Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Том поднялся наверх – написать Бернарду Голдблатту, потом Дэвиду Скотт-Райсу.

«…кажется, всех нас провел фантазере мобильным телефоном. Нет, нельзя сказать: он – мошенник, хотя, возможно, у него есть зуб на университет. Мне этот человек представляется безработным программистом, сидящим где-нибудь в Силиконовой долине и выдумывающим „модели предприятий“ для несуществующих интернет-компаний. Вероятно, он сам в них верит, как и в то, что действительно собирается преподнести нам подарок – если только ему удастся состыковаться с нужным предпринимателем-авантюристом и заработать миллионы, миллиарды долларов (его собственное выражение). Увлечение литературой, пусть очень наивное, по-моему, достаточно искренне в нем. Он явно весьма изобретателен, и я не понимаю, почему к нему и вправду не стекаются миллионы. Видимо, так уж сложилось.

Я действительно думаю, в данном случае нам уже не на что надеяться. Когда послышалась пожарная сирена, я убедился в том, о чем давно почти догадывался, хотя и малодушно молчал. У нашего великого благодетеля нет за душой ни гроша».

Пока он набирал текст, пришло электронное письмо от Бет, озаглавленное «Fw: Финн» [169]169
  От англ.forward – переслать.


[Закрыть].

«Из-за этого Чикагского кризиса мне торчать на работе всю ночь. Сможешь забрать Финна сегодня вечером из офиса? Прочти ниже».

«Ниже» следовало послание от Мидж, директрисы «Стебелька»:

«Бет!

Я побеседовала с доктором Юсбио. Осмыслив особые обстоятельства вчерашнего происшествия в туалете для мальчиков и учитывая нынешнюю ситуацию в семье Финна, мы решили разрешить ему посещать детский сад, но при определенных условиях.

До того, как ребенок поступит в нулевой класс в сентябре, он будет находиться здесь с испытательным сроком. В случае повторных агрессивных действий мне придется поднять вопрос об исключении, причем внесенная месячная оплата вам возвращена не будет.

Благодарю за сотрудничество (должны же мы заботиться и о других детях!!!)

Мидж:-)»

Сначала Том ничего не понял. Потом вышел из себя. Он не знал, кто злит его больше: жена или эта так называемая воспитательница, чья улыбающаяся рожа давно просит хорошей затрещины. Поразмыслив, Том решил, что все же больше сердит на Бет – она даже не сообщила, какое, черт побери, происшествие послужило поводом для гнусного письма. Полез в карман рубашки, достал измятую сигарету, положенную туда еще у Тэтчеллов за ужином.

Спичек нет.

С драгоценной сигаретой в зубах Том спустился вниз, собираясь прикурить от газовой плиты.

Когда он поравнялся с парадной дверью, вошел Чик.

– Проблемы! – прокомментировал подрядчик с убийственным удовлетворением в голосе.

– Так просто, – говорил Финн.

– Ну была же какая-то причина, Финик.

– Спенсер – дурак, – только и повторял мальчик.

Они застряли в пробке на Первой, прямо напротив входа в Белгрейв Пуант. В магазинах и ресторанах зажглись огни, в густеющих сумерках их залы стали похожи на многочисленные сцены с декорациями. Финн отвернулся, рассматривая витрину галереи, торговавшей дорогими индейскими подделками, выглядевшими сплошным китчем. Напротив ярко освещенной витрины с Гром-птицами [170]170
  Гром-птица – мифическое сверхъестественное существо, вызывающее грозу.


[Закрыть], жуткими масками, расписными сундучками и «ловцами снов» стоял и три женщины, одна из них оживленно жестикулировала.

Уловив взгляд Финна, Том сказал:

– Наверное, она переводчик и пользуется языком жестов. Теперь определи, кто из них глухая, кто – покупательница, а кто – продавщица.

– Вот эта – покупательница, ну та, которая в пальто. И она глухая. На вид – прямо совсем глухая. Как пень.

Машина проползла тридцать ярдов и остановилась возле корейского магазинчика, открытого допоздна.

– Мама мне немножко рассказала, что произошло в «Стебельке». – Том обнял Финна за худенькие плечики и торопливо прижал к себе. – Спасибо, Финик.

– Пожалуйста.

– Я очень тебя люблю, малыш.

