Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

7

Мотоциклист в темно-фиолетовом кожаном и шлеме доставил упакованный в целлофан конверт. В графе «обратный адрес» значилось (Том прочитал, пока расписывался на бланке о получении): кафедра английского языка и литературы, Вашингтонский университет. Только срочное деловое послание от Шивы Рэя имело право претендовать на подобную роскошь – доставку на дом; хотя в письме Шива и упоминался, речь шла главным образом не о нем.

Дорогой Том!

К сожалению, именно мне приходится ставить тебя в известность: сегодня утром состоялось экстренное заседание кафедры, на котором решили, что, если учесть нынешние обстоятельства, твои занятия могут вызывать «ненужные толки», поэтому ты временно выходишь в отпуск – оплачиваемый.

Замечу (конфиденциально) – предложение прошло с перевесом всего в один голос, и лично я оказался в меньшинстве. На самом деле я доказывал настолько рьяно, насколько позволяет мое положение, что подобного рода действия станут нарушением твоих основных гражданских прав и дискредитируют кафедру и университет. Увы, эти доводы во внимание не приняли.

Я и многие другие преподаватели мысленно с тобой в такое тяжелое для тебя время. Очень и очень надеюсь снова увидеть тебя в университете и уверен – ты вернешься к нам в ближайшие недели, если не дни. Студенты высоко ценят твои семинары (уж лучше бы молчали авторы той галиматьи в «Стрейнджер»), и им будет очень не хватать занятий, пока ты будешь отсутствовать.

С целью привнесения позитива в нынешние обстоятельства скажу: возможно, тебе удастся использовать образовавшееся свободное время для улаживания последних формальностей с «Ассоциацией» Рэя (ты давно с ним говорил?), а также для дальнейшей работы над новой (долгожданной!) книгой.

С сердечным приветом.

Подпись по виду напоминала небольшое взрывное устройство с тянущимся от него длинным запалом. Чуть ниже следовала расшифровка: «Бернард С. Голдблатт, заведующий кафедрой английского языка и литературы».

«Заведующий, – горько подумал Том, – а ему больше подходит председатель». Председатель – значит сидящий перед всеми… ну да, в кресле. А что, Бернард чрезвычайно гармонирует именно с креслом, мягким, уютным, обитым плюшем. А еще больше с Голдблаттом сочеталось бы тоже чем-нибудь мягким обитое сиденье без спинки – такие попадаются в общественных местах и вмещают обычно много народу. Без разбору. Неразборчивость присуща Голдблатту. «Доказывал настолько рьяно, насколько позволяет мое положение» – то есть издал возглас легкого удивления, точно так, когда курс лекций о Мильтоне выбросили из стандартного учебного плана. Очевидные горестные интонации письма порождены, уж конечно, не личной принципиальностью, заставляющей сожалеть о решении кафедры. Скорее они вызваны неловкостью от самой необходимости писать Тому.

Проблема «нарушения гражданских прав» – та вообще лежит вне Берпардовых интересов. Этот вопрос вполне могли затронуты неравнодушные к политике Расс Ван Стрэнд и Грэг Уимз. Оба они, надо думать, активно защищали Тома в его отсутствие. Типичное для Бернарда поведение: сначала председательствовать на уничтожившем человека голосовании, неумело прикрывшись маской легкого и чуть насмешливого недоумения, а после претендовать на признание и уважение. Маска нужна, чтобы окружающим в произнесенных банальностях и плоских остротах мерещилась тончайшая ирония. Будучи аспирантом, Бернард год провел в Оксфорде, и, по подозрению Тома, главным академическим достижением Голдблатта стало приобретение улыбки Моны Лизы.

Завкафедрой и пальцем бы не пошевелил, пытаясь помочь Тому. Никаких сомнений и быть не может.

Том мстительно подумал о своем стареньком издании стихотворений Грэя и Коллинза [150]150
  Грей и Коллинз – английские поэты-романтики.


[Закрыть], по мнению обозревателя из Ассоциации современного языка, «закономерно пришедшего на смену» изданию Остина Лэйна Пула [151]151
  Остин Лэйн Пул – издатель.


