Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

На глазах у мексиканцев мистер Дон сидит, а он стоит, это плохо, к тому же Чик вынужден задирать голову, а мистер Дон смотрит сверху вниз.

– На деревьях получается неплохой навар. Очень за тебя рад и счастлив. Держи. – Из нагрудного кармана Дон вынул две небольшие сигары и протянул одну в окошко кабины.

Чик терпеть не мог курить, но решил: если подымить сигарой вместе с мистером Доном, как босс с боссом, это наверняка произведет впечатление на мексиканцев. Поэтому китаец наклонился над огоньком протянутой ему зажигалки, осторожно затянулся. От зажигалки несло керосином, дым имел неприятный привкус вишни.

Выпустив из ноздрей тонкие струйки, мистер Дон сказал:

– Мне тебя не хватало.

– Быть занят.

– Я уж беспокоиться начал. Ну, знаешь, – где ты да что ты.

Чик подавил кашель.

– Быть в порядке.

– Да, вижу-вижу. – Дон кивнул на черный пикап. – Неплохо ты тут поработал. Стараешься, приятель. Это мне очень нравится.

Выпрямившись во весь рост, Чик видел собаку мистера Дона, свернувшуюся клубком и спящую на переднем сиденье. Издали кажется, будто туда положили просмоленный канат.

– Скотти! – позвал Чик, стараясь отвлечь внимание от собственной персоны.

– Над английским своим потрудился. Теперь вот тебя слушаю – настоящий американец. Да ты и с виду – чистый янки!

Чик ухмыльнулся и поковырял ботинком землю.

– Заниматься по ночам. Кучу книжек читать.

А что, может же он рассказать «Кот в шляпе возвращается» [143]143
  Детская книга Т.С. Гейзела.


[Закрыть], слово в слово.

 
И какое уж тут веселье,
И какая уж тут игра,
И какие уж тут забавы,
Когда работать пора.
 

– Чтение – прекрасная штука. А не пойти ли тебе учиться? Колледж окончишь, получишь профессию? Мозгов у тебя достанет. Ты в местный колледж записаться не думал?

– Нет, мистер Дон.

– А надо бы. Парень вроде тебя может, черт возьми, сделаться кем угодно! Выучишься как следует, а там, готов поспорить, и Эм-би-эй получить будет раз плюнуть.

– Посмотрим.

– Послушайся меня – сослужишь самому себе хорошую службу. Вот оно как. Одно только меня беспокит, Чик, и это к тебе имеет отношение.

– Что, мистер Дон?

– Ты упер моих мексиканцев.

Лицо его лишилось всякого выражения, сигара полетела в траву.

– Они кончать на вас работа. Кончен, баста. Я новый работа нашел для мексиканец.

– Ну, скажем, ты одолжил ребят на время, пока я их никак не мог использовать. А теперь парни мне снова понадобились. Эй, Эрнесто! Позови-ка сюда Ласаро.

– Им со мной нравится дело иметь.

Условия мистера Дона известны: 8.50 в час, притом за собачью работу. Чик платит 9.50, и работенка ничего себе – не с асбестом и прочей дрянью париться. И даже если б он платил одиннадцать баксов, все равно не остался бы внакладе.

Ласаро в желтой каске и наушниках вышел на тротуар, волоча ноги по земле и улыбаясь своей обычной бесцветной, извиняющейся улыбкой. Мексиканец пожал плечами, глянул сначала на Чика, потом на мистера Дона. Тот быстро залопотал по-испански. Чик внимательно следил за Ласаро, чтобы догадаться, о чем идет разговор. «Si, – отвечал Ласаро, сдвигая наушники, – о’кей… si… si… si…» Он то и дело искоса посматривал на Чика. Мистер Дон будто рассказывал длинную бессвязную историю, а Ласаро слушал, как послушный ребенок. Собственное неучастие в происходящем злило Чика, однако еще больше его доняла покорность Ласаро, кивки, опущенные плечи.

Чик подумал: «Двенадцать доллар в час».

Мистер Дон повернулся к нему и перешел на английский.

– Рад был встрече. Свидимся, когда свидимся.

Уже отъезжая, он крикнул:

– И не забудь про колледж!

– Что он говорить?

Ласаро упорно отводил глаза.

– Сказать, мы идти к нему в восемь утра, если нет – он связаться со свой друг из Иммиграционная.