– И я тебя. – Но голосок его звучал еле слышно, мальчик с притворным интересом разглядывал корейского продавца, метавшего яростные взоры на пустой прилавок.

Том никак не мог найти нужных слов. Невыносимо было думать, что Финн защищал отца от наговоров детей из детского сада. Умный родитель, считал Том, сумел бы освободить ребенка от непосильной, взрослой ноши, однако в силу самого присутствия маленькой фигурки, упорно не отрывающей глаз от окна, он чувствовал себя по-детски беспомощным.

– Финик…

– Что?

– Ну, просто… Финик.

– Можешь дальше рассказать про мистера Гадкера?

Так они двинулись вперед, тащась в хвосте у фургона службы «MyLackey», отец и сын, изображающие, будто с головой поглощены приключениями Мойры и мистера Гадкера, уплывших на пароме в открытое море и прихвативших с собой кучу ребятишек. Том вдруг испытал внезапное, неприятное дежа-вю: вспомнил себя с отцом и послеобеденные субботние поездки в Аптон-парк, на матчи «Уэст-Хэм юнайтед».

Выехали на Белл-стрит и увидели причину пробки: вспышки яркого света озарили смешавшиеся в беспорядке обломки гигантского грузовика и красного автомобиля с откидным верхом. К месту происшествия подоспели полдюжины полицейских машин и две «скорые помощи». Один полицейский махнул Тому – проезжайте. Финн комментировал происходящее:

– Это несчастный случай, и люди пострадали… Мертвых вытаскивают…

– Не смотри туда, пожалуйста.

– А я крови не вижу. А ведь ее много должно быть. Папа, смотри! Мертвый разговаривает!

На остававшемся до дома отрезке пути и отец, и сын испытывали облегчение: отпала необходимость сосредоточиваться на мистере Гадкере, можно обсудить аварии. Финн слышал об авиакатастрофе.

– Так это грустно, – сказал мальчик. – Но если б я летел на том самолете, тебе не пришлось бы волноваться. Я плавать умею.

Чик почти закончил отделку крыльца деревянными планками. Завидев Финна, он спросил:

– Эй, парень, твой собака где?

– Он у мамы. А мы аварию видели. Ничего себе авария! Столько кровищи!

– Финн, что ты выдумываешь!

– А вот и не выдумываю, я сам все видел.

Чик явно не понял, о чем речь.

– Может, новый собака тебе сообразим, а? – Китаец похлопал по одной из сероватых, по виду якобы ионических колонн, поддерживающих козырек крыльца. Сказал, обращаясь к Тому: – Тут я находить решение.

– Да, конечно, – ответил Том. Напоминаний о прогнивших колоннах ему сейчас хотелось меньше всего.

Несколько часов назад Чик объявил, что в трех колоннах из пяти древесина никуда не годится, и напоследок огорошил: «Вы на них раскошеливаться скоро», издав смешок, звучавший в ушах у Тома всю дорогу до Клондайк-билдинг.

Вечером Финн одержал серию нелегких побед в видеоигре и уже в восемь лежал в кровати – утомленный, счастливый воин. Ребенок уснул, и Том тихонько выбрался из-под одеяла. Поднялся наверх, в кабинет. Пришло электронное письмо от Дэвида Скотт-Райса. Оно сразу, без всяких приветствий, начиналось так: «Ты и вправду собираешься возложить на меня финсовую ответственность за ваше идиотское легковерие?»

«Финсовую»? Том посмотрел на время отправления: 16.45 по местному времени, пьяный час – у Скотт-Райса. Намекнул бы ему кто-нибудь – пусть приучится оставлять плоды своих нетрезвых измышлений в папке «Черновики». Ибо сейчас наприходило видимо-невидимо обрывочных посланий: тут и воинственные заявления, и жалобы; Дэвид обращался к Тому то как к общественной организации, то как к вероломному другу. Грозился подать в суд, называл неисчислимые беды, на которые его обрекло Управление по налоговым сборам, слезно вспоминал «годы совместной борьбы с халтурой и литературной поденщиной», затем снова и снова угрожал судебным процессом. «Утром я непременно встречусь со своими адвокатами». Адвокатами, во множественном числе?

Хотя в одном месте Том был обозван предателем, он все же скорее сочувственно отнесся к излияниям Дэвида. Разумеется, Скотт-Райсу хоть малая толика, да причиталась, если не обещанное месячное проживание, то по крайней мере приличная «финсовая» компенсация.

