Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

– …Я внимательно вчитывался в достаточно протяженный диалог на страницах с четвертой по шестую. Акцент там смещен в одном направлении. У меня не проходило ощущение, что герой по имени Ланс лишен заслуженного внимания со стороны автора, в связи с чем вспомнились слова, однажды слышанные мною от Виктора Содона Притчета, английского новеллиста. Если вы не знакомы с его рассказами, очень советую почитать. Своей заметной приверженностью идеям о свободе воли и изумительным, шаловливым юмором Притчет весьма напоминает русских реалистов. Очень наблюдательный, очень забавный, очень человечный. Попробуйте почитать «Святого», «Тележку» или «Камбервелльскую красотку» – чудесные произведения, сейчас немного забытые, однако о них обязательно вспомнят. Так вот, Притчет сказал…

Должно быть, это произошло… неужели в 1983-м? Том и Сью пришли на вечеринку в темную, набитую битком и страшно прокуренную квартиру в Паддингтоне. В свои восемьдесят с хвостиком сэр Виктор был чрезвычайно бодр, в руке – бокал вина, в зубах – трубка. Зубы – что невероятно – свои, собственные, практически все. Скотт-Райс тоже находился где-то среди гостей. А Притчет, на четверть века старше любого в той комнате, казался моложе и веселее окружавшей его толпы тридцатилетних.

Пыхтя как паровоз трубкой, сэр Виктор говорил:

– Не очень-то я умею «давать рекомендации», но есть одна, которую я иногда даю самому себе, и она, по-моему, довольно полезна. Если придумывается хорошая фраза – что-нибудь, знаете, «умное», – я всегда стараюсь отдать ее самому нелюбимому герою.

Том процитировал Притчета студентам. Хильди Блом застрочила у себя в блокноте, однако остальные взглянули на Тома с легкими снисходительными улыбками, будто подобный совет был чуть ли не азбучной истиной.

– Конечно, Притчет не использует литературоведческих терминов вроде «трактовки персонажа», – сказал Том, – но замечание его блестяще, и если подумать над ним в связи с рассказом Алана…

Том рассказывал и объяснял на автопилоте, мысли витали где-то в другом месте. Говоря о Притчете, он вспомнил Ивлина Во [73]73
  Ивлин Во (1903–1966) – известный английский писатель.


[Закрыть], писавшего после разрыва с первой женой: «Я не знал, что возможно жить, будучи столь несчастным». Том, впрочем, не чувствовал себя несчастным. Скорее был поражен. Бет, с ее неоспоримым талантом делать сюрпризы, выбила почву у него из-под ног, а сила притяжения еще не успела подействовать, и Том парил в воздухе, словно какой-нибудь пухлый, смешной и жизнерадостный ангел в стиле рококо у Тьеполо [74]74
  Джованни Баттиста Тьеполо (1696–1770), итальянский живописец и гравер.


[Закрыть]. Разумеется, вскоре законы физики вступят в силу и Том со свистом устремится вниз. Однако сейчас он чувствовал себя до головокружения легким и невесомым – подобные ощущения испытывает человек счастливый. Похоже на первые две недели, проведенные с Бет в Сиэтле, когда Том прилетел, чтобы дать интервью университету. То же недосыпание. То же нервное возбуждение. То же ощущение, будто видишь мир нечетко, как с похмелья.

Том услышал собственный голос:

– Алан, вот если бы вы могли наделить вашего Ланса умом, достаточным для произнесения той фразы в начале рассказа, которая принадлежит повествователю, – я имею в виду фразу об отце, находящемся где-то над жизнью детей, словно самолет, распыляющий гербициды на молодые посевы пшеницы? Видите, как в этом случае диалог сразу стал бы более глубоким?

Конечно, ничего подобного бы не произошло. С рассказом Алана ничего нельзя было поделать, однако поэкспериментировать с упомянутым принципом стоило.