– Слушай, Дон вас надувать. Этот тип плохое проворачивать. С асбест возиться. Не пойдет он в Иммиграционная, ни за что.

– Дон знать, где мы жить – на Гринвуд.

– Он вам врать с три короба, запугать хочет.

– Не нам, не мы. – Ласаро уставился в землю, будто там-то и была сокрыта тайна. – Это из-за твоих с ним проблем.

– Я предлагать сделка. Тринадцать доллар. Я платить тринадцать доллар в час. – Чик протянул руку и изобразил деловую улыбку, как у боссов из рекламных роликов. – Я гарантировать.

Ласаро продолжал держать руки в карманах джинсов. Он покачал головой.

– Он делать, что обещать, тот человек.

Распилили оставшуюся часть дерева; бензопилой орудовал Ласаро. К тому времени, когда два грузовика были доверху нагружены бревнами, сумерки сгустились и похолодало, в окнах начал зажигаться свет. Рабочие оставили ветки и сучки лежать у дома, в толстом слое опилок, похожих на грязный снег. Вышла старушка, и Чик сразу предупредил любые жалобы, легкомысленно махнув рукой на мусор. «Немножко нападало», – объяснил он, взявшись за ветку поменьше, как будто собирался ее оттащить. Но, получив пять сотен на руки, Чик тут же бросил ветку и направился к пикапу.

Грузовики ехали друг за другом к горе Рейнир, на склад древесины. Ласаро сидел рядом с китайцем. На Мерсер попали в пробку, обычную для часа пик. Чик сказал:

– В общем, ты и Эрнесто, вы – с ним. Хесус, и Дэни, и Виктор, и Сандро – со мной.

– Он говорить, все с ним.

– С ума ты сходить. От такой работы подохнешь. А оплата у Дона – дерьмо.

Ласаро совсем ссутулился, помрачнел, уперев в колени большие руки, покрытые ссадинами.

– Извини, Чик.

– Почему ты извиняться?

Ласаро вздохнул.

– Я не только о себе заботиться. Жена у меня. Ребенок.

– Эй, – Чик хихикнул, наклонился к Ласаро и похлопал мексиканца по колену, – у каждого свои недостатки!

– Когда же пала придет?

– Скоро.

Прижавшись лицом к стеклу, Финн смотрел в темноту, на снег. Крошечные редкие снежинки носились туда-сюда, как рыбки в банке. А попадались и такие, которые, казалось, падают снизу вверх, будто небо тянуло их обратно, к себе. Коснувшись перил балкона, они тут же превращались в обыкновенные скучные капли дождя. Зажмурив глаза, Финн изо всех сил пожелал, чтоб все на свете стало по-другому. Хлопья снега растут, становятся крупными, пушистыми, за окном уже не черно, а белым-бело, город заметает, сугробы ложатся, машины превращаются в причудливые снежные горы. Детский сад закрывается. Можно выстроить снеговика прямо на дороге, а еще налепить маленьких ангелочков. По улицам бегают одни ребятишки, они сражаются в снежки, катаются на санках, а под ногами мягко похрустывает снег. Это будет совсем скоро…

– Кажется, ложится.

– Не думаю, малыш. Недостаточно холодно, он не ляжет.

– Ляжет-ляжет. Ляжет ночью. Завтра мы проснемся утром и увидим столько снега!

– В прогнозе погоды не обещали.

– Ну откуда ты знаешь?.. Ты же точно не знаешь!

– Да, точно не знаю, конечно. Просто не хочется, чтобы ты надеялся сейчас, а наутро бы разочаровался.

Мама подошла к окну.

– Да эту слякоть и крупой-то не назовешь.

– Это снег.

Финн почувствовал, как она гладит его по голове. Только бы ее убедить, вот тогда точно насыплет много снега.

– Ну смотри, видишь, видишь – снег!

Мальчик услышал собственный голос, хнычущий, неуверенный. Теперь Финн словно глядел в окно мамиными глазами и видел то, что видела мама: крошечные серенькие льдинки быстро тают, сменяясь каплями дождя. Так несправедливо! Мама все портит. Если б не она, наверняка был бы нормальный снег.

Домофон пропел: «динь-дон!», и Финн кинулся через всю комнату отвечать. «Папочка?» Любой человеческий голос звучал из отверстий трубки гулко, будто говорил инопланетянин, и папино густое, чуть хрипловатое «Финик!» раздалось почти как с Марса или даже с Юпитера. Мальчик нажал кнопку и выскочил из квартиры встретить отца у лифта.