Дорогой Дэвид!

Не мог бы ты изложить свои претензии покороче (и менее эмоционально)? Мне нужно нечто, что я мог бы предъявить университетскому руководству, ведь ты едва ли захочешь выставлять на всеобщее обозрение записки, недавно мной полученные. Чем смогу, постараюсь тебе помочь, насколько позволит мой въедливый и беспокойный характер.

Том.

Пока местом ночлега Чику служил контейнер размером восемь на восемь для хранения отходов на Никерсон-стрит, арендуемый китайцем якобы под инструменты. Чик считал 75 долларов в месяц настоящим грабежом, однако же в контейнере имелся температурный корректор и электрическая розетка – к ней можно было подключать многочисленные приборы, тем более что их у подрядчика становилось все больше и больше. Еще за 9 долларов 50 центов компания, владеющая контейнером, обеспечила Чика личным номером почтового ящика до востребования.

Дела шли неплохо. На счете, оформленном на имя Чарльза Онга Ли, в Объединенном ссудно-сберегательном банке на Джексон-стрит лежало почти 9000 долларов. Кассиры в том банке объяснялись по-китайски. Чик вполне усвоил американский английский, но денежные дела, тайные и серьезные, казалось безопаснее обсуждать по-китайски. Побеседовав с управляющим банка, он решил инвестировать свои деньги в деньги, иными словами, в валюты всех стран, ежечасно изменяющие курс по отношению друг к другу, то понижая, то повышая его. На счете, превратившемся в валютный рынок, доллары словно ожили, уподобились соперничающим на скачках лошадям. Банкир объяснил Чику: деньги будут постоянно в работе, в деле, капитал будет непрерывно расти, поскольку из убытков станет извлекаться прибыль. Упадет доллар – на помощь придет иена. Упадет иена – швейцарский франк тут как тут. Чика, уплетавшего «Биг Мак», страшно радовала мысль об усердных, неутомимых, ловких деньгах. Скоро они сами смогут зарабатывать ему на гамбургер быстрее, чем он вот сейчас проглотит свой обед.

Банковскую книжку Чик держал во внутреннем кармане джинсов, самолично им пришитом и все время застегнутом безопасности ради. Работая, китаец надежно чувствовал наличие книжки именно там, куда легла бы ласковая женская рука – еще одна мысль, вызывавшая у него улыбку. Но пока деньги волновали Чика больше, чем любые девушки. Придет час, и им он уделит внимание – когда капитал возрастет достаточно, чтобы хватило на самую шикарную девочку.

Сейчас Чик крайне нуждался в мексиканцах. Пусть вернутся не все, достаточно даже двоих. Каждый раз, завидев их грузовик, он пускался следом и дважды уверенно и бодро подходил, однако встречал непонимающие, враждебные взгляды. Ласаро слишком боялся мистера Дона и лишь сказал Чику, где обычно бродят мексиканцы, ищущие работу, однако в само то место в центре города китайца отводить не стал. И там никого не оказалось. Всех мексиканцев уже разобрали на стройки и ремонт домов, людей не осталось вовсе. Чику стало обидно, будто от обмана. Он ведь вовсе не жадничает, ему бы только двоих ребят, и расчищали бы они город от старых ненужных деревьев за четыреста баксов в день. А без мексиканцев Чику максимум 120 долларов светит – да, за последние несколько недель он вплотную приблизился к грошовым заработкам Ласаро и компании. Маловато будет!

Нехватка рабочих рук целиком занимала мысли Чика, когда он обнаружил присутствие еще одного ночного постояльца в своем контейнере. В предрассветный час сосед материализовался в лучах лампы: старый, седой, в костюме и галстуке. Руки висят, точно плети, живот провалился и походка утиная. Чик думал: «7 долларов в час», притаившись во тьме и меряя незнакомца взглядом. Даже этот немощный гвеило лучше, чем ничего. Китаец незаметно проследил за стариком, дойдя за ним до синего «доджа неона», новенького, кстати. Сев за руль, семидолларовый тип как-то сразу выдвинул вперед челюсть, прищурил глаза и превратился в типа двадцатидолларового. Съехав с обочины, он уже походил на важную шишку из торговой фирмы: вот он попрощался на пороге собственного дома с женой, погрузился в машину и попылил по дорожке, посыпанной галькой.