– Мы всегда хотим забрать наиболее удачные фразы себе или вверить их героям, являющимся выразителями наших взглядов. Вполне естественно для человека. Вот чем мне нравится замечание Притчета: он высказывается в пользу великодушия со стороны писателя. Согласно американскими воззрениям, Виктора Содона Притчета пришлось бы, думаю, назвать «социалистом», хотя сомневаюсь, что этот писатель когда-нибудь себя к ним относил. Однако он действительно верил в необходимость повсеместного распределения словесных благ и конфискации хороших фраз у «имущих» и передачи их «неимущим» героям – вот побуждение, находившееся в основе свойственного ему либерального реализма…

После занятия, возвращаясь под дождем домой, Том глубоко погрузился в прошлое. Та вечеринка проходила в Вестборн-Террас, должно быть, в квартире Грега Гарбисона, тогда еще не расставшегося с Тессой. Том и Сью поехали туда в старой «мини», принадлежавшей Сью, а сэр Виктор там оказался, поскольку его привез Скотт-Райс. Они вместе приехали на такси из Шефердз Буш, где Дэвид брал у Притчета интервью для «Книжного дела». Том помнил, как сэр Виктор смотрел запись собственного интервью, однако не произнес ничего, что запомнилось бы, подобно «рекомендации» касательно диалогов. Надо бы напомнить о той вечеринке Дэвиду, когда тот приедет в Сиэтл.

Воскресным утром Том, Бет и Финн отправились в Беллтаун смотреть квартиру. Ехали на «ауди».

Финну дали монетку в 25 центов и два десятицентовика, чтобы в вестибюле ребенок бросил их в фонтанчик, и разрешили нажать на кнопку одиннадцатого этажа в лифте. Трудно было догадаться, насколько мальчик понимает (и понимает ли вообще) суть происходящего. Главным словом в разговорах с ним стало «в основном», отчего новые установления, наверное, представлялись неустойчивыми и временными – утешительный факт. Мамочка в основном будет жить в квартире, ей ведь нужно находиться поближе к работе; папочка в основном будет жить в доме на Квин-Энн – ему требуется много места, к тому же университет совсем рядом. А у Финна всего, абсолютно всего, станет теперь в два раза больше. И Бет, и Том преподнесли новости так, будто ребенок выиграл в лотерею и жизнь его вот-вот неожиданно станет гораздо насыщеннее, богаче во многих смыслах, и другие дети в «Стебельке» будут ему завидовать.

Бет ободрило то, что сыну, несомненно, понравился фонтанчик в вестибюле.

В лифте она сказала:

– Домой мы будем подниматься на лифте. Разве не здорово?

Квартира представляла собой тесный лабиринт, состоящий из нескольких секций. Застройщик, вероятно, хотел сэкономить на дверях, подумал Том. В глаза сразу бросалось неуловимое сходство между закутками в Клондайк-билдинг и этими комнатками. На паркетном полу в гостиной было свалено полдюжины огромных нераспакованных картонных коробок из «Икеи».

– А, мебель привезли, – объяснила Бет.

Кому-то придется долгие часы возиться с малопонятными схемами сборки, гаечными ключами и крестообразной отверткой. Том опасался: а вдруг именно ему?

– Гляди, Финик, вот буфет, тут завтракать будем.

Из-за магазинных коробок виднелась отодвигающаяся стеклянная дверь в алюминиевой раме, ведущая на крошечный бетонный балкончик с видом на небольшой прямоугольный кусочек бухты Эллиот и на одинаковые дома, ничем не отличающиеся от этого. Том вытянул шею, желая посмотреть, виден ли отсюда дом на Квин-Энн-Хилл, но его определенно скрывало венецианское окно чьей-то угловой квартиры.

Из спальни слышался голос Бет:

– Просто квартирка недостаточно большая, папа здесь не поместится. И кабинет ему очень нужен…

Том вернулся в комнату. Даже когда небо было затянуто жемчужными облаками, квартира оставалась светлой. В солнечный день она будет ослепительной – с таким же успехом можно жить в операционной палате, думал Том, или среди ярко освещенных декораций еженедельного комедийного сериала. Прошел через отделанную кафелем кухню в меньшую из двух спален – к Бет и Финну. Там резко пахло ковром – белоснежным, на весь пол.

– Если твоя кроватка встанет вот здесь, – рассказывала сыну Бет, – по утрам ты сможешь смотреть в окошко. И купим каких-нибудь забавных картинок на стены, да?

– А можно папе тоже приходить?

– Ну конечно, можно, если он сам захочет. – Бет обратилась к Тому через голову Финна: – Понимаешь, почему я так мечтала об отдельной квартире?

Бет улыбалась безмятежно и непринужденно. Том, страдая от душевной боли, понял: в последний раз он видел у жены эту улыбку много месяцев назад.

– Да, квартирка миленькая.

– Светлая, – подсказала Бет, – и вид из окна потрясающий.