Финн вжался в стену – пусть папа его не сразу заметит – и стал прислушиваться к шуму и поскрипыванию, доносившимся со стороны лифта. Этажом ниже засмеялись, но то был не папин смех. С этими лифтами никогда не знаешь, кто приедет сию минуту, так что надо готовиться к сюрпризам.

Когда Том вышел на лестничную площадку, он, казалось, засомневался, куда же ему.

– Вот он я! – закричал Финн, подскакивая не хуже щенка, ловящего мячик.

Отец крепко прижал сына к себе, поцеловал его, царапнув небритой щекой. Финн проворно выскользнул из объятий и вытер губы тыльной стороной ладошки. Запах не тот, совсем чужой запах. И дышит папа тяжело, натужно, а каждый вздох – почему-то подумалось мальчику – отдает горелым беконом, кошачьей мочой, засохшими цветами.

– Ой, Финн, я соскучился!

– И я тоже, – торопливо прошептал Финн.

Ребенок неотрывно смотрел на отцовские губы, которые всегда казались пухлее, чем у остальных взрослых, но сейчас выглядели особенно толстыми. Их испещряли сотни и тысячи крошечных коротеньких линий, лежащих крест-накрест – похожая морщинистая кожица у гигантских слизняков, живущих в банке с крышкой в комнате «Лучик». Не хочется эти губы целовать. Финн в страхе зарылся лицом в длинное промокшее пальто, почувствовал на своих плечиках папины руки, они еще крепче обняли мальчика. Однако ощущение, что рядом совсем чужой человек, упорно не проходило. И одежда у отца тоже пропахла кислым, стариковским запахом. С папой творилось странное, Финн не мог понять, в чем дело, но ему вдруг захотелось снова в квартиру, к маме.

Прошли в комнату. Мальчик напряженно вслушивался, притворяясь, будто во все глаза наблюдает за снежинками.

– Выглядишь лучше, чем я ожидала, – сказала мама. – Хоть щеки слегка порозовели. Как оно там?

– А ты как думаешь? – Папа отвечал сердито. Он опустился на диван, не снимая своего черного пальто. – Конечно, есть тут определенная завлекательность. Не знаю даже, с чем сравнить. Нечто среднее между удалением зуба мудрости и бесплатной путевкой на выходные в Грозный или Косово.

– Но теперь подозрения сняты?

– Трудно сказать. В общем, большую часть времени мне кажется, что да – пока не нападет жуткая паранойя.

– Ву-у завэ вю-улё жан-дарм анкор? [144]144
  Искаж. франц.Vous avez vu le gendarme encore? – Виделись ли вы с полицейским еще раз?


[Закрыть]

Финн терпеть не мог, когда мама говорила по-французски.

– Да. Пару дней назад. Он в принципе мне нравится. Парень стоящий. Вот только утверждает, что сценарии пописывает, и у меня ужасное предчувствие: наверное, предстоит с его творениями ознакомиться.

– Э лянфан? Ля петит фийет? [145]145
  Искаж. франц.Et l’enfant? La petite fillette? – А ребенок? Маленькая девочка?


[Закрыть]

– Глухо. Диспарю сан трас. [146]146
  Искаж. франц.Disparu sans trace. – Исчезла без следа.


[Закрыть]

– Ты представляешь, что ее родители сейчас переживают?

Финн увидел: папа покосился на него и тут же отвел глаза.

– Представляю.

Они говорят плохое, и голоса у них особенные. Финн маме с папой мешает. Ребенок точно не знал, что это – развод, но думал: у родителей сейчас самый развод. Происходит опасное, они что-то скрывают, еще немного, и будут кричать, ругаться, даже драться, а Финну придется прятаться.

Потом вроде стало более-менее. Мама заказала по телефону пиццу, вздохнула – вино есть, только ему уже несколько недель, а другого нет – и все равно достала бутылку из холодильника. Папа вино попробовал, сказал – чистый уксус, – но тем не менее выпил. Финн взглянул в окно и не увидел ни единой белой точечки в сплошном потоке дождя.

– Не будет сегодня снега, Финик. Температура повышается, теплеет. Идет Ананасный циклон.

– А что такое Ананасный циклон?