[Закрыть]1917 года. Дело в том, что всевозможные «издания» были коньком Бернарда: он коллекционировал книги бездумно, а их содержанием интересовался весьма поверхностно. Том вспомнил его седенький волнистый паричок, его кстати и некстати проскакивающую присказку «mutatis mutandis» [152]152
  внеся необходимые изменения ( лат.).


[Закрыть]. Несомненно, Голдблатт ввернул ее, подсчитав, поднятые руки голосовавших. Мелкий лжец и притворщик Бернард!

Мог ли он все инспирировать? Не исключено. Прочел «Стрэйнджер», запаниковал, созвал кафедру… Нет, такие действия не в его характере – Голдблатт никогда не станет инициатором чего бы то ни было, а подождет, посмотрит, куда подует ветер, и даст этому ветру себя увлечь. За трусливым письмом Бернарда Том различил тени извечных любительниц экстренных заседаний и совещаний, Иоладнды Банчи и Лоррэйн Коул, имевших на него зуб с тех самых пор, как он появился в университете. Они поддерживали кандидатуру Камиллы Тарук Санчес, когда выбирали преподавателя, который получит грант от компании «Уэйерхойзер», и соответственно считали Тома незаконным претендентом на кругленькую сумму. Статья в «Стрэйнджер» предоставила им долгожданный шанс, а бесхребетный Голдблатт пошел у них на поводу по своему проклятому обыкновению.

Том с тоской поглядел за реку, на нелепое стеклянное строение, заслонявшее Клондайк-билдинг, и, уже держа трубку в руке, явственно услышал, словно предупреждение, голос Бет, усталый и равнодушный – таким он будет, стоит только ей узнать, кто звонит. Том оставил свою затею, так и не набрав номер.

Вот если бы Финн был здесь… Но слишком хорошо можно представить пристальные взгляды со всех сторон в «Стебельке» и директрису, названивающую Бет – «просто удостовериться, действительно ли отец должен забирать Финна сегодня». Том прекрасно сознавал: вынести подобное чудовищное унижение у него не хватит мужества.

Вдруг ему пришло в голову: уже три часа дня, а он с утра ничего не ел. Спускаясь в кухню и проходя мимо нового окна, Том заметил машину, подъехавшую к дому и притормозившую позади «фольксвагена». Из автомобиля высунулись две лунообразные физиономии, очевидно, в надежде хоть одним глазком взглянуть на «человека, не рассматривающегося в качестве подозреваемого». Он поспешил скрыться в тени. В собственном жилище – как беглец.

Холодильник был пуст. Том нашел два яйца столетней давности, жалкий кусочек масла, на самом донышке пластмассовой коробки – недоеденные остатки мятного мороженого с шоколадной крошкой, засохший ломтик сыра пармезан, три просроченных йогурта, шоколадный пудинг «Джелло», сомнительную упаковку маленьких морковок «Кроличья радость» и порядочный слипшийся ком неизвестных продуктов, протухших так, что их даже не удавалось идентифицировать. Том приготовил и съел несколько экзотический обед, потом отправился побродить по Интернету. Посетив сайт Би-би-си и загрузив кроссворд с электронной странички «Гардиан», он незаметно для себя оказался на «HomeGrocer.com». Там можно было сколько угодно гулять между рядами полок, и Том, не возбуждая ничьего любопытства, нагрузил виртуальную тележку изрядным количеством продуктов, которого хватило бы на период длительной осады. Не надо увиливать от встреч с соседями в овощном отделе, никакой тебе тут кассирши – той самой, сидевшей однажды вечером с Финном. Интернет-магазин – настоящий рай, мирный, уединенный. Том получал несказанное удовольствие, долго раздумывая, какие продукты взять, снимая что-то с полки и возвращая на место. Сыр камамбер или бри? А может, и тот и другой? В итоге решил: брать оба. В приливе радужного оптимизма прихватил пару упаковок сладких хлопьев на завтрак, копченую рыбу, пакет крекеров (к черту водоросли зеленые и всю дурацкую диету Бет вообще). В винном отделе Тома надолго задержали орегонские вина «Пино Нуар». Наконец он остановился на трех бутылках «Кена Райта» и трех – «Кристома». В общей сложности Том пробыл в электронном магазине час. Насколько ему помнилось, самый – нет, не счастливый – а почти счастливый час за последнее время.

Он превратился – по его собственному сравнению, использованному в саркастическом электронном письме, адресованном Бет – в виртуального Александра Селкирка [153]153
  Александр Селкирк – английский моряк, проживший пять лет на необитаемом острове, по многим свидетельствам – прототип Робинзона Крузо.


[Закрыть]. Все шторы на окнах первого этажа Том задвинул, опасаясь любителей подглядывать. Воодушевленный закупкой провизии, переместился на сайт «MyLackey.com». Одетый в униформу «лакей» [154]154
  Lackey ( англ.) – лакей, т. е. название службы доставки виртуальных заказов буквально переводится как «МойЛакей»; этим же словом lackey называются и сотрудники данной службы.


[Закрыть]приехал к Тому в лимонно-желтом фургончике и доставил из магазина издательства «Эллиот Бэй» книги «Домашние нравы американцев» Фанни Троллоп и «Процесс» Франца Кафки, из винного магазина – бутылку виски «Тичерз», из «Бартелла» – никотиновую жвачку, а из видеопроката «Блокбастер» – фильмы «Двойная компенсация», «Бульвар заката», «Колесо фортуны», «Квартира» и «Потерянный уик-энд».

«Лакею», на вид едва ли достигшему возраста, начиная с которого он мог беспрепятственно приобрести заказанное Томом виски, пришлось обойти вокруг дома и постучать в заднюю дверь, чтобы доставить заказ. Мальчишка, по-видимому, твердо вознамерился соблюдать дистанцию. Том расписался в бланке, поблагодарил парня, сунул ему десять долларов на чай и, пытаясь растопить лед, спросил, как тот поживает.

– Нормально.

– Вас наименование вашей профессии не смущает, нет?

– Чего?

– Ну, видите ли, «лакей» все-таки…

– Сойдет. У нас служащим биржевой опцион предоставлен, – ответил паренек и поспешно ретировался.

Говорят, Селкирк, высаженный на одном из островов архипелага Хуан-Фернандес в южной части Тихого океана, в первые недели своего одиночества вырезал на деревьях собственное имя. Том же слал электронные письма. Ректору Вашингтонского университета, редактору «Стрэйнждер», шерифу округа Кинг. Хотя акценты в каждом послании расставлялись различные, тема у всех была одна: ничего не подозревающий мистер Дженвей решил прогуляться по людной, часто посещаемой гражданами дороге (то есть «тропе») и по чистой случайности прошел недалеко от места печального происшествия – исчезновения ребенка. Никто всерьез и не предполагал, что Том беседовал с девочкой, а тем более – что он и есть похититель. Судя по всему, единственным признаком, отличавшим его от прочих пешеходов, стал зафиксированный рядом свидетелей факт курения («привычка дурная, однако пока еще преступной не считающаяся»), а также схожесть Тома с самим собой – естественно, с кем же еще. Вот за это-то мистера Дженвея и очернили в прессе, в результате им потеряна – пусть временно и с сохранением заработной платы – работа, ради которой он покинул Англию, а общественность подвергает его порицанию и позорному осмеянию. Дом осажден, семейная жизнь повержена в хаос. Переехав сюда, писал Том, будучи вдохновленным Джефферсоновским идеалом свободы и стремления к счастью, он теперь испытывает, как неотъемлемые эти права отъемлются у него, и возможно, нет надежды вновь обрести их. Мистер Дженвей – сам отец малолетнего сына, скорбящий вместе со всеми об ужасной судьбе Хэйли Топольски и охотно оказывающий всемерное посильное содействие полиции. В то же время для Тома, иммигранта, подмечающего особенности непривычной для него американской жизни, явилось потрясением открытие того, насколько непрочен каркас справедливости и порядочности, на котором, по его твердому убеждению, изначально зиждилось американское общество.

Том опасался, что выходит перебор с высокопарными цветистыми выражениями, и каждое новое письмо (от послания к посланию формулировки оттачивались) отправлялось в папку «Черновики» для дальнейшей правки. В процессе работы пришлось отвлечься на три анонимных звонка, а отлучившись в туалет, Том увидел из маленького окошка уборной новоприбывшую партию любопытных придурков.

По дороге назад в кабинет Том, поразившись упругости своих шагов, понял, как драматизм происходящего странным образом заряжает его энергией. Вопреки ожиданиям, даже близко нет тупого уныния и тоскливой безысходности, от которой опускаются руки. В крови бурлит адреналин, отчего возникает ощущение свободы, и даже стаканчик спиртного не требуется. Клавиатура зовет: надо сделать дело.

Когда Том в «Немногих» писал о войне, он часто, поддразнивая самого себя, задавался вопросом: а как, собственно, солдаты воюют? Чистят ли зубы в силу привычки накануне сражения? Как удается им хоть немного поспать перед битвой? Если бы ему довелось воочию видеть красные всполохи ракет и разрывающиеся в воздухе бомбы, у него, вне всякого сомнения, позорно схватило бы живот, и осталось бы горе-вояке только скрючившись сидеть на корточках под кустом, тихонько скуля в ожидании роковой пули. И вместе с тем людей, робких в обычной жизни, призывают на военную службу, и некоторые возвращаются с грудью в орденах. Взять, например, преподавателя истории из Илфорда, добродушного, немного гнусавого человечка, похожего на незаметного ежика и награжденного медалью за выдающуюся отвагу, проявленную при Анцио.

А старина Уилли Уодсворт, каким образом ему дались его победы? И если уж речь зашла о смелости, как решились родители Тома с ним, еще крошкой, на руках улететь в 56-м из Будапешта? Тоже тайна, ибо каждый раз, стоило заговорить об этом, отец с матерью сразу замолкали.

Тому не случалось лично противостоять резко неблагоприятным, ставящим жизнь под угрозу условиям. Да, была родильная палата шведской больницы, где Финн появился на свет, но тогда Том исполнял роль донельзя встревоженного, изнервничавшегося зрителя. Сдача выпускных экзаменов в Сассексе? Едва ли. Летний полдень в Голден Гарденс Парк, наверное, наиболее приблизил его к экстремальной ситуации – чуть не пропал сын, – но лишь на десять минут… честно говоря, нет, даже минуты на четыре, от силы пять.

Переживаемое же Томом сейчас давало хотя бы отдаленное представление о том, каково, должно быть, приходится солдатам на войне, и он чувствовал совершенно неожиданный душевный подъем. Есть небольшое сходство со школьным спектаклем: спасительный густой слой грима скрывает тебя от присутствующих и от себя самого, можно забыть стыд и поцеловать девчонку на глазах у целого зала, заполненного родителями и учителями, или пристрелить врага – пиф-паф! – из настоящего пистолета.

Том выправил черновики, и письма полетели в киберпространство. Настоятельная потребность писать никуда не делась, он открыл файл ЧУЖЕСТРАНЦЫ. dос, с легкостью завершил начатый кусочек, воодушевленно проработав двадцать минут, и отправил его Мириам в округ Колумбия, сделав приписку, в которой просил позвонить, когда выпадет свободная минутка.

Том откупорил бутылку кристомского кюве из винограда с горы Джефферсон, смастерил омлет со спаржей и сел полдничать, захватив с собой «Процесс». Книга в последний раз читана более двадцати лет назад. Том приготовился упорно продираться через строки. Фраза «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К.» получила уже такую известность, что действовала раздражающе, наподобие рекламной перетяжки, то и дело назойливо попадающейся на автомагистрали. Однако, одолев шесть страниц, Том уже хохотал в голос.

Когда сцену в соборе нарушило треньканье звонка у входной двери, Том не прореагировал. Треньканье повторилось, по он не отрывал глаз от страницы. Потом неизвестный гость принялся стучать. На цыпочках, в одних носках Том пробрался к выходу, опустился на корточки и приоткрыл выемку для писем. Виднелись только чьи-то мятые брюки и размытым серым пятном – шерстяной свитер, затем вместо брюк возникла пара широко раскрытых глаз.

– Извини, я совсем некстати, да? Просто с собакой гулял и случайно проходил мимо…

Том не сразу сообразил, что голос принадлежит Яну Тэтчеллу.

– А, ты с Энгельсом, тогда лучше обойди и зайдите с той стороны.

Том отворил кухонную дверь, и пес Энгельс, заметно прихрамывающий, с седеющей шерстью, запрыгнул в дом и поскакал по комнатам, по которым раньше так любил носиться – если, конечно, помнил то давно минувшее время. С момента приговора Бет «в доме, где есть маленький ребенок, собаке не место» Тэтчеллы стали приходить еще реже, чем обычно.

– Вижу-вижу, новое крыльцо, – сказал Ян. На голове у него была зеленая шляпа, отдаленно напоминающая тирольскую, в руках он держал палку, появившуюся после первого же приступа подагры.

– Да, точнее, кусочки нового крыльца. Что тебе предложить – вино? Виски?

Тэтчелл притворился, будто сверяется с часами.

– О, думаю, для спиртного малость рановато. Знаешь, а ведь я наврал. Мне был отдан строгий приказ, вот почему я к тебе пришел. Сара так и сказала: если не вытащишь Тома к нам сегодня на ужин, будешь есть магазинные макароны в сырном соусе. Короче, догадывайся сам, где я видел твое личное благополучие. Я преследую исключительно корыстные интересы.

Том уже привык чувствовать себя изгоем, и приглашение на ужин никак не совпадало с этим самоощущением. Тому очень захотелось отказаться.

– Непременно поблагодари Сару, но…

– Да не будь ты таким занудой, пошли, черт тебя дери!

– Ну, если так…

– Ты сам-то вообще когда-нибудь пробовал эту хренотень – магазинные макароны в сырном соусе?

– А твой папа что-то плохое сделал. – В туалете для мальчиков Спенсер мыл руки под краном.

– Нет, не сделал!

– А вот и сделал!

– А вот и нет!

– Сделал, сделал! В газете про это написали. Твой папа… Его фотография в газете, потому что он плохое натворил. И мне мама сказала никому не говорить.

Краешком глаза Финн увидел Спенсера в зеркале, и мальчика потрясло, насколько серьезно лицо его маленького приятеля.

– Неправда! – пронзительно крикнул Финн. – Спенсер! Еще будешь врать, и я тебе покажу тогда!

– Да не вру я! Я твоего папу на фотке видел. В газете. Он с маленькой девчонкой что-то сделал…

Финн бросился на Спенсера, сбил его с ног. Мальчик толком не умел драться, но смотрел когда-то, как дерутся собаки, и теперь ринулся в атаку по-собачьи, рыча, кусаясь и царапаясь. Он и не видел, что делает, поскольку дрался и одновременно плакал. Во рту у него оказался рукав футболки и еще мягкое, и Финн изо всех сил куснул это мягкое. Спенсер заорал благим матом.

Позже, у себя в кабинете, уже в присутствии Бет, директриса ужасалась:

– Я всегда считала – сад «Стебелек» не для этого ребенка!

Дом Тэтчеллов на улице Гарфилда – сиротливый обломочек Англии, заброшенный на Дальний Запад. В 1998 году родители Яна собирались прилететь на Рождество, Ян и Сара должны были встретить их в Нью-Йорке. 21 декабря пожилые Тэтчеллы вылетели из Хитроу рейсом 103 компании «Пан Американ», но самолет разбился над Локерби. Так Ян, придерживающийся левых политических взглядов и по-спартански неприхотливый, вступил во владение старинным фамильным особняком в Дорсете. Дом он продал, а обстановку перевезли через океан в Сиэтл. Смотрящие из позолоченных рам предки Тэтчеллов – целый выводок серьезных, буржуазного вида дам за письменными столами, судьи в париках, епископы в духовном облачении, военные в форме былых времен, придававшей им несколько голубоватый вид – соседствовали теперь с Грамши, Адорно, Рэймондом Уильямсом [155]155
  Грамши (1891–1937) – основатель и руководитель итальянской коммунистической партии; Адорно (1903–1969) – немецкий философ: Рэймонд Уильямс (1921–1988) – английский писатель, историк и культуролог, социалист.


[Закрыть]и бледными корешками подборки номеров «Нью лефт ревью» [156]156
  «Нью лефт ревью» – английский журнал радикального толка.


[Закрыть]за целых сорок лет. Случайно брошенный взгляд падал или на гигантских размеров корзину для бумаг, или на викторианский журнальный столик, или на шпагу в ножнах, висящую на стене. Сначала Ян намеревался избавиться от большей части старинных вещей, снеся их в антикварный магазин, но бережливая Сара, уроженка Пафкипси, не желала утратить ни единого предмета. В отличие от Яна она знала наперечет всех предков на портретах и могла изложить подробности военных походов генерал-лейтенанта и европейских поездок вон той леди за столом.

Эти диковинные осколки Англии всегда приводили Тома в замешательство. Между особняком Тэтчеллов, расположенным среди сельских пейзажей Дорсета, и жилищем Дженвеев на окраине Илфорда пролегла социальная пропасть чуть ли не в Марианскую впадину глубиной, и несколько уменьшенная копия данной пропасти словно бы разделила дом на улице Гарфилда и его, Тома, пристанище на Десятой Западной. Но в одном отношении оба дома были весьма схожи, причем самым естественным образом: благодаря им родимый английский хлам и родимая английская пыль прочно обосновались на благопристойном Квин-Энн-Хилл.

Развалившись в кресле с одним отвалившимся колесиком и драной кожаной обивкой (некогда оно принадлежало затянутому в корсет генералу королевы Виктории), Том держал бокал дрянного красного вина и чувствовал себя на свободе, в другой стране. Удивительно, как богачи – а Ян теперь обладал состоянием, о котором большинство преподавателей и мечтать не могли – упорно сохраняют приверженность дешевому вину, будто бы стойко придерживаются некоего морального принципа.

Сара сказала:

– Вся твоя история словно у Кафки позаимствована.

– А я ведь сейчас Кафку и читаю, – ответил Том. – А знаете что? У него много общего с Вудхаузом [157]157
  П.Г. Вудхауз (1881–1975) – известный британский писатель, автор серии юмористических произведений о Дживсе и Вустере.


[Закрыть]. Кафка тоже невероятно забавен, чего я раньше никак не улавливал. Общеизвестный факт: Кафка читал главы из «Процесса» своим пражским приятелям и буквально лопался от смеха, но я всегда относил это на счет его весьма специфического чувства юмора. Лично меня «Процесс» нисколько не смешил. До сегодняшнего вечера. А тут я вдруг понял, что Йозеф К. – прямо-таки кузен Берти Вустера. Во-первых, Йозеф К. гораздо богаче, чем вам наверняка помнится из книги. Я-то думал, автор хотел изобразить этакого неимущего клерка, но куда там, герой очень даже состоятелен. Получает приглашения на помпезные воскресные завтраки на яхте, у него запасы отличного коньяка и полный шкаф костюмов, он лежит на кушетке, покуривая сигары… Кухарка каждое утро приносит ему завтрак в постель. Раз в неделю Йозеф К. развлекается с проституткой, а в остальное время отбивается от весьма достойных девиц вроде Лени и фрейлейн Бюрстнер. Легко представить его вудхаузовским холостяком, у которого и без того невеликий разум постоянно затуманен от чрезмерной любви прикладываться к бутылке.

Том продолжал:

– Если бы подобное произведение писал Вудхауз, у него Берти проснулся бы в одно прекрасное утро с симптомами сильнейшего похмелья. Позвонил бы в колокольчик, вызывая Дживса, а тот по необъяснимым причинам не проскользнул бесшумно в комнату, неся одно из своих испытанных средств. Вместо этого Берти слышит доносящиеся из соседней комнаты чужие голоса и встает узнать, в чем дело. А в комнате полно – и не полицейских агентов, а тетушек. А тетя Агата – инспектор.

– И еще присутствует сэр Родрик Глоссоп, – добавил Ян. – Из кошмарной Гонории Глоссоп вышла бы, кстати, рьяная поклонница Кафки. Во время своей двухнедельной помолвки с Берти она бы, возможно, среди прочего заставила Вустера грызть «Процесс». Предварительно напичкав беднягу Рескиным. «Я читал серьезную литературу, пока у меня глаза на лоб не полезли…» – чем не Кафка?

– У Кафки с Вудхаузом разница в возрасте – года два. И вот что странно, старший – Вудхауз. А вдруг они читали друг друга? Самый светлый и самый мрачный автор современности. И если в «Процессе» есть доля вудхаузовской комедии, то мир Берти обречен на превращение в кафкианский кошмар.

– Да, но ведь имеется Дживс.

– Ну, стоит контрабандным образом запихнуть Дживса на пару дней в «Процесс», и Йозеф К. забренчит на банджо «Взмахну рукой я и скажу „фить-фить“»!

– На твоем месте не стал бы я его запихивать. К суду привлекут за опошление.

– Кафки или Вудхауза?

– Обоих.

– Можно сигарету?

– Я думал, ты бросил.

– Бросил. А потом опять начал, в качестве эксперимента. Вот смешно: сигареты ведь и послужили непосредственной причиной моих неприятностей. Почему все меня запомнили во время той прогулки, о которой я уже тысячу раз пожалел? Потому что я курил.

В громадной кухне стол был сервирован серебряными приборами с фамильным гербом. Ян обошел своим вниманием принесенное Томом «Кен Райт Пино Нуар» и предпочел вторую двуквартовую бутыль итальянского пойла, на вкус – чистого бензина. Вынимая из духовки кусок бараньего бока, сильно и пряно пахнущего розмарином, Ян заметил:

– Эх, спасибо тебе, давно я так не веселился. Больше всего на свете преподаватели-историки любят, когда их коллеги-литераторы валяют дурака. Нам прямо не терпелось тебя послушать.

– Так ты знаешь об экстренном заседании кафедры?

– Милый мой, мне столько о нем наговорили, что кажется, я сам там присутствовал.

– Сдается мне, это дело рук наших леди.

– Кто сказал? Нет, думаю, они за тебя стояли горой. Самую белиберду наплели «мужчины нового поколения», из бригады сменщиков пеленок. Демонстрировали, наверное, солидарность с детьми всего мира или еще что. Кто тот отвратительный низкорослый идиот в круглых очечках и с бритой башкой?

– Расс Ван Стрэнд?

– Точно, он самый. Он кашу заварил – болтался повсюду с постной мордой и зудел о том, как университет каждому студенту in loco parentis [158]158
  вместо родителей ( лат.).


[Закрыть]. Вот кретин, все моралиста из себя корчит.

У Расса и Эмили есть сын на несколько месяцев младше Финна. Они пару раз приходили к Тому и Бет на ужин, а прямо перед Рождеством Расс приглашал Тома к себе в Уоллингфорд с ночевкой.

Том сказал:

– А я-то грешил на Иоланду Банчи и Лоррэйн Коул.

– Слабак и неудачник и есть слабак и неудачник, хоть бы даже мужского пола, – ответила Сара. – И если этому Рассу хотелось навлечь на себя бед, он ничего лучше и придумать не мог. In loco parentis? Почему бы не поднять над зданием университета флаг в защиту патриархата?

– Расс Ван Стрэнд тянет только на очень вшивенького патриарха, – отозвался Ян.

– Нет, я поражаюсь… Я был уверен, что дамочки меня терпеть не могут.

– Вполне возможно, – согласилась Сара. – Так они же чувствуют себя вдвойне добродетельными, когда становятся на твою сторону.

– Из всех участников мышиной возни ваш заведующий кафедрой, кажется, представляет наибольший интерес.

– Бернард? – переспросил Том. – У него вечно – и нашим, и вашим.

– Да, у меня аналогичная информация. Правда, на сей раз он точно с цепи сорвался. Слова разумного сказать не может. Глаза выпучит, весь прямо кипит и давай нести околесицу о маккартизме, деле Дрейфуса, и ничуть этому не удивлюсь, если еще и о Томасе Беккете, Жанне д’Арк, Галилее и Гае Фоксе. Эх, бедный старый гомик!

–  Бернард?

– Да-да, многие говорят… Он стал достопримечательностью для туристов, вроде статуи, проливающей всамделишные слезы в день Благовещения. – Ян плеснул вина в свой бокал. – По-моему, ты явственно напоминаешь Бернарду его самого в молодости. Шестидесятые годы, Йельский университет, ом без пяти минут преподаватель. Но тут кто-то разоблачает Бернарда в анонимном письме, и пошло-поехало: поползли слухи о мальчиках – не студентах, просто местных юношах. Думаю, Голдблатт имел обыкновение шататься по набережной и снимать парнишек. В общем, должность он не получил.

– Никогда об этом не слышал.

– И никто не слышал, что самое удивительное. В смысле, когда я здесь появился давным-давно, он прочно держался на своем посту и был бесполым, как комнатное растение в кадке. Уже в те дни – этакий толстенький и кругленький человечек. А теперь вдруг возник Бернард-ревизионист, голубой король нью-хейвенских доков. Конечно, довольно трудно себе представить.

– Он прислал мне письмо. Мне показалось, там одна пустая болтовня. А на самом деле, выходит, правда?

– О да. Все эти годы Бернард не забывал о несправедливости, учиненной над ним в Йельском университете, и ждал события, которое помогло бы ему избавиться от давнишней обиды. А тут, на счастье, подвернулся ты.

– Расс ведь тоже выпускник Йельского…

– Ты попал в точку. Только этот несчастный Ван Стрэнд начинает митинговать, и Голдблатт не выдерживает, что-то в нем взрывается.

– Где он живет? – спросила Сара.

– В Равенне, – ответил Том. – В малюсеньком, вычурно украшенном домике. Такое строеньице в колониальном стиле, выкрашенное голубой краской и набитое оригинальными изданиями восемнадцатого века. У него есть собака, чихуахуа. – Последнее слово почему-то выговорилось с трудом. После неудачной первой попытки Том более-менее совладал с ним со второй.

– Мальтиец вообще-то, – поправил Ян. – Мы с ними однажды столкнулись на территории кампуса, и Энгельс по ошибке принял собачонку Бернарда за свой завтрак. С тех пор практически не общаемся.

При звуке своего имени Энгельс положил длинную, в серых пятнах морду на стол и тихонько грустно подвыл, глядя на остатки баранины.

Том извинился и пошел вниз, в уборную, но стены, дверные косяки и мебель точно сговорились и постоянно в него врезались. Благополучно закрывшись на задвижку, он смочил лицо холодной водой и ожесточенно замигал, чтобы мир вновь обрел прежние очертания. Том кивнул, как старым знакомым на улице, крамбовскому коту Фрицу [159]159
  Кот Фриц, нарисованный художником-мультипликатором Крамбом, – герой одноименного мультфильма для взрослых.


[Закрыть], репродукции с гравюры Диего Риверы, изображавшей женщину с корзиной лилий, а также черно-белой фотографии мальчиков в полосатых кепи, блейзерах и белых шерстяных брюках. Подпись внизу называла Тэтчелла Я.КЛ. из Касл-хауза капитаном крикетной команды 1957 года.

Сидя уже непосредственно в туалете, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладони, Том от страшной досады на себя самого издал приглушенный стон. Если б только по теории вероятности человек хоть иногда оказывался прав! Но теория эта утверждает: если монета сто раз подряд упала вверх решкой, шансы на то, что после очередного подбрасывания она упадет орлом, составляют пятьдесят процентов. И в сто первый раз, наверное, Том не угадал. Опять решка. Он горько сожалел о своем недовольном письме в две строчки, отправленном Бернарду Голдблатту. Отрывая туалетную бумагу, Том в то же время мысленно совершил кровавое злодеяние: взорвал с помощью дистанционно управляемой бомбы серебристый «додж караван» Расса Бол-Вана Стрэнда. Споласкивая руки, посмотрелся в зеркало, и собственное лицо показалось пугающе незнакомым: изможденное, покрытое лихорадочным румянцем, а взгляд – осоловевший.

На кухне в воздухе висела сочная пелена табачного дыма. На столе появились сыр и виноград, а также старинный фамильный нож для первого и старинные фамильные ножницы – для последнего. Тэтчеллы весело пререкались, обсуждая сенатора Джона Маккейна – он, по словам Сары, несомненно, должен обставить Джорджа Буша на предварительных выборах в Нью-Хэмпшире.

Памятуя о теории вероятности, Том сказал:

– Я считаю, выиграет Буш.

В 7 утра в Клондайк-билдинг армия Стива Литвинова практически изнемогла в битве. Все воины, независимо от пола, были облачены в форму, состоящую из свитеров и широких штанов с множеством карманов. Многие закутки казались пустыми, и только если приглядеться внимательнее, становились видны их обитатели, улегшиеся на полу в спальных мешках. Бойцы забылись сном лишь незадолго до рассвета. Отдельные личности с помятыми физиономиями и бессмысленно приоткрытыми ртами мертвой хваткой сжимали кружки с двойным и даже тройным «эспрессо». Кое-кто озадаченно пялился в экраны мониторов, словно страдал снежной слепотой. Некоторые настойчиво, но вряд ли убедительно говорили по внешней связи. Было девять по центральному времени, и каждому надлежало идти в ногу с Чикаго.