Вид? Какой вид?

Том сознавал: он инстинктивно сутулится под низким, давящим потолком. Тесная, стерильная и безликая квартира – скорее жребий, нежели результат выбора.

– Я хотела подыскать большое зеркало для длинной стены в гостиной, – сказала Бет. По лицу ее продолжала блуждать рассеянная улыбка.

В зеркале множатся страхи. Том подумал о свободном и просторном доме на Квин-Энн. Какие же тогда чувства Бет испытывала к собственному мужу, если пренебрегла тем жилищем ради этого?

Внизу, в вестибюле, Финн выпросил еще монеток и бросил их в фонтан.

Когда Том, Бет и Финн выходили, консьерж в униформе сказал:

– Пока, Бет. Хорошего вечера…

Том слегка разозлился: то, как этот человек легко и привычно назвал Бет по имени, сделало ее другую жизнь неприятно реальной. В ванной Том заприметил стаканчик для зубных щеток, фен, а еще помаду и прочую косметику – все уже разложено на полочке «под мрамор»; на кухне – две бутылки неизвестного тонизирующего напитка на травах, одна – пустая. Увиденные предметы поначалу не вызвали у Тома никакого определенного чувства, однако теперь воспоминание о них вызвало неприятное ощущение, раздражающее, словно первое, поверхностное прикосновение сверла бормашины к зубу.

Они снова ехали в машине, и Финн сидел впереди, рядом с водительским креслом. Том спросил:

– К чему все причиндалы из «Икеи»? В доме же полно мебели, ты могла бы взять что-нибудь.

– Я хотела начать с нуля, – ответила Бет.

Наполовину миновали Каунтербэлэнс, а Финн за все время не произнес ни словечка, странно. Наконец мальчик заговорил:

– А знаете что?

– Что, милый?

– Я что-то придумал.

– Что же, Финичек? – спросил Том, подыгрывая сыну, имевшему досадную привычку добиваться, чтобы его допросили по полной форме, а потом сообщить какой-нибудь пустяк.

– Ну…

– Давай-давай, Финик, раскрывай свои секреты.

– Мне квартира правда понравилась, и фонтанчик. Но…

– Но что?

– В квартире помещаются только два человека, значит, нам нужна квартира для трех человек. Мы ведь можем купить такую квартиру, побольше? Пожалуйста!

Том пытался разглядеть в зеркале личико ребенка, но перед глазами мелькала лишь густая копна черных вьющихся волос.

Они стояли на углу улиц Гейлер и Седьмой, когда Финн спросил:

– У вас с мамой развод, да?

Кабинет доктора Юсбио помещался на четырнадцатом этаже центра медицины и стоматологии в отеле «Ферст Хилл».

В приемной, оборудованной под детсадовскую комнату – круглые подушки, мозаики, простые деревянные игрушки, старые калькуляторы и пишущие машинки, – надоедливо играла фоновая музыка в стиле Эры Водолея. На полках стояли обычные детские книги, многие помятые и истрепанные, там же попадались и взрослые названия вроде «Индиго-ребенок» [75]75
  «Индиго-дети» – по известной психологической теории – одаренные дети, способные развиваться самостоятельно, практически без посторонней помощи, и даже изменять окружающий мир.


[Закрыть], «Детские горести», «Семья – это навсегда», «Позитивная дисциплина», «Зачем нам риталин?», «Жизнь биполярного ребенка», «Гетеросексуальные родители и гомосексуальные дети».

Бет прождала уже пятнадцать минут – Финн находился в кабинете у доктора Юсбио. Оказалось, матери не полагается присутствовать во время беседы, запрет этот неприятно поразил Бет, равно как и врач. Она ожидала увидеть даму в годах, с мнением которой нельзя не считаться, но уж никак не маленькую юную блондиночку в ярко-желтом брючном костюме, встретившую нового пациента словами: «Привет! Меня зовут Карен». Карен сразу же, едва ли вообще заметив присутствие Бет, утащила Финна к себе в кабинет. Фоновая музыка явно играла не просто так, а с определенной целью: за всхлипами синтезаторов нипочем не расслышать, что плачет твой собственный ребенок. Атмосфера зловещая, будто помещение доктора Юсбио впитало гнев и горести эмоционально неуравновешенных детей, когда-то уже побывавших здесь.