– Это горячий влажный ветер, который дует сюда с самых Гавайских островов – там растут ананасы. Он приносит тепло и сильные дожди.

– Хочу Снежный Экспресс.

– Да, тогда тебе нужен холодный северо-западный ветер он дует через океан, со стороны России и Аляски. Холод с севера придет, ветер снег нам принесет…

– И Воробушек тогда – вот беда – отморозит себе зад и не сможет какать он ну совсем, ни потом, никогда – вот беда! [147]147
  Том говорит начало известной детской песенки, Финн договаривает ее продолжение – правда, измененное.


[Закрыть]

– Финн! Откуда ты это взял?

– В садике один мальчик рассказал. Вот беда – отморозит себе зад…

– Все, все, одного раза предостаточно.

Они сели есть пиццу, и папа стал расспрашивать о разной скучище: про «Стебелек», да чем Финн там занимался. Разве интересно о таком разговаривать? И вообще Финн почти все позабыл, тем более это уже прошло. Но папа наседал и наседал на него, можно подумать, каждую ерундовую мелочь запоминать надо. Да если б даже Финн и мог запомнить, он бы не стал. «Не знаю», – отвечал мальчик, или: «Было хорошо». Ему стало намного легче и спокойнее, когда мама по-французски завела речь о «Саммамишском ляффер» [148]148
  Искаж. франц.l’affaire – дело.


[Закрыть].

– Не думаю, – говорил папа. – Невелик был прыжок в известность. Тот портрет появился на экране от силы секунд на десять.

– О чем вы разговариваете?

– Да так, просто, Финик. Видел вот недавно дурацкую картинку по телику.

Чуть позже, когда отец пошел в туалет, мальчик прошептал:

– От папы так странно пахнет.

– Знаю. Он опять курил свои противные сигареты.

– Он, значит, умрет? Бабушка Спенсера умерла. От сигарет умерла. Она выкурила пятьдесят сигарет сразу, в один день.

– Не волнуйся, Финик, папа перестанет курить. Мы его попросим.

Папа вернулся, и Финн сказал:

– Тебе надо перестать курить сигареты, иначе ты умрешь.

Папа посмотрел не на Финна, а на маму.

– Что такое? Материнский механизм пропаганды в действии?

– Он на эту тему заговорил, не я.

Родители уставились друг на друга. Папу с мамой разделял стол. Финн слышал их дыхание. Если сейчас кто-нибудь произнесет хоть слово, подумал мальчик, что-то очень-очень нехорошее случится. Он ждал, переводя взгляд с отца на мать, с матери на отца. Наконец папа протянул Финну руку, сказал:

– Ты прав. Курить очень глупо. Я больше не буду.

Мальчик, однако, сомневался, верить – не верить. Очень было похоже, что все сказано отцом просто так, лишь бы Финн отвязался.

– Мой друг Спенсер… ну, бабушка его, она умерла. У нее легкие почернели и скукожились, а потом ее положили в больницу, и она умерла. Им пришлось бабушку сжечь! И к ним еще гости пришли, и Спенсеру галстук надели.

– Очень печальные события, – проговорила мама.

– А вот и нет, никто и не грустил. – Финн попытался припомнить рассказы Спенсера. – Они, кажется, веселились.

– Наверное, бабушка Спенсера сейчас на небесах.

– Нет, нет! Она в урне. Ее в урну положили, а урну закопали в землю. Уже потом, когда бабушку сожгли, и ничего от нее не осталось, один пепел беленький. Она в урну чуть не поместилась, то есть еле-еле поместилась.

– Ужасно интересно, Финик.

– Все равно она очень старенькая была. Можно, я мороженое уже буду есть?

Наступило время сна, с Финном остался папа, и, не успел мальчик вылезти из ванной, как началась новая история про мистера Гадкера. По своему обыкновению, мистер Гадкер почитывал объявления в сиэтлской «Пост-интеллидженсер». Там он и обнаружил, что продается старый паром, построенный давным-давно где-то в штате Вашингтон, и притом очень дешево: за девяносто девять долларов девяносто девять центов. Ни мистер Гадкер, ни Мойра управлять паромами не умели, а потому пару раз чуть не пошли ко дну.

Финн улегся в кровать, и последовало продолжение истории, но ребенок слушал вполуха. Его отвлекал запах сигарет, и вообще так странно – папа здесь, в квартире, с ним.