На следующее утро Чик сам показался чужаку на глаза. Старик посмотрел сквозь него, будто китайца и не существовало. Изобразив покровительственную улыбку, перенятую у мистера Дона, Чик сделал два шага вперед. Незнакомец вздрогнул, испуганно, протестующе замахал дрожащими руками и кинулся к воротам, сверкая сбитыми до самых подошв каблуками. Перелез через заграждение, глянул назад – по его лицу можно было решить, что за ним гонятся злые духи.

Наблюдая за улепетывающим пристыженным гостем в бедняцких ботинках, Чик почувствовал себя неожиданно и приятно разбогатевшим, точно нашел на дороге серебряный доллар.

Детский сад «Стебелек», стремясь, видимо, отчасти оправдать свое название, тянулся по возможности кверху и помещался сначала на третьем этаже арендуемого здания на Квин-Энн, где также находились пиццерия, тренажерный зал, турфирма и магазин эзотерической литературы. Сменив еще два каких-то помещения, «Стебелек» перекочевал в подвальное помещение унитарной церкви, и комнаты «Кипарисик», «Платанчик», «Башенка», «Горка», а уж тем более «Лучик» не имели никакого отношения к видам из окон, пропускавшим так мало дневного света, что приходилось круглый год день-деньской жечь электрические лампочки мощностью в 150 ватт, съедающие огромное количество энергии.

Том держал Финна за руку, спускаясь в его подземный мир, и точно сделался одним из героев книг, использованных для написания «Немногих». Он стал Кеннетом, совершившим побег из Колдица и пробирающимся в опорный пункт эсэсовцев с фальшивыми документами и знанием немецкого в объеме разговорника. У двери комнаты «Лучик» Том поцеловал Финна, ощущая присутствие Спенсера, пристально глядящего на них из-за игрушечной крепости, и Салли, отметившей появление Тома жеманной улыбочкой и коротким нервным взмахом руки.

– Всего тебе самого-самого на сегодня, Финик.

– Ты можешь меня забрать пораньше? Пожалуйста!

Личико Финна побледнело – ведь и он ступил на вражескую территорию.

Том крепко обнял сына.

– Да, как только у вас закончится обед. Если будет хорошая погода, поедем в зоопарк.

– Обещаешь?

– Чтобы тут же я пропал, если я сейчас соврал. – Он взъерошил мальчику волосы и ушел, оставив сына среди нацистов.

Но еще надлежало явиться в кабинет обер-фюрера. Внутренне собираясь перед беседой (Бет сказала: главное, поблагодарить Мидж за разрешение Финну вернуться), Том специально старался вызвать у себя интерес к листочкам на доске объявлений: благотворительный аукцион, марафон в поддержку борьбы с раком груди, продается плетеная колыбелька с верхом. Ему показалось: ведь до омерзения просто добавить ко всем этим бумажонкам жуткую картинку: невозмутимую физиономию под заголовком, набранным жирным 72-м шрифтом и кричащим «РАЗЫСКИВАЕТСЯ!».

Когда Том показался в дверях, директриса живо перекроила выражение искреннего изумления, состроив гримасу, очень похожую на ее подпись в электронном сообщении, этакое двоеточие-черточка-скобочка.

– Я просто хотел поблагодарить…

– О, мы рады сделать все, что в наших силах. И вы же знаете, мы очень любим Финна. Только вот…

– Его действительно подначили. Насколько я понимаю, ребенок пытался защитить мое доброе имя.

– Мама Спенсера очень расстроена. По вполне понятным причинам.

Наум моментально пришли слова: «А что я испытал, ты, черт подери, не подумала?», но Тому удалось смолчать, и вслух он произнес совсем другое:

– Думаю, она скоро оправится.

– Будем надеяться, с вашим мальчиком сложностей больше не возникнет. – Тон ее не выражал даже притворной надежды. – Финн – очень… очень творческий ребенок.

Том вырвался из директорского кабинета с мыслью, что Бет повела бы беседу совершенно по-другому. Добрался до ведущих на улицу двойных дверей пожарного выхода и столкнулся еще с одним покидающим здание отцом – из тех аккуратных, молодцеватых, коротко стриженных мужчин, которых Том знал в лицо, но никогда не мог отличить друг от друга. Он хотел было придержать дверь открытой, когда мужчина – Скотт, или Брэд, или Тодд – тоже взялся за ручку и сказал:

– Проходите сначала вы.