Бет листала старый номер «Вог». Женщина была слишком взвинчена, поэтому осмысленно разглядывать картинки не получалось; она прислушивалась, пытаясь за музыкой различить какие-нибудь звуки из дальнего конца комнаты. Наручные часы показывали: прошло две минуты.

Финн удобно расположился на большой алой подушке, а рядом женщина-психолог сидела по-турецки на полу и быстро писала в блокноте, на желтых линованных страничках.

– В пентхаусе?– спросила она, строча по бумаге ручкой.

Финна привел в восторг костюм Карен. На жакете – большие вместительные карманы, и еще карманы на штанинах. Здорово, должно быть, думал Финн, иметь столько много карманов, сколько же в них всего влезает!

– И он, значит, совершает гадкие поступки.

– Да, – ответил Финн, – вот ужгадкие так гадкие.

У Карен миленькое личико, окруженное облаком пушистых белых волос. Кажется, она сама совсем утонула в просторном костюме. Руки у нее тоненькие, как у самого Финна, и Карен в принципе больше похожа на чью-нибудь старшую сестру, чем на взрослую тетю.

– Финн, а где мистер Гадкер совершает свои гадкие поступки?

– А… Да везде. Иногда в парках, в Дискавери-парке, например. Там Гадкер много чего гадкого натворил.

– А вместе с кем он все это проделывает?

– С ребятами в основном. Иногда со взрослыми. И кучу гадостей – вместе с Мойрой. Она живет в плавучем домике на озере Юнион. Мойра – ведьма, летает над Сиэтлом на своем пылесосе.

Доктор Юсбио сделала еще несколько записей.

– Знаешь, Финн, скажу по секрету, я до сих пор люблю играть в куклы. Ты куколок любишь?

– Да, наверное.

– Давай мы с тобой никому-никому ничего-ничего не расскажем, и ты вместе со мной поиграешь в куклы, согласен?

– Ладно.

– Здорово! – Она приложила палец к губам. – Куклы у меня здесь, в шкафчике. И – тс-с! – почти никто про них не знает.

На полке и правда длинной вереницей сидели куклы. Карен выбрала куклу-маму, куклу-папу и маленького кукольного мальчика. Потом из шкафчика, полного кукольной мебели, доктор Юсбио достала две кроватки, столик и три стульчика. Помимо прочего, заметил Финн, там имелось несколько кукольных туалетов.

– Вот, Финн, помогай.

Все куклы были полностью одеты. Но когда Финн их раздел, стало ясно: все основные анатомические детали у них соблюдены верно.

5

В воскресенье в десять утра из Ромфорда позвонила мать Тома.

– У Бет и Финна все хорошо, – говорил Том. – Только их сейчас нет дома.

Мать выслала на Рождество подарки для Финна: книжку, мягкую собачку, зимние вещи – больше недели назад.

– Не волнуйся, ма. Зимой почта всегда работает медленнее, чем обычно. Посылка дойдет. Я тебе сообщу, как только мы ее получим.

Каталин Саньи (она так и не сменила фамилию на Дженвей) отвергла предложения Тома и Бет купить ей билет на самолет до Сиэтла, а мнение пожилой женщины о Соединенных Штатах прочно основывалось на фильмах поры ее девичества. Том воображал: вот мать думает об Америке и представляет себе дилижанс, доставляющий через земли апачей [76]76
  Апачи – североамериканские индейцы, проживающие в штатах Аризона, Нью-Мексика, Оклахома.


[Закрыть]пакет со всяким добром из магазина «Маркс энд Спаркс».

« Тамаш», – все повторяла она по телефону. Тамаш.

Тревожный признак. После смерти отца в 1995 году Том помог продать матери илфордский дом и переехать в Ромфорд, на квартиру, помещавшуюся в цокольном этаже; от нее пешком можно дойти до магазинов и за каких-то пять минут доехать автобусом до Джудит и Андраша Нодь – они прибыли в Англию вместе с Саньи, на одном пароме из Гамбурга. В результате переезда Каталин переместилась ровно на семь миль к востоку от прежнего дома, и с тех самых пор движение в восточном направлении не прекращалось. Каждый раз, когда Том говорил с матерью по телефону, казалось, акцент ее стал чуть заметнее, и по-английски она понимает чуть хуже. А теперь Каталин, похоже, окончательно покинула Ромфорд в графстве Эссекс и оказалась где? В Будапеште, в котором познакомилась с отцом Тома? Или в Эгере, городе ее детства? Том уже и не знал, где пребывает мать, понимал только, что по своему почтовому адресу она больше не живет.

