, except such as were brought for curiosity from other places, and so small, that I could deal with a dozen of them together, if they presumed to attack me.

На эти вопросы я отвечал его величеству, что в Европе нет обезьян, кроме тех, которые как диковинки привозятся из чужих стран и которые так малы, что я бы справился с целой дюжиной их, если бы они осмелились на меня напасть.

And as for that monstrous animal with whom I was so lately engaged (it was indeed as large as an elephant), if my fears had suffered me to think so far as to make use of my hanger," (looking fiercely, and clapping my hand on the hilt, as I spoke) «when he poked his paw into my chamber, perhaps I should have given him such a wound, as would have made him glad to withdraw it with more haste than he put it in.»

Что же касается чудовища, с которым мне недавно пришлось иметь дело (обезьяна в самом деле величиной была со слона), то, не отними у меня страх способности владеть тесаком (произнося эти слова, я стал в воинственную позу и ухватился за рукоятку своего тесака), я, может быть, нанес бы этому страшилищу, когда оно просунуло лапу в мою комнату, такую рану, что оно радо было бы как можно скорее убраться от меня.

This I delivered in a firm tone, like a person who was jealous lest his courage should be called in question.

Все это я сказал твердым тоном, как человек, ревниво заботящийся о том, чтобы не возникло никаких сомнений насчет его храбрости.

However, my speech produced nothing else beside a laud laughter, which all the respect due to his majesty from those about him could not make them contain.

И все же речь моя вызвала лишь громкий смех придворных, от которого они не могли удержаться, несмотря на все почтение к его величеству.

This made me reflect, how vain an attempt it is for a man to endeavour to do himself honour among those who are out of all degree of equality or comparison with him.

Это навело меня на грустные мысли о тщете попыток добиться уважения к себе со стороны людей, стоящих неизмеримо выше нас.

And yet I have seen the moral of my own behaviour very frequent in England since my return; where a little contemptible varlet, without the least title to birth, person, wit, or common sense, shall presume to look with importance, and put himself upon a foot with the greatest persons of the kingdom.

Однако поведение, подобное моему, я очень часто наблюдал по приезде в Англию, где какой-нибудь ничтожный и презренный плут, не имея за собой ни благородного происхождения, ни личных заслуг, ни ума, ни здравого смысла, осмеливается иногда напускать на себя важный вид и ставить себя на одну ногу с величайшими людьми в государстве.

I was every day furnishing the court with some ridiculous story: and Glumdalclitch, although she loved me to excess, yet was arch enough to inform the queen, whenever I committed any folly that she thought would be diverting to her majesty.

Каждый день я давал при дворе повод для веселого смеха; и даже Глюмдальклич, несмотря на свою нежную привязанность ко мне, не упускала случая рассказать королеве о моих выходках, когда считала, что они способны будут позабавить ее величество.

The girl, who had been out of order, was carried by her governess to take the air about an hour's distance, or thirty miles from town.

Однажды девочке нездоровилось, и она была взята гувернанткой на загородную прогулку, миль за тридцать от дворца, подышать чистым воздухом.

They alighted out of the coach near a small foot-path in a field, and Glumdalclitch setting down my travelling box, I went out of it to walk.

Карета остановилась у тропинки, пересекавшей поле; Глюмдальклич поставила мой дорожный ящик на землю, и я отправился прогуляться.

There was a cow-dung in the path, and I must need try my activity by attempting to leap over it.

На пути лежала куча коровьего помета, и мне вздумалось испытать свою ловкость и попробовать перескочить через эту кучу.

I took a run, but unfortunately jumped short, and found myself just in the middle up to my knees.

Я разбежался, но, к несчастью, сделал слишком короткий прыжок и оказался в самой середине кучи, по колени в помете.

I waded through with some difficulty, and one of the footmen wiped me as clean as he could with his handkerchief, for I was filthily bemired; and my nurse confined me to my box, till we returned home; where the queen was soon informed of what had passed, and the footmen spread it about the court: so that all the mirth for some days was at my expense.

Немало труда стоило мне выбраться оттуда, после чего один из лакеев тщательно вытер своим носовым платком мое перепачканное платье, а Глюмдальклич больше не выпускала меня из ящика до возвращения домой. Королева немедленно была извещена об этом приключении, а лакеи разнесли его по всему дворцу, так что в течение нескольких дней я был предметом общих насмешек.