Приняв это за неуклюжий знак уважения к его возрасту, Том проигнорировал приглашение и не отпустил дверь, ожидая, пока мужчина пройдет.

– Нет, пожалуйста, вы. – Незнакомец повертел руками в воздухе, дескать, давайте, идите-идите.

Том пожал плечами и стал подниматься по лестнице. Лишь переходя улицу, он догадался, что тот наглый мерзавчик хотел, видимо, благополучно выпроводить его с территории детского сада. Уже сев в машину, Том повернулся и заметил нахальный взгляд стоящего на верхних ступеньках «бдительного» гражданина, радеющего за общественный порядок. По дороге домой Том раздваивался между подавленностью и слепой яростью, из-за чего не увидел знак «Уступите дорогу». Ярко-зеленый «рэнджровер» осуждающе просигналил, излишне громко и назойливо.

Дома ждал Чик. И пять деревянных столбов, наверное, чудом спасенных китайцем от окончательной гибели и, судя по виду, когда-то – году приблизительно в 1900-м – бывших частью роскошного деревянного особняка. Грязно-коричневая краска на столбах пузырилась и отставала.

– Как вам, ничего? Неплохо, а?

Рядом с изящными серыми колоннами, которые Чик заклеймил как негодные, толстые неказистые чушки смотрелись просто чудовищно. Если их подогнать под размеры крыльца, они будут выглядеть смехотворно: настоящие борцы сумо, да еще и присевшие на корточки.

Чик погладил массивный деревянный бок.

– Не гнилой! Я починить – новенький будет. Говорить я вам, вы дом свой не узнать, когда ремонт конец.

Том был уверен, что китаец сначала откопал неизвестно где свои столбы, а потом сочинил историю про сгнившие колонны. Но знать – это одно, а спорить – совсем другое.

– Дешево, – заявил Чик. – Для вас брать по выгодная цена.

– Сколько?

– За все я платить… – Он смерил Тома внимательным взглядом. – Сто пятнадцать долларов.

Том ожидал тысячи или даже больше. Сумма оказалась и впрямь ничтожная. Наверное, Чик сорвет немалый куш, получив плату за саму работу, а столбы явно краденые. Тому они никогда и не были особенно нужны, и тем не менее он согласно закивал и по лицу его скользнула слабая улыбка облегчения. Да, да, треклятые деревяшки – страшно выгодное приобретение и достались почти даром.

– Сегодня день у вас счастливый, верно? – засмеялся Чик.

Парадную дверь приходилось держать открытой, чтобы подрядчик мог протянуть внутрь шнуры от своих инструментов. Дом наполнился звуками радио, бензопилы, шлифовального станка и смолистым запахом ели. Опилки вылетали во двор, Чик занес их и наверх, поднимаясь в туалет. Фигура китайца вырисовывалась нечетко: он работал прямо в центре небольшого ярко-желтого смерча. В начале двенадцатого пошел дождь, и опилки, уже лежавшие перед домом густым слоем, свалялись в комки и приобрели грязно-серый оттенок.

Том вышел на улицу и с трупом узнал Чика из-за бровей и усов, посветлевших от древесной пыли. Ею же припорошило и скулы, отчего запавшие глаза китайца словно еще глубже скрылись в глазницах.

Он выключил шлифовальный станок.

– Эй, смотреть-ка сюда.

Две серые колонны уже лежали на земле. Чик припер одну к краю крыльца, затем поднял молоток, занес его над головой и с силой ударил. Колонна расщепилась надвое, словно какая-нибудь палочка, а из трещины взвилось облачко белой пыли.

– Гнилой. А вы думать, я вам мозги дурить.

Том вторично скрепя сердце входил в комнату «Лучик». Поспешно укутывая Финна в пальтишко, он старался держаться как среднестатистический папаша, чей фоторобот никогда не показывали по телевизору и не печатали в газетах. Перед самым выходом к ним подошла Салли и таинственно шепнула: мол, у Финна «день прошел хорошо». Имеет в виду, решил Том, что тяжких телесных повреждений другим детям мой ребенок сегодня не нанес.