Ее акцент был заразителен, и это смущало. В настоящее время Том мог бы сказать слов пятьдесят по-венгерски, наверное, только под дулом пистолета, и вообще никогда не совершал ритуальной поездки на родину, однако теперь все-таки чувствовал, как подхватывает ритм и интонации материнского странного, диковинного акцента. «Ну, удачно тебе сходить к глазному, ма, – сказал Том напоследок, – целую, люблю». Вот он положил трубку, и в воздухе повисло: «гьлязному… льюблю». Вроде и нет тут ничего страшного. Мать все равно не заметила бы. Не догадалась же она о семейных неприятностях сына, тем более что новостью этой он вовсе не собирался делиться ни сейчас, ни потом.

Том взял «Школу доктора Уортла». Ему нравился Троллоп, и не в последнюю очередь потому, что, Побродив среди его книг, выставленных у букиниста, можно было отыскать романы, не уступавшие «Школе доктора Уортла» и тоже написанные недели за три, с яростной сосредоточенностью и концентрацией небывалой силы. Том вкладывал больше смысла, чем, вероятно, сам Троллоп, в сцены, где действовали английский священник и «сочинитель», а также американка (по закону – не совсем его жена). В короткие мрачные зимние дни время для Тома тянулось медленно. Университетский семестр подходил к концу. Особого желания писать не ощущалось. Развеяться лучше всего помогал Троллоп, и Том выстроил на полке «Макдермотов из Балликлорана», «Аяльского ангела», «Леди Анну» и «Линду Трессел», намереваясь взяться за них, разделавшись с доктором Уортлом и двоеженцами.

На небольшом фургончике, подъехавшем к дому за мебелью для Бет, сбоку значилось: «ГОЛОДАЮЩИЕ СТУДЕНТЫ», хотя двое перевозчиков явно не были ни студентами, ни голодающими. Они почти ничего не взяли. Как-то сразу бросалось в глаза отсутствие хомячков, переехавших в Беллтаун. Домашние палочники и золотая рыбка Орландо остались на Квин-Энн. Куда бы Том ни глянул, всюду стояли и лежали вещи, принадлежавшие скорее Бет, нежели ему, отчего усиливалась подсознательная уверенность: жена ушла не насовсем, а просто поехала в гости или решила отдохнуть от всего, временно перебазировавшись в беллтаунскую квартиру, похожую на гостиничный номер.

В то же время, забирая Финна из детского сада или наполняя продуктами тележку в супермаркете «У Кена», Том чувствовал – он стал заметнее. Судя по взглядам всех этих мам, было ясно: они знают. Хотя что именно знают или думают, что знают, – на сей счет Том предпочитал не задумываться. Увидев мать Эми вдалеке, между продуктовыми рядами, он втянул голову в плечи и сделал вид, будто разбирает мелкие буковки на упаковках лапши с куриным вкусом.

Том укрылся в доме вместе с книгами. В первый одинокий вечер ему пришло в голову: можно ведь кому-нибудь позвонить и вместе сходить поужинать или выпить. Однако, пролистав записную книжку с адресами, он обнаружил: звонить в принципе некому. У них с Бет имелось два списка – его коллеги ее – для маленьких домашних вечеринок. Люди, регулярно приглашавшиеся на суаре Бет и Тома, считались, удобства ради, их «друзьями»; на самом деле они оставались не более чем просто сослуживцами, или же родителями чад одного возраста с Финном, или соседями, общность которых вряд ли распространяется дальше одинаковых почтовых индексов.

Наиболее близко Том сошелся здесь с одним англичанином, Яном Тэтчеллом. Любитель выпить, лет шестидесяти, тощий, в неизменной хлопчатобумажной рубашке, Ян был марксист и последователь Е.П. Томпсона и Эрика Хобсбаума [77]77
  Е.П. Томпсон (1924–1993) – британский историк-марксист, занимался политическим исследованием рабочего класса; Эрик Хобсбаум (род в 1917 г.) – британский историк.


[Закрыть]; с начала семидесятых сотрудничал на кафедре истории в Вашингтонском университете, однако безмятежное отсутствие честолюбивых устремлений и провал попытки закончить великую книгу о чартизме не пустили его дальше звания адъюнкт-профессора [78]78
  Адъюнкт-профессор – ученое звание в американских университетах, выше, чем звание доцента, но ниже профессорского.