– «Ты, псих ненормальный! – завопила Мойра. – Гляди, гляди, что натворил-то, дурачина! Вот тупица! Да откуда у тебя руки растут?!»

– Ты теперь здесь жить будешь, да?

– А? Нет, Финик, я просто погостить сегодня пришел.

– Ты в маминой кровати мог бы поспать.

– Нет, не получится, малыш.

– Ложись в мою кроватку, я подвинусь.

– Спасибо тебе. – Папа поцеловал его в лоб. – Сегодня никак. Вот ты уснешь, и я вернусь в наш дом на холме.

– Ладно. – Ему даже стало спокойнее: не хотелось ночь напролет нюхать тот запах.

Папа рассказывал дальше, однако Финн вскоре перестал следить за событиями. Мальчик воображал, будто находится в другом месте – не в квартире, не в доме на холме, а где-нибудь, где все покрыто снегом, может, высоко-высоко в горах. И сугробов намело много, и дома занесены полностью, а деревья все белые-пребелые. Финн зажмурился и увидел: везде, насколько хватает глаз – ослепительно сверкающий и переливающийся сахарный снег. Глубокие следы, в которых притаились фиолетовые тени, принадлежат Финну, рядом с ними следы поменьше и не такие глубокие. Их оставляют лапки его собаки. В разных снах собаку звали по-разному, а порой и вовсе никак не звали. На фоне несказанной белизны четко выделяется черный собачий хвостик. Пес бросился вперед, потрусил, взметая снежные бурунчики и то и дело оглядываясь – поспевает ли следом хозяин. Собака эта очень умная, умнее не бывает. Знает и умеет кучу всяких штуковин, а еще она добрая-добрая. Вот мальчик устанет шагать, и тогда они вместе выстроят эскимосское иглу. Укроются в своем снежном домике, прижмутся друг к дружке, и пес будет Финна греть.

– Дебра, я не могу к тебе подняться. Финн уже спит. Знаешь, мне кажется, Том даже не догадывается, что творится. Болтает о «десяти секундах известности». А шумиха ведь по всему городу, черт дери! А его мнение о детективе, который ведет дело? «Парень стоящий». Можешь себе представить? Да, ты понимаешь, вот так эти британцы анализируют человеческий характер. Он – парень стоящий. Или: он – никудышный. Какая тонкая наблюдательность! Потому-то ни один из них и в психотерапию не верит. Конечно, зачем, лучше ярлыки наклеивать. Почему они вступили в войну с Гитлером? Человек он был никудышный. А детектив этот – стоящий. Бог ты мой! Неудивительно, что Том не в состоянии сложить один с двумя. Ему всегда трудно скумекать…

Тут Бет внезапно вспомнила:

– Как, кстати, твоя статья продвигается?

Единственное оставленное на автоответчике сообщение гласило: «Да, все, номер у меня есть. Сейчас же звоню. Да? Ага. Пол Нэйджел, департамент шерифа округа Кинг. Сообщение для Томаса Дженвея. Очень сожалею по поводу появления в „Стрэйнджер“ той статьи. А? Да, как раз наговариваю ему на автоответчик… Томас? Так вот, насчет статьи. Хочу, чтобы вы знали: если наш отдел и предоставил материал для нее, то я здесь ни при чем. Но мое личное мнение таково: эти гаденыши сами навыдумывали невесть чего, да еще свою же бредятину потом раздули – обычная для СМИ картина. В любом случае хочу перед вами извиниться. Наш пресс-секретарь сделает заявление, в котором разъяснит положение вещей. Появятся вопросы – любые – обязательно звоните». Последовал щелчок, свидетельствующий об окончании звонка, затем механическое сопрано объявило: «Среда. Десять. Сорок. Семь. Конец. Последнего. Сообщения».

Когда Том сел за компьютер и попытался ввести электронный адрес, пальцы, казалось, нажимали на клавиши, абсолютно не повинуясь мозгу. Выходило и «wsw», и «wwe», и «wqw», пока не настучались три полагающиеся «w» подряд. Вот, даже стандартное «www» еле-еле далось. Сайт «Стрэйнджер» загружался неимоверно долго и мучительно. В конце концов прыгающие цветные квадратики оформились в набросок, выполненный художником-полицейским. Рисунок помещался на экране рядом со старой фотографией актера Джерри Бауэра с суперобложки «Немногих» и заголовком «БРЕМЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЛОЖИТСЯ НА ПРЕПОДАВАТЕЛЬСКИЕ ПЛЕЧИ?». Черные жирные буквы были стилизованы под тюремные решетки. Над перечнем разделов сайта находился подзаголовок: «В ходе поисков пропавшей девочки подозрение падает на известного преподавателя литературы из Вашингтонского университета».