Из-за дождя и сырости в зоопарк не поехали и отправились в Тихоокеанский научный центр смотреть силиконовых динозавров. Там, слава богу, было практически безлюдно этим будним вечером. Немногочисленные посетители не обращали на Тома особого внимания, насколько он сам мог судить. Вдали от дома к нему, кажется, вновь благополучно возвращалась безымянность.

Исчезновение Хэйли перестало быть новостью. Нелицеприятная правда, по-видимому, заключалась в том, что у Топольски недоставало денег или там фотогеничности, а потому им не удалось надолго приковать к себе переменчивое внимание СМИ. Живи Хэйли в одном из приозерных особняков и будь ее история чуть больше похожа на громкое убийство Джон Бенет Рэмси [171]171
  Джон Бенет Рэмси – изнасилованная и убитая девочка, расследование гибели которой было прекращено из-за недостатка улик, а также предположительно потому, что причастными к преступлению оказались родители девочки.


[Закрыть], дела обстояли бы совсем по-иному. Но пропажа ребенка из бедненького съемного бунгало, находящегося в районе лагеря жилых автоприцепов, – сюжет, которому не суждено долго оставаться популярным и который быстро оттеснили на второй план десятки новых лиц и происшествий. Насильник с озера Гринлейк, сумасшедший с топором из Лорелхерста, групповое убийство в Такоме, полицейский, застреливший чернокожего водителя без всяких очевидных причин, эксгибиционисты на улице, гибель рейса 261, наконец. Общественность подзабыла Хэйли Топольски, а вместе с ней и Тома Дженвея. Последний раз он общался с Нэйджелом десять дней назад. А вдруг, думал Том, детективу тоже наскучила похищенная девочка и он просто принялся за расследование другого дела?

Финн играл в управляемого робота – тираннозавра реке. Мальчик застыл с лишенным всякого выражения лицом и выпяченной нижней губой; он заставлял чудовище запрокидывать огромную башку и издавать тоскливый, похожий на всхлипывание рев. Том, сидевший на скамейке в центре зала, изобразил комический ужас, но Финн будто ничего не заметил. Динозавр отступил, вопросительно повернул голову, снова рыкнул. На сей раз Том, не улыбнувшись, посмотрел в маленькие, без проблеска ума глазки и попробовал какое-то время не мигать. Наверное, целую нескончаемую минуту тираннозавр оставался без движения, потом Финн двинул рычажок, избавив отца от обиженного, корящего взгляда доисторического зверя.

На столе уже появилась любимая еда Финна, сосиски с пюре, когда в заднюю дверь вошел Чикс таким довольным и лукавым видом, что Том приготовился к известиям о какой-нибудь ужасающей неприятности. Пыль тонкими струйками посыпалась из складок потертой голубой куртки, а глаза китайца внимательно забегали по съестному на тарелках и на плите.

– Ты уже ел?

– Да как сказать. Эй, парень, хочешь, показать тебе что? – Чик полез в один из своих многочисленных карманов и достал живой шевелящийся комочек, завернутый в невероятно запачканное полотенце.

– Это щеночек! Папа, это щеночек! Можно его погладить?

– Ну конечно, – ответил Чик и выпустил собаку.

Финн уже стоял на четвереньках.

– Собачка! Эй, собачка, собачечка! Ой, какой хорошенький! Папа, смотри!

Щенок был коричнево-желтый, крепенький, с чересчур короткими задними лапами и огромными выпученными глазами. В его запутанной родословной наверняка фигурировали каким-то боком и такса, и мопс, но Тому пришли на ум другие предки, включая древесную лягушку, рыжую амбарную крысу и здоровенную свинью.

– Это что же такое? – спросил он.

– Собака это, – авторитетно заявил Чик, поднял щенка, задрал ему хвостик и, повернув, показал Тому. – Девочка. – И снова опустил на пол, откуда послышался тоненький голосок Финна, повторявшего на разные лады свое «собачка, собачка, собачечка».

– У нее и имя есть. Душечка. – Чик обернулся к Тому. – Как в том кино.

– Не понял?

– Ну в том кино. – Китаец качнул бедрами и изобразил, будто играет на гавайской гитаре. – Душечка.

– А, «В джазе только девушки»!

– Точно, то самое кино.

– Ду-у-ушечка? – пропел Финн. – Ду-у-у-ушечка!