[Закрыть]. Тома забавляли перепалки Яна с женой Сарой, продолжавшиеся обычно далеко за полночь у них на кухне, выдержанной в фермерском стиле и заставленной трехлитровыми бутылями самодельной выпивки. Бет, впрочем, заклеймила Тэтчеллов «неразлучными старыми перечницами», хотя далеко не сразу.

Дойдя до фамилий на букву «Т», Том уже почти начал набирать номер Яна, но потом передумал. Их встречи с Яном проходили в оживленных спорах о Шелли, Томасе Гуде [79]79
  Томас Гуд (1799–1845) – английский поэт.


[Закрыть], Харди, Гиссинге, «Филантропах в рваных штанах» [80]80
  «Филантропы в рваных штанах» – название романа английского писателя-социалиста Р. Трессела. Роман признан классикой соцреализма.


[Закрыть], Дике Френсисе, Тони Блэре, однако разговор о семейных делах не заходил ни разу. Ближе всего приятели подошли к обсуждению интимной сферы, когда Ян признался, что у него было подозрение на рак предстательной железы и паника.

Как обрывок птичьей трели в театре четче обозначает тишину, так и присутствие Яна на горизонте подчеркивало одиночество Тома. Если не с Яном общаться, то, выходит, больше и не с кем. Том подумал: такое положение дел надо бы изменить.

Он пробовал учиться спокойствию у сына, который, казалось, легко и невозмутимо принимал новый порядок жизни, осыпая отца жуткими каламбурами и рифмованными шутками.

– Мишка-панда в бар зашел… Ой!

– О нет, – стонал Том.

– Почему цыплятки перешли площадку?

– Не знаю я, и знать не…

– Чтобы попасть на другую сторону!

Однако Финн теперь называл Бет «моя мама», будто все время представлял ее Тому, словно какую-нибудь незнакомку. Сначала Том истолковал это как тонкую дипломатию, потом предположил: ребенок, видимо, просто заявляет о своем праве на то, что ему законно принадлежит: моя мама, мой папа, пытаясь вновь соединить распадающуюся семью. В остальном же, во всяком случае внешне, Финн, курсировавший между Беллтауном и Квин-Энн, был весел и полон энергии. Мальчик с мишкой в рюкзачке походил на маленького пассажира общественного транспорта, обладателя сезонного билета.

Без Финна Том ощущал себя затерянным в дикой, пустынной местности. Вечер за вечером приходилось с трудом прокладывать тропинку от одного часа к следующему. Раньше они с Бет смотрели передачи вроде шоу «Риск!», и Том, дурачась, выкрикивал: «Что такое Чили?» или «Чем занимается маникюрша?» – подражая манере ведущего, встречавшего каждый ответ игрока очередным вопросом. Клоунада, теперь представляющаяся идиотской, надуманной. Том без улыбки, даже сердито посмотрел на экран – показывали очередной эпизод «Сайнфельда» [81]81
  «Сайнфельд» – шоу американского комика Джерри Сайнфельда, популярное в 1990-е годы.


[Закрыть], и когда пошел первый блок рекламы, переключил канал. Пи-би-эс был не лучше, чем «NYPD-Блю», там гнали «Величайшие хиты Элтона Джона» и повторяли «Угождают ли вам?» [82]82
  Английский юмористический сериал 1970-х годов.


[Закрыть]двадцатипятилетней давности. Том подумал: уж лучше пусть правительство финансирует, хотя бы незначительно, парики Элтона Джона или побитых молью коллег Джона Инмана [83]83
  Джон Инман – британский комедийный актер.


[Закрыть], а не вкладывает деньги в ядерные боеголовки.

Хотя Том время от времени покупал книги через «Библиофайнд» или «Амазон» и торговался на сайте «НайдиДом», он никогда не проводил много времени в Интернете. Теперь же каждую ночь мышка проезжала по коврику целые километры. Том распечатывал кроссворды из «Гардиан» и «Таймс», потом уходил на кухню и пытался додуматься, что бы это могло быть – «Ужасная ошибка в прошлом (9)». В десять утра поднимался со стаканом вина в кабинет, через Интернет подключался к Би-би-си и слушал новости уже следующего дня в эфире программы «Сегодня» с Джоном Хамфрисом и Сью Макгрегор. В одиннадцать спускался вниз, в Соединенные Штаты – к местным новостям по Седьмому каналу. Никогда раньше не был Том до такой степени в курсе всевозможных ежедневных мелочей: начиная от красного амазонского попугая из округа Дарем, спасшего семью из шести человек от смерти в огне, закричав «На помощь!» (причем сама птица сгорела), и заканчивая Кеном Гриффи-младшим, знаменитым центральным принимающим бейсбольной команды «Сиэтл Маринерс», который категорически отказывался быть проданным в «Нью-Йорк Мете» и готовился заключить контракт только с «Цинциннати Редс».