CHAPTER VI.

ГЛАВА VI

Several contrivances of the author to please the king and queen.

Различные выдумки автора для развлечения короля и королевы.

He shows his skill in music.

Он показывает свои музыкальные способности.

The king inquires into the state of England, which the author relates to him.

Король интересуется общественным строем Европы, который автор излагает ему.

The king's observations thereon.

Замечания короля по этому поводу

I used to attend the king's levee once or twice a week, and had often seen him under the barber's hand, which indeed was at first very terrible to behold; for the razor was almost twice as long as an ordinary scythe.

Обыкновенно раз или два в неделю я присутствовал при утреннем туалете короля и часто видел, как его бреет цирюльник, что сначала наводило на меня ужас, так как его бритва была почти в два раза длиннее нашей косы.

His majesty, according to the custom of the country, was only shaved twice a-week.

Следуя обычаям страны, его величество брился только два раза в неделю.

I once prevailed on the barber to give me some of the suds or lather, out of which I picked forty or fifty of the strongest stumps of hair.

Однажды я попросил у цирюльника дать мне помылки или мыльную пену и вытащил оттуда около сорока или пятидесяти самых толстых волос.

I then took a piece of fine wood, and cut it like the back of a comb, making several holes in it at equal distances with as small a needle as I could get from Glumdalclitch.

Затем, раздобыв тоненькую щепочку, я обстрогал ее в виде спинки гребешка, просверлив в ней на равных расстояниях, с помощью самой тонкой иголки, какую можно было достать у Глюмдальклич, ряд отверстий.

I fixed in the stumps so artificially, scraping and sloping them with my knife toward the points, that I made a very tolerable comb; which was a seasonable supply, my own being so much broken in the teeth, that it was almost useless: neither did I know any artist in that country so nice and exact, as would undertake to make me another.

В отверстия я вставил волоски, обрезав и оскоблив их на концах моим перочинным ножом так искусно, что получился довольно сносный гребень. Эта обновка оказалась очень кстати, потому что на моем гребне зубцы пообломались, а здесь не было такого искусного мастера, который мог бы сделать мне новый.

And this puts me in mind of an amusement, wherein I spent many of my leisure hours.

Это навело меня на мысль устроить одно развлечение, которому я посвятил много часов моего досуга.

I desired the queen's woman to save for me the combings of her majesty's hair, whereof in time I got a good quantity; and consulting with my friend the cabinet-maker, who had received general orders to do little jobs for me, I directed him to make two chair-frames, no larger than those I had in my box, and to bore little holes with a fine awl, round those parts where I designed the backs and seats; through these holes I wove the strongest hairs I could pick out, just after the manner of cane chairs in England.

Я попросил камеристку королевы сохранять для меня вычески волос ее величества. Через некоторое время у меня набралось их довольно много. Тогда, посоветовавшись с моим приятелем столяром, получившим приказание исполнять все мои маленькие заказы, я поручил ему сделать под моим наблюдением два стула такой же величины, как те, что стояли у меня в спальне, и просверлить в них тонким шилом отверстия вокруг тех частей, которые предназначались для сиденья и спинки. В эти отверстия я вплел самые крепкие волосы, какие мне удалось набрать, как это делается в плетеных английских стульях.

When they were finished, I made a present of them to her majesty; who kept them in her cabinet, and used to show them for curiosities, as indeed they were the wonder of every one that beheld them.

Окончив работу, я подарил стулья королеве, которая поставила их в своем будуаре, показывая всем как редкость; они действительно вызывали удивление всех, кто их видел.

The queen would have me sit upon one of these chairs, but I absolutely refused to obey her, protesting I would rather die than place a dishonourable part of my body on those precious hairs, that once adorned her majesty's head.

Королева изъявила желание, чтобы я сел на один из этих стульев, но я наотрез отказался ей повиноваться, заявив, что я лучше соглашусь претерпеть тысячу смертей, чем помещу низкую часть моего тела на драгоценные волосы, украшавшие когда-то голову ее величества.

Of these hairs (as I had always a mechanical genius) I likewise made a neat little purse, about five feet long, with her majesty's name deciphered in gold letters, which I gave to Glumdalclitch, by the queen's consent.