– Господи мой Боже.

Том щелкнул мышью по соответствующей ссылке. Микроскопические квадратики за стрелкой и песочными часами перегруппировались в еще один снимок, довольно некачественный, запечатлевший Тома в таком положении, что создавалось впечатление, будто он грабит собственный дом. Неуклюжая фигура в длинном пальто наклонилась вперед с какой-то шутовской осторожностью и делает широкий, почти через все крыльцо, шаг по направлению к парадной входной двери. Совершенно непонятно, откуда фотография взялась. Сфабриковали в лаборатории? И тут Том догадался: его сняли исподтишка, когда он высоко поднимал ноги, преодолевая недостроенное крыльцо и перешагивая через спутавшиеся полоски красного скотча, оставленного Чиком. Но судя по фото, человек в злодейском черном пальто вполне мог сжимать в руке револьвер, а на плече тащить мешок с награбленным добром.

Том покрутил колесико мыши, пробегая глазами сопровождающий снимки текст. Взгляд выхватывал ужасные слова. «Преподаватель-литератор из Вашингтонского университета, чудаковатый европеец, регулярно выступает по Национальному государственному радио в программе „Все учтено“». Боже! «Надменный», – характеризовал его один студент, фамилия которого не называлась, и другой вторил: «высокомерный». «Тяжеловесные подражания викторианской прозе, производящие удручающее впечатление». «Оказывал студенткам нежелательные знаки внимания во внеаудиторное время». Возмутительно! Нельзя же писать такое, черт, да он в суд на них подаст! Неизвестно каким образом газетчики вызнали второе, никогда нигде не упоминавшееся имя Тома, Бодог [149]149
  От венг.bodog – радостный, счастливый.


[Закрыть], перевели как «Счастливчик» и влепили в следующий, набранный жирным шрифтом подзаголовок «Счастливчик Том». Ублюдки бесстыжие.

«Подозреваемый».

«Облава на Саммамишского душегуба продолжается в течение двух лет».

Опять – «подозреваемый».

«…за неестественным, надуманным поведением скрывалось…»

За всю свою жизнь Том не переживал ничего, что могло хотя бы отчасти подготовить его к случившемуся. От самой беспрецедентности творящегося кошмара закружилась голова. Нечто похожее можно было лишь вообразить. Во время полетов через Атлантику, после чуть теплого ужина и второго стаканчика коньяка, когда перед просмотром фильма опускались жалюзи на всех иллюминаторах и маленькая лампочка над головой тускло освещала раскрытую книгу, Том частенько рисовал мысленно следующую ситуацию. В гудение мотора, напоминающее урчание стиральной машины, внезапно вклинивается голос командира экипажа. С профессиональным хладнокровием и с акцентом уроженца среднезападных штатов он объявляет по радио: «Дамы и господа, с прискорбием сообщаю: в приборах обнаружены серьезные технические неполадки. Просим вас немедленно пристегнуть ремни и принять положение, указанное на схеме, находящейся в кармане впереди стоящего кресла. Да не оставит нас Бог, давайте же вспомним о нем в эту минуту. Благодарю за внимание». Что-то в этом роде сейчас и творилось, но с единственной разницей: нельзя просто погрузиться в книгу и прогнать наваждение. Оно здесь, вот оно – то самое.

«…поведение, по словам студентов, „необъяснимое“».

Том начал лихорадочно рыться в кошельке, причем половина его содержимого высыпалась на пол, отыскал в конце концов визитку Пола Нэйджела и набрал номер. Детектив ответил сразу.

– Безумие какое-то, – выпалил Том, – даже в голове не укладывается.

– Средства массовой информации довольно часто допускают подобное, – ответствовал Нэйджел, чей голос весьма напомнил того пилота из воздушных фантазий Тома. – Конечно, события развиваются не самым благоприятным для вас образом, но мы сделали заявление – вот все, что в наших силах.

– Кому вы сделали заявление? Что там говорится?