Около полуночи Том снова поднимался на второй этаж, чтобы по возможности выспаться, растянувшись по диагонали на громадной кровати и постоянно приходя в сознание от осязаемого, холодом пронизывающего отсутствия Бет. Специально для периодов неурочного бодрствования он сложил на прикроватной тумбочке стопку развлекательной литературы: «Увеселения веселого Веселейтерса», избранные рассказы Саки [84]84
  Саки – псевдоним шотландского писателя Гектора Хьюго Манро (1870–1916), автора юмористических произведений.


[Закрыть], «Отложенное дело и другие рассказы» [85]85
  Имеются в виду рассказы И. Во.


[Закрыть], «Этот неподражаемый Дживс!» [86]86
  «Этот неподражаемый Дживс!» – одна из книг о Дживсе и Вустере П.Г. Вудхауса (1881–1975).


[Закрыть]. Вздрагивая и резко выпадая из сна, Том хватал первую попавшуюся книгу – в три, в четыре утра очень важно не допустить ни единой минуты опасного самокопания.

Том вернулся домой, проведя последнее за семестр занятие, и, видимо, тогда его внутренний контроль несколько ослаб, поскольку в тот день он сделал самое досадное открытие.

Стояла необычайно ясная для декабря погода. Холодный сухой ветер дул со стороны Аляски, и из окна аудитории Том любовался видом горы Рейнир, отстоящей всего на пятьдесят миль, ее склонами в ослепительных снегах с густо-малиновыми тенями. Дома, на Десятой авеню, солнечные лучи нещадно высвечивали облупившуюся зеленую краску, покрывавшую крыльцо, и дырявые – в тех местах, где прогнила древесина – доски. Том напомнил себе: как-нибудь после рождественских каникул надо будет возобновить охоту на строителя-подрядчика, хотя она, по всей вероятности, вновь окажется бесплодной.

Тома внезапно поразили царившие вокруг темнота, грязь и беспорядок: старая, купленная на распродаже домашних вещей мебель, обивку которой сильно изодрала Ходж – кошка, попавшая под машину в четвертый день рождения Финна; сломанный велосипед Бет, разбросанные газеты и журналы. На ковре валялись сухие листья и труха от бумажных упаковок для книг, на истерзанном диване – клетчатая пижама Финна. В южное окно, выглядевшее так, словно его намазали жиром, тщетно пыталось заглянуть низкое зимнее солнце. Жилище в точности напоминало – вот оно, открытие, сделанное Томом – дом № 127 по Лейдисмит-роуд.

127, Лейдисмит-роуд, Илфорд, Эссекс, Англия, Великобритания, Европа, Земля, Вселенная, Космос.

Том в ужасе осознавал, как родительский дом находит новое воплощение в стенах его собственного. Два дома всегда казались ему абсолютными противоположностями: систола и диастола, восток и запад, инь и ян, но теперь стало понятно: тот и другой – это, в сущности, одно и то же.

Приехав в Англию ни с чем, семейство Саньи активно запасалось всем подряд. Задолго до переезда на Лейдисмит-роуд они набили квартирку, находящуюся в собственности муниципалитета, фольгой, веревочками, старыми газетами, картоном. Каждая пустая баночка из-под джема промывалась, высушивалась и убиралась на полку в ожидании того дня, когда банки от джема станут на вес золота. В 1959 году, после того как отец Тома, бывший учитель математики из Будапешта, получил работу в бухгалтерии «Раунтриз», кондитерской фабрики, и Гарольд Макмиллан [87]87
  Гарольд Макмиллан (1894–1986), премьер-министр Великобритании и лидер Консервативной партии в 1957–1963 гг.


[Закрыть]со своим лозунгом «Так хорошо вам еще никогда не было» победил на выборах, Дженвей (теперь их фамилия звучала так) приобрели собственный дом под двадцатипятилетний залог.