У плиты Том, отвернувшись, накладывал пюре и сосисок в третью тарелку. Этот малоприятный сюрприз сильно разозлил его.

– Финн, оставь собаку Чика, вымой руки и садись ужинать.

Сосиски так и подпрыгнули, когда он резко поставил тарелку перед китайцем.

– Душечка – ваша собачка, да?

– Теперь твой собачка, парень.

–  Моя?Она – моя? – Финн широко раскрыл глаза, надул щеки, губки его зашевелились, как две маленькие красные рыбы. Сначала он кинулся обнимать подрядчика, потом – отца. – Душечка! Ой-ой-ой, Душечка! Ты – моясобачка! Папа!

– Да, очень мило со стороны Чика. Чик, сколько я тебе должен?

Лицо Чика начало принимать обиженное выражение, больше всего пугавшее Тома, и он сразу же обмяк:

– Спасибо. Он всегда хотел собаку…

– Я всегдахотел собаку! Душечка! А Душечка докуда вырастет?

Чик вытянул руку над полом на высоте приблизительно роста терьера и стал поднимать, поднимать ее, остановившись лишь тогда, когда уже запросто мог бы опустить ладонь на голову взрослого ирландского волкодава.

– Вот досюда.

– И конечно, у собаки нет ни ошейника никакого, ни поводка?

– В магазине купить, – отрезал Чик, поддевая вилкой вторую сосиску.

– Финн, давай руки мой, еда остывает. С собакой потом будешь играть.

– Ее Душечкой зовут!

– Вот потом с ней и поиграешь!

Щенок закружил по кухне, сосредоточенно обнюхивая пол. Потом внезапно резко остановился, оглядел присутствующих и весь съежился, вытянув шею, а задок отставив. Лобик собаки собрался в складки, глаза чуть ли не вылезали из орбит. Хвостик мелко дрожал. Никто не произносил ни слова. Трагическое представление – Изольда в исполнении слишком усердной дилетантки, думал Том, – она поет свою предсмертную арию, «Liebestod» [172]172
  Смерть от любви ( нем.).


[Закрыть]. Дело дошло до «Ertrinken, versinken, unbewuβt, höchste Lust» [173]173
  Растаять, исчезнуть, все забыть. О, восторг! ( нем.) – Пер. В. Коломийцева.


[Закрыть], и собачонка гордо отошла в сторону, демонстрируя аккуратненькую внушительную кучку, лежавшую на белом линолеуме спиралевидным ископаемым аммонитом.

– Хорошая соба-а-ачка, – сказал Финн и протянул ей сосиску.

– Финн, я тебя прошу, не корми ее со стола.

Но щенок уже торопливо заглатывал сосиску, показывая белые остренькие зубки. Том забыл заказать в «HomeGrocer.com» бумажные полотенца, из-за чего пришлось туалетной бумагой, марая пальцы, убирать нечистоты с пола. Вонь стояла непередаваемая. Том откупорил бутылку красного вина, налил себе полный стакан и выпил его содержимое большими глотками, как пьют лекарство. Потом вспомнил о госте.

– Чик? Ты будешь?

– Конечно, – ответил китаец. К вину он, однако, так и не притронулся.

– А Душечка гавкать умеет?

– Ага, еще как. Хочешь послушать? – Чик повернулся вместе со стулом, сделал грозное лицо и занес над головой кулак. Собачонка сжалась, взвизгнула, чуть отползла назад, прижимаясь брюхом к полу, а потом разразилась таким бешеным тявканьем, точно беднягу заживо потрошили. Она выдавала звуки страшно пронзительные, Том и не знал, что человеческое ухо, оказывается, способно воспринять подобное.

– Видал? Гавкать подходяще! – Чик, ухмыляясь, обратился к Тому: – Сторожевой собака.

– Душечка! Все хорошо. Бедненькая Душечка. Все хорошо, маленькая. Это он так просто. Он пошутил. Ты моя миленькая…

– Где ты ее нашел? – спросил Том, думая между тем, после каких же бед животное подобным образом реагирует на занесенный кулак.

– Сказать же я парню, сообразить ему новая собака.

Щенок и впрямь напоминал смастеренную Чиком вещицу – было в собачонке что-то от находчиво состряпанной буквально из ничего поделки. Тот же отпечаток лежал и на строительных лесах, возведенных китайцем, и на новых колоннах для крыльца.