Из этих волос я сделал также небольшой изящный кошелек (я всегда отличался наклонностью мастерить разные вещицы) длиною около пяти футов, с вензелем ее величества, вытканным золотыми буквами; с согласия королевы я подарил его Глюмдальклич.

To say the truth, it was more for show than use, being not of strength to bear the weight of the larger coins, and therefore she kept nothing in it but some little toys that girls are fond of.

Но, говоря правду, этот кошелек годился скорее на показ, чем для практического употребления, так как он не мог выдержать тяжести больших монет; поэтому она клала туда только безделушки, которые так нравятся девочкам.

The king, who delighted in music, had frequent concerts at court, to which I was sometimes carried, and set in my box on a table to hear them: but the noise was so great that I could hardly distinguish the tunes.

Король любил музыку[68], и при дворе часто давались концерты, на которые иногда приносили и меня и помещали в ящике на столе; однако звуки инструментов были так оглушительны, что я с трудом различал мотив.

I am confident that all the drums and trumpets of a royal army, beating and sounding together just at your ears, could not equal it.

Я уверен, что все барабанщики и трубачи королевской армии, заиграв разом под вашим ухом, не произвели бы такого эффекта.

My practice was to have my box removed from the place where the performers sat, as far as I could, then to shut the doors and windows of it, and draw the window curtains; after which I found their music not disagreeable.

Во время концерта я старался устраиваться подальше от исполнителей, запирал в ящике окна, двери, задергивал гардины и портьеры; только при этих условиях я находил их музыку не лишенной приятности.

I had learned in my youth to play a little upon the spinet.

В молодости я научился немного играть на шпинете[69].

Glumdalclitch kept one in her chamber, and a master attended twice a-week to teach her: I called it a spinet, because it somewhat resembled that instrument, and was played upon in the same manner.

В комнате Глюмдальклич стоял такой же инструмент; два раза в неделю к ней приходил учитель давать уроки. Я называю этот инструмент шпинетом по его некоторому сходству с последним и, главное, потому, что играют на нем точно так же, как и на шпинете.

A fancy came into my head, that I would entertain the king and queen with an English tune upon this instrument.

Мне пришла в голову мысль развлечь короля и королеву исполнением английских мелодий на этом инструменте.

But this appeared extremely difficult: for the spinet was near sixty feet long, each key being almost a foot wide, so that with my arms extended I could not reach to above five keys, and to press them down required a good smart stroke with my fist, which would be too great a labour, and to no purpose.

Но предприятие это оказалось необыкновенно трудным, так как инструмент имел в длину до шестидесяти футов и каждая его клавиша была шириной в фут, так что, растянув обе руки, я не мог захватить больше пяти клавиш, причем для нажатия клавиши требовался основательный удар кулаком по ней, что стоило бы мне большого труда и дало бы ничтожные результаты.

The method I contrived was this: I prepared two round sticks, about the bigness of common cudgels; they were thicker at one end than the other, and I covered the thicker ends with pieces of a mouse's skin, that by rapping on them I might neither damage the tops of the keys nor interrupt the sound.

Придуманный мной выход был таков: я приготовил две круглые палки величиной в обыкновенную дубинку, один конец у них был толще другого; я обтянул толстые концы мышиной кожей, чтобы при ударах по клавишам не испортить их и не осложнять игру посторонними звуками.

Before the spinet a bench was placed, about four feet below the keys, and I was put upon the bench.

Перед шпинетом была поставлена скамья на четыре фута ниже клавиатуры, куда подняли меня.

I ran sideling upon it, that way and this, as fast as I could, banging the proper keys with my two sticks, and made a shift to play a jig, to the great satisfaction of both their majesties; but it was the most violent exercise I ever underwent; and yet I could not strike above sixteen keys, nor consequently play the bass and treble together, as other artists do; which was a great disadvantage to my performance.

Я бегал по это скамье взад и вперед со всей доступной для меня быстротой, ударяя палками по нужным клавишам, и таким образом ухитрился сыграть жигу, к величайшему удовольствию их величеств. Но это было самое изнурительное физическое упражнение, какое мне случалось когда-либо проделывать; и все же я ударял не более чем по шестнадцати клавишам и не мог, следовательно, играть на басах и на дискантах одновременно, как делают другие артисты, что, разумеется, сильно вредило моему исполнению.