И впервые прозвучали скорбные слова «Нащ Дольг». В возрасте семи лет услышал Том имя гневного и сурового бога, явившегося, дабы с неусыпной бдительностью царить над семьей Дженвеев. Нащ Дольг отвечал на все важные вопросы: почему мы не можем купить машину? Почему не можем поехать на берег моря? Почему я должен ходить в школу в старых брюках? Преданное служение богу по имени Нащ Дольг не отдало Дженвеям во владение узкий, с каменной штукатуркой и фонарями на фасаде пыльный и грязный замок, соединенный с соседним строением общей стеной, а лишь обеспечило условное проживание в нем, на Лейдисмит-роуд. Во всех жилищах, подобных этому, царила бедность; зимой камины, топившиеся углем, никак не могли нагреть гостиные, скрытые за одинаковыми аккуратными занавесочками. Но зато в сильные туманы, какие иногда еще опускались на предместья Лондона, не нашлось бы места лучше Лейдисмит-роуд: тогда уютно освещенные домики превращались в настоящие убежища от мглы, пропитанной фабричным дымом.

Однако дом № 127 отличался от остальных, убожество его было иного рода. Он представлял собой – как уже будучи подростком догадался Том – уголок Восточной Европы, затерявшийся в пригородных районах Эссекса. Попадая туда через парадный вход, человек будто миновал суровых таможенников и по запаху вареной капусты в коридоре понимал, что находится на пороге новой экономической системы, новой философии и политической жизни. Саньи бежали от коммунизма, однако их обиталище сверхъестественным образом напоминало какой-то обветшалый спутник советского режима. Кучи ценного хлама, штопаная-перештопанная одежда, боязнь тратить деньги – а вдруг нагрянет неведомая катастрофа, – все это очень отдалило Саньи от соседей-англичан, которые по-разному именовали новых жильцов: то венграми, то русскими, то чехами, то поляками, то румынами. Одно знали точно: их дом как был, так и остался по другую сторону Железного Занавеса.

В то же время Саньи сделались неплохими в своем роде капиталистами. Умерший в 1997 году отец Тома оставил более миллиона фунтов, в том числе кредит в 100 000 фунтов на обучение Финна и 50 000 – Тому, который должен был стать окончательным наследником имущества Дженвеев при условии, что его смерть не наступит раньше смерти матери. В противном случае все отходило к Финну. Необходимость распоряжаться такой уймой денег внушала Каталин постоянный ужас; можно подумать, она запросто могла спустить несколько миллионов фунтов и из последних сил сдерживала себя. Том представлял, как мать, воспользовавшись кредитной картой, опустошает магазин «Хэрродз», и эта неправдоподобная картина почему-то радовала его. Когда Том предположил: не поразвлечься ли ей, отправившись в круиз по Средиземному морю, она была потрясена. «Я? Окончательно с ума сойти? Тамаш!»

Дом на Лейдисмит-роуд продали за 278 000 фунтов, а квартира в Ромфорде стоила 162 500. Том вместе с матерью произвел подсчеты, напирая на то, что двухнедельный круиз вряд ли обойдется дороже 4000 фунтов или около того. «Нет, не могу. Мне будьет думать – я так транжирью».

И вот Каталин тратила свое состояние на вареную треску в белом соусе, на приобретение проездных, полагавшихся людям пожилого возраста, а еще каждую неделю покупала бутылку ликера «Харвейз Бристол», ставшего ее единственной данью красивой жизни.

Том с пижамой Финна в руках стоял в гостиной и прямо перед собой видел мать в цветастом халате, посреди гостиной дома на Лейдисмит-роуд. 1962 год. Растрепанные черные волосы Каталин Дженвей убраны наверх, контур губ чуть намечен помадой, так что они изогнуты наподобие купидонова лука. Тогда ей было года тридцать четыре, на двенадцать лет меньше, чем Тому сейчас, но быстро появляющаяся в минуты тревог сеточка морщинок у глаз и сдвинутые брови преждевременно старили ее. Коричневый резиновый шланг пылесоса змеиными кольцами свернулся у ног женщины, и все же следы уборки в доме едва были заметны.

Пристыженный, Том тоже вытащил из-под лестницы пылесос и пошел с ним по пустым комнатам, пытаясь всосать мрак и запустение собственного жилища. Просовывая специальную насадку как можно дальше под изодранный кошкой диван, Том с трудом понимал, где же он: в Илфорде или в Сиэтле.