Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

И все же.Принесли вино. Бет сделала глоток, радуясь, что Дэвид не видит, и попробовала про себя перечислить черты, импонировавшие ей в этом мужчине: ровный голос со спокойными интонациями, густые светло-русые волосы и дорогая стрижка (интересно, парикмахер прибегает к помощи краски или цвет от природы столь яркий?), уверенная манера держаться, говорившая о благополучии и самодостаточности, забавные очки. Дэвид Зиглер таит в себе намного больше, чем кажется на первый взгляд, решила Бет. Она отпила еще вина и посмотрела на часы.

Прошло пять минут, а его нет.

Он отсутствовал уже десять минут и даже дольше, когда подошла официантка и спросила: «Ваш спутник уже поужинал?» Бет ответила, что не знает, но сама она закончила, спасибо. Бет рассматривала малахит – насыщенный зеленый цвет, рябь прожилок в самой глубине камня – и вспомнила, как в бруклинских ресторанчиках Чед возвращался из туалета в приподнятом настроении, принимался болтать без умолку, вдоволь нанюхавшись кокаина. Неужели и Дэвид балуется порошком? Всякое можно предположить, и неизвестность скорее радовала Бет. Зиглер ловит сейчас кайф в мужской уборной – и пусть, так его характер кажется еще более разносторонним и непредсказуемым. Даже если привычка имеет место, он наверняка отлично контролирует себя. Бет приготовилась к сюрпризам.

И получила их. Дэвид подошел с застывшим, побелевшим лицом, улыбаясь вымученно, через силу.

– Извини, внезапно расстроился желудок. Со мной такое иногда случается. Думаю, из-за вина…

Пришлось Бет перестать быть женщиной и превратиться в мамочку. Она пешком сходила на Пятую, взяла из гаража свою машину, вывела из ресторана несчастного, спотыкающегося главу некоммерческого предприятия, довезла страдальца до стоянки на Седьмой, где был припаркован его автомобиль. Только вернувшись в свою квартиру, Бет обнаружила: малахитовая плиточка осталась у нее в сумке.

Времени всего 9.45, еще можно позвонить Дебре, которая как раз вернулась из Дубровника, из командировки для написания статьи о возрождении туризма в обновленной Хорватии. Вечер пошел насмарку, сообщила Бет, и через минуту женщины уже сидели в квартирке Дебры, попивая сливовицу. Дебра внимательно изучила кусочек малахита. Она была уже без линз, ей пришлось отыскивать старые очки, чтобы рассмотреть узор на камне.

– И вся ванная вот такая? Вульгарно до ужаса.

А Бет с самого начала иначе и не думала.

Новость о подрядчике, работающем у Тома, разлетелась быстро. Начались звонки с просьбами и мольбами. Сначала от Пэм Лендау, астматички, занимающейся философией и гендерными проблемами. Том едва знал ее, поэтому счел возможным не перезванивать. Гораздо больше беспокойства вызвало появление Чика в одно прекрасное утро на новом грузовике, оказавшемся отремонтированным старым. Пикап перекрасили в черный цвет, заделали вмятины в кузове. По обеим сторонам последнего красными буквами значилось «ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО», и чуть ниже, белым – кто бы мог подумать – номер пейджера.

Том заплатил уже 3700 долларов, безо всяких чеков или квитанций. «Нет бумажка, нет налоги», – говорил Чик, хитро улыбаясь и давая понять: все только между нами, мистер. Можно подумать, они ограбление винного магазина замышляют. Еще предстояло немало работы на крыше, но мексиканцы уже разломали крыльцо, и дом теперь напоминал человека, которому расквасили физиономию и повыбивали передние зубы. Попасть внутрь можно было по заляпанным раствором сходням, которые строители установили, приперев к остаткам крыльца несколько досок, однако единственным безопасным путем оставался обходной, через заднюю дверь. Пластмассовый почтовый ящик, укрепленный на низком шесте, находился там, где раньше заканчивались ступеньки, и тем не менее Олину больше нравилось подниматься по опасным сходням и опускать почту в выемку на входной двери. Двор превратился в настоящую свалку, и если раньше на высокий падуб, росший подокнами кабинета, прилетали, бывало, синицы и зимородки, то теперь дерево экстравагантно украсили бесчисленные кусочки кровли.

Казалось, разруха не подлежит ликвидации. Том понимал, что целиком зависит от милости Чика. Одно неосторожное слово, и китаец оставит его, беспомощного, на развалинах собственного жилища. Из страха лишиться рабочих Том при любой возможности осыпал труд подрядчика неискренними похвалами, но тот лишь угрюмо отворачивался. Порой Том был уверен: Чик видит его насквозь и потому презирает.