– Минутку, сейчас файл откроется, он у меня здесь, в компьютере…

На экран же собственного компьютера Том читал: «Нет ли возможного объяснения происходящему в курсе викторианской литературы, преподававшемся мистером Дженвеем два года назад? В списке литературы, рекомендованной студентам, значится „Странная история доктора Джекила и мистера Хайда“ известного британского автора начала XIX века, Роберта Льюиса Стивенсона…».

– Вот, читаю. Здесь немного. Слушайте. «Департамент шерифа округа Кинг считает нужным пояснить: вопреки утверждениям местной прессы, Томас Бодог Дженвей не рассматривается в качестве подозреваемого в похищении шестилетней Хэйли Топольски, однако остается лицом, представляющим интерес для следствия по настоящему делу». Если хотите, могу переслать вам по электронной почте.

– «Однако»? Что вы хотите сказать вашим «однако»?

– Я вас не совсем понимаю, Томас.

– Это же противительный союз! Он как бы отрицает, по крайней мере частично, значение всего сказанного ранее. Или же содержание предыдущей части предложения изменяется. Ваше «однако», использованное абсолютно не к месту, означает: «Он не подозреваемый – но». И любой человек воспримет как раз « но», а « не» проскочит незамеченным. Разве непонятно? Каждый, кто прочтет ту клеветническую дрянь в «Стрэйнджер», сейчас же подумает: «Ага, конечно, он подозреваемый и есть, просто у них пока улик недостаточно». Вам нужно обязательно переделать заявление. Прямо сейчас, пока оно не разошлось повсюду. Не употребляйте «хотя», завершите предложение, то есть поставьте там точку и…

– Так вас, значит, грамматика не устраивает.

– Не в одной грамматике дело – тут важен подтекст в целом.

– Профессор, в заявлении говорится, что вас подозреваемым не считают.

– Есть же «однако»! Даже не «но», а «однако», а так еще хуже.

– Мы могли написать «в качестве подозреваемого пока не рассматривается» или «не рассматривается в качестве подозреваемого в настоящий момент». Именно такая терминология обычно используется в подобного рода заявлениях, но в вашем случае мы решили ее не применять. Из-за той самой статьи. Наш департамент активно стремится нейтрализовать ошибочное мнение о вас, которое может возникнуть по вине прессы.

– «Лицо, представляющее интерес»!

– Да. Формулировку не я предложил, она плод коллективного решения на уровне департамента. Если бы решал лично я, то, вероятнее всего, назвал бы вас «свидетель». Грань между понятиями очень тонка. Вы думаете, мы не страдаем от бюрократизма? Обсуждение происходило поочередно на каждой инстанции, пока не дошло до шерифа.

– Тот же самый «подозреваемый», только другими словами…

В трубке послышался глубокий вздох. Недружелюбный вздох.

– Лицо, представляющее интерес, – оно и есть лицо, представляющее интерес. Это означает: возможно, нам понадобится повторно встретиться с человеком. Это означает, мы еще не все о нем узнали. Это означает…

– Слова имеют то значение, которое им приписывают люди! А люди думают: «лицо, представляющее интерес» значит «подозреваемый»!

– Мне терпения не занимать, профессор. У меня скорость обменных процессов в организме пониженная, и завожусь я далеко не сразу. Но вот беседую тут с вами и начинаю понимать, почему писаки из «Стрэйнджер» на вас ополчились.

– Вы никак не возьмете в толк. Извините, конечно, ведь я битый час объясняю: язык – это…

– Департамент приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы устранить причины ваших, Томас, волнений. Стоило лишь статье появиться – ни один печатный экземпляр газеты даже продать не успели, – а мы уже обнародовали заявление. А вы мне теперь претензии предъявляете, мол, там у вас запятая, а нужна точка, а «лицо, представляющее интерес» – это, оказывается, подозреваемый. Мы не студенты, которых вы учите красиво выражаться, профессор. Не надо критически разбиратьнаше заявление, будь оно неладно. Слышите меня?

– А мне-то как теперь быть, после всего случившегося? – У Тома сорвался голос. – Я имею в виду свою репутацию.

– Пропала маленькая девочка. Идет полицейское расследование. Вероятно – страшно не хочется говорить, и лучше никому моих слов потом не повторяйте, – расследуется уже не просто похищение, а убийство. И вы всерьез считаете, что в департаменте нам, извините за выражение, не положить, по большому счету, на ваше уязвленное самолюбие?