– Настоящий американский собака! – Подрядчик безудержно расхохотался над собственной шуткой.

– Папа! Можешь подержать Душечку, если хочешь.

Том терпимо относился к кошкам и успел почти полюбить Ходж, а собаки ему никогда не нравились за их необузданность в сочетании с чувствительностью натуры. Он проворно взял щенка на руки, и тот поглядел на него с неожиданным у такого малыша видом усталого цинизма, потом попытался куснуть за палец – не очень сильно, но ощутимо.

– Ай-ай! – Том отдал щенка Финну, звонившему матери, чтобы сообщить потрясающую новость. По обоим номерам срабатывал автоответчик.

– С ней нужно заниматься, – сказал мальчик. Он не пропускал ни одного выпуска «Планеты животных», поэтому премудрости, касающиеся воспитания собак, били из него ключом. – Нам надо купить специальный брелок, знаешь, для дрессировки. И поводок для прогулок. Косточку резиновую. И корм. Нам очень нужен собачий корм, папочка. Пойдем к «Кену», а?

– Что она ест? – спросил Том.

Чик призадумался.

– Сосиска, – последовал ответ.

– Сидеть, Душечка, сидеть! Сидеть! Хорошая собачка! Папа, смотри! Нет, собачка, нельзя!Мы тебе таких косточек принесем!

Поставив локти на колени и уперев подбородок в ладони, улыбающийся Чик смотрел на мальчика и собаку с собственнической, пиквиковской благожелательностью. Глянул на Тома, подмигнул.

– Довольный, как поросенок в луже, а?

Отвинченная от тюбика с горчицей крышечка. Остатки ужина по всему столу. Вот полный стакан Чика, а вот пустой – Тома. Сцена из семейной жизни. Мысль «А ведь мы и есть семья!» поразила Тома. И налицо неотъемлемая составляющая существования семьи – маски на лицах, разговор будто на разных языках. И мимолетность именно такого положения вещей. Семьи сегодня долго не держатся, и эта с минуты на минуту распадется, но эфемерность не делает ее менее реальной, даже наоборот. Каждая семья заводит такую собаку, какую заслуживает, думал Том. Страшненькая Душечка неожиданно точно вписалась в обстановку, будто уже давно тенью шныряла по дому, выжидая момент, чтобы материализоваться.

Том спросил, извлекая никотиновую подушечку из упаковки:

– Где ты сейчас живешь?

– Место есть. Снимать.

– Просто знаешь, если тебе еще нужно где-нибудь…

Щенок зубами ухватил брючину Финна и дергал ее туда-сюда, мотая головой. Время от времени собачонка издавала тонюсенький рык, напоминающий звук маленького двухтактного двигателя на игрушечной модели самолета.

– Нельзя, Душечка, нельзя!

– Уанг-уанг-уанг! – Чик оскалил на Душечку кривые зубы, и она тотчас отпустила штанишки Финна и бегло что-то уанг-уангнула подрядчику по-китайски.

– Мороженое кто-нибудь будет? – поинтересовался Том, надеясь удержать свою внезапно образовавшуюся семью еще хотя бы ненадолго. – Кто за то, чтобы навернуть мороженого?

– Шахматы! – воскликнула Бет.

В Битве за Чикаго наступило затишье, и поздно вечером Бет с Робертом отправились поужинать в «Летучей рыбе». Вовсю гремела музыка, и им приходилось близко склоняться друг к другу, перегибаясь через узкий столик, иначе бы они не смогли разговаривать. Бет ела морского окуня в ананасах и подливку из анчоуса, Роберт – тайские крабовые котлетки с лемонграссовым майонезом. Платила Бет.

– Шахматы?

– Да. Сейчас я играю не очень, но в детстве неплохо умел. – Роберт наморщил нос, как всегда, когда строил из себя скромника. – У, когда я в четвертом классе учился, стал чемпионом штата Мичиган. Почти до национального турнира дошел, да в полуфинале продул тому индусику из Оксфорда, из штата Миссисипи. Радживу. Вообще я тогда был ботаник, но Раджив – тот был просто мега-ботаник! Носил толстенные очки, вот такущие,замотанные пластырем, и вслух болтал сам с собой всю игру. Думаю, стоило Радживу помаячить у меня перед носом часа четыре, чтобы я сразу понял: шахматы – не мое.