22 декабря три сотни пятидесятидолларовыми купюрами были взяты из банка и на кухне розданы всем шестерым рабочим во время обеденного перерыва.

– Сот, это к Рождеству… Будет вроде как премия… Хотел вас отблагодарить за работу…

Ласаро ухмыльнулся и промолчал. Остальные сунули доллары в карманы джинсов, а Чик стал рассматривать банкноту на свет, очевидно, сомневаясь в ее подлинности. Все вышло не так, как предполагал Том, и он решил: виной тому – неверный расчет. Следовало бы заплатить по сотне каждому и хотя бы двести – Чику. А выдав жалкие пятидесятки, Том показал себя крохобором: старый жид Эбенезер Дженвей, даже в порыве великодушия трясущийся над каждой монеткой. А если добавить прямо сейчас, будет здорово смахивать на явную взятку, впрочем, так ведь оно и получается, куда ни крути.

Ужасно досадуя на самого себя, Том в последний момент поехал за елкой. Купил невысокую пихточку – практически одну из последних, выставленных на продажу у входа в магазин «Чабби и Табби». На крыше «фольксвагена» привез деревце домой и остаток дня провел, разыскивая подставку, гирлянды и игрушки. Наверное, Бет с собой прихватила. Том позвонил ей в Белгрейв Пуант (или Пуантэ – когда он произносил так, она обычно выходила из себя). Бет взяла трубку, и одновременно послышался голосок с кем-то болтавшего Финна. Звуки из квартиры доносились рождественские: много народу, все веселятся, а громче и радостнее всех смеется мальчик.

– Я убрала их в подвал, – прокричала Бет, – они в коробке, на которой написано «К Рождеству».

Том услышал мужской голос, спросивший:

– И как же играть в «Пощекочи дракона»?

– Я тут подумал…

– Не могу говорить, мы немножечко заняты, – сказала Бет и положила трубку.

Мы.Слово коротенькое, но кольнуло болезненно.

Том достал электрический фонарик из ящика с инструментами, стоявшего на кухне, и отыскал в своей коллекции ключ от висячего замка на двери подвала. Выйдя на улицу, увидел полосатую мордочку енота, остренькую и нахальную. Зверек стоял на задних лапках, передние положив на крышку мусорного бака. В свете фонарика красные глаза маленького хищника ярко сверкали. Нарочито медленно он опустился на землю. Выгнув спину и низко опустив голову, шмыгнул в кусты. «Поразительно, – подумал Том, – сознательно выказывает обиду и враждебность». Крадучись и прислушиваясь к шуршанию енота в кустах, Том спустился по кирпичным ступеням в подвал и отпер дверь.

В первую минуту он не мог понять, почему так отчетливо видны все предметы: газонокосилка; колыбелька, в которой еще малышом спал Финн; стол, где его пеленали; целая Пизанская башня картонных коробок и опасная стремянка – с нее сорвалась Бет на шестом месяце беременности. В глубине, рядом с темным неподвижным прямоугольником печки, что-то задвигалось. Чик.

– Прошу прощения, – сказал Том, совсем ослепший: прямо в глаза била галогенная лампа, висевшая на гвозде, вбитом в одну из балок.

Осторожно ступая по неровностям пола, Том доковылял до печки и остановился, часто моргая, с трудом осознавая происходящее, совершенно сбитый с толку.

– Хороший место здесь, а? Я надо быть к работа поближе!

В последнее время Том много размышлял о предстоящем празднике, поэтому сейчас первым посетившим его образом стала темная церковь и ярко освещенные библейские сюжеты – ясли, волхвы, коровы и овцы.

На полу, рядом с двумя старыми, рассыпающимися коврами, голубым и красно-коричневым, лежал спальный мешок. Над головой – целая паутина проводов, тянувшихся от тостера, тепловентилятора, телефона. Негромко работал телевизор, значительно превосходящий размерами тот, что в доме, и, очевидно, принимающий кабельные каналы. На знакомом диване с распродажи аккуратная стопка одежды. Рядом со спальным мешком – журнал «Пипл» и старые, с плотными страницами книжки Финна, выброшенные давным-давно – «Спокойной ночи, Луна» и «Зеленые яйца и ветчина».

– Вы же не сердиться? Вы нормально, что я тут, а?

В голосе подрядчика появились новые интонации: просительные, умоляющие. При слепящем свете галогенной лампы лицо его выглядело бледным, шишковатым, черты обозначились резче обычного. Голова напоминала неизвестный свежевыкопанный