The king, who, as I before observed, was a prince of excellent understanding, would frequently order that I should be brought in my box, and set upon the table in his closet: he would then command me to bring one of my chairs out of the box, and sit down within three yards distance upon the top of the cabinet, which brought me almost to a level with his face.

Король, который, как я уже заметил, был монарх весьма тонкого ума, часто приказывал приносить меня в ящике к нему в кабинет и ставить на письменный стол. Затем он предлагал мне взять из ящика стул и сажал меня на расстоянии трех ярдов от себя на бюро, почти на уровне своего лица.

In this manner I had several conversations with him.

В таком положении мне часто случалось беседовать с ним.

I one day took the freedom to tell his majesty, «that the contempt he discovered towards Europe, and the rest of the world, did not seem answerable to those excellent qualities of mind that he was master of; that reason did not extend itself with the bulk of the body; on the contrary, we observed in our country, that the tallest persons were usually the least provided with it; that among other animals, bees and ants had the reputation of more industry, art, and sagacity, than many of the larger kinds; and that, as inconsiderable as he took me to be, I hoped I might live to do his majesty some signal service.»

Однажды я осмелился заметить его величеству, что презрение, выражаемое им к Европе и всему остальному миру, не согласуется с высокими качествами его благородного ума; что умственные способности не возрастают пропорционально размерам тела, а, напротив, в нашей стране наблюдается, что самые высокие люди обыкновенно в наименьшей степени наделены ими; что среди животных пчелы и муравьи пользуются славой более изобретательных, искусных и смышленых, чем многие крупные породы, и что каким бы ничтожным я ни казался в глазах короля, все же я надеюсь, что рано или поздно мне представится случай оказать его величеству какую-нибудь важную услугу.

The king heard me with attention, and began to conceive a much better opinion of me than he had ever before.

Король слушал меня внимательно и после этих бесед стал гораздо лучшего мнения обо мне, чем прежде.

He desired «I would give him as exact an account of the government of England as I possibly could; because, as fond as princes commonly are of their own customs (for so he conjectured of other monarchs, by my former discourses), he should be glad to hear of any thing that might deserve imitation.»

Он просил меня сообщить ему возможно более точные сведения об английском правительстве, ибо, как бы ни были государи привязаны к обычаям своей страны (такое заключение о других монархах он сделал на основании прежних бесед со мной), он был бы рад услышать что-нибудь, что заслуживало бы подражания.

Imagine with thyself, courteous reader, how often I then wished for the tongue of Demosthenes or Cicero, that might have enabled me to celebrate the praise of my own dear native country in a style equal to its merits and felicity.

Сам вообрази, любезный читатель, как страстно желал я обладать тогда красноречием Демосфена или Цицерона, которое дало бы мне возможность прославить дорогое мне отечество в стиле, равняющемся его достоинствам и его величию.

I began my discourse by informing his majesty, that our dominions consisted of two islands, which composed three mighty kingdoms, under one sovereign, beside our plantations in America.

Я начал свою речь с сообщения его величеству, что наше государство состоит из двух островов, образующих три могущественных королевства под властью одного монарха; к ним нужно еще прибавить наши колонии в Америке.

I dwelt long upon the fertility of our soil, and the temperature of our climate.

Я долго распространялся о плодородии нашей почвы и умеренности нашего климата.

I then spoke at large upon the constitution of an English parliament; partly made up of an illustrious body called the House of Peers; persons of the noblest blood, and of the most ancient and ample patrimonies.

Потом я подробно рассказал об устройстве нашего парламента, в состав которого входит славный корпус, называемый палатой пэров, лиц самого знатного происхождения, владеющих древнейшими и обширнейшими вотчинами.

I described that extraordinary care always taken of their education in arts and arms, to qualify them for being counsellors both to the king and kingdom; to have a share in the legislature; to be members of the highest court of judicature, whence there can be no appeal; and to be champions always ready for the defence of their prince and country, by their valour, conduct, and fidelity.

Я описал ту необыкновенную заботливость, с какой всегда относились к их воспитанию в искусствах и военном деле, чтобы подготовить их к положению прирожденных советников короля и королевства, способных принимать участие в законодательстве; быть членами верховного суда, решения которого не подлежат обжалованию; благодаря своей храбрости, отменному поведению и преданности всегда готовых первыми выступить на защиту своего монарха и отечества[70].

That these were the ornament and bulwark of the kingdom, worthy followers of their most renowned ancestors, whose honour had been the reward of their virtue, from which their posterity were never once known to degenerate. To these were joined several holy persons, as part of that assembly, under the title of bishops, whose peculiar business is to take care of religion, and of those who instruct the people therein. These were searched and sought out through the whole nation, by the prince and his wisest counsellors, among such of the priesthood as were most deservedly distinguished by the sanctity of their lives, and the depth of their erudition; who were indeed the spiritual fathers of the clergy and the people.

Я сказал, что эти люди являются украшением и оплотом королевства, достойными наследниками своих знаменитых предков, почести которых были наградой за их доблесть, неизменно наследуемую потомками до настоящего времени; что в состав этого высокого собрания входит некоторое количество духовных особ, носящих сан епископов, особливой обязанностью которых являются забота о религии и наблюдение за теми, кто научает ее истинам народ; что эти духовные особы отыскиваются и избираются королем и его мудрейшими советниками из среды духовенства всей нации как наиболее отличившиеся святостью своей жизни и глубиною своей учености; что они действительно являются духовными отцами духовенства и своего народа.

That the other part of the parliament consisted of an assembly called the House of Commons, who were all principal gentlemen, freely picked and culled out by the people themselves, for their great abilities and love of their country, to represent the wisdom of the whole nation.

Другую часть парламента, – продолжал я, -образует собрание, называемое палатой общин, членами которой бывают перворазрядные джентльмены, свободно избираемые из числа этого сословия самим народом, за их великие способности и любовь к своей стране, представлять мудрость всей нации.

And that these two bodies made up the most august assembly in Europe; to whom, in conjunction with the prince, the whole legislature is committed.

Таким образом, обе эти палаты являются самым величественным собранием в Европе, коему вместе с королем поручено все законодательство.

I then descended to the courts of justice; over which the judges, those venerable sages and interpreters of the law, presided, for determining the disputed rights and properties of men, as well as for the punishment of vice and protection of innocence.

Затем я перешел к описанию судебных палат, руководимых судьями, этими почтенными мудрецами и толкователями законов, для разрешения тяжеб, наказания порока и ограждения невинности.

I mentioned the prudent management of our treasury; the valour and achievements of our forces, by sea and land.

Я упомянул о бережливом управлении нашими финансами и о храбрых подвигах нашей армии как на суше, так и на море.

I computed the number of our people, by reckoning how many millions there might be of each religious sect, or political party among us.

Я назвал число нашего населения, подсчитав, сколько миллионов может быть у нас в каждой религиозной секте и в каждой политической партии.

I did not omit even our sports and pastimes, or any other particular which I thought might redound to the honour of my country.

Я не умолчал также об играх и увеселениях англичан и вообще ни о какой подробности, если она могла, по моему мнению, служить к возвеличению моего отечества.

And I finished all with a brief historical account of affairs and events in England for about a hundred years past.

И я закончил все кратким историческим обзором событий в Англии за последнее столетие.

This conversation was not ended under five audiences, each of several hours; and the king heard the whole with great attention, frequently taking notes of what I spoke, as well as memorandums of what questions he intended to ask me.

Этот разговор продолжался в течение пяти аудиенций, из которых каждая заняла несколько часов. Король слушал меня очень внимательно, часто записывая то, что я говорил, и те вопросы, которые он собирался задать мне.

When I had put an end to these long discources, his majesty, in a sixth audience, consulting his notes, proposed many doubts, queries, and objections, upon every article.

Когда я окончил свое длинное повествование, его величество в шестой аудиенции, справясь со своими заметками, высказал целый ряд сомнений, недоумений и возражений по поводу каждого из моих утверждений.

He asked, "What methods were used to cultivate the minds and bodies of our young nobility, and in what kind of business they commonly spent the first and teachable parts of their lives?

Он спросил, какие методы применяются для телесного и духовного развития знатного юношества и в какого рода занятиях проводит оно обыкновенно первую и наиболее переимчивую часть своей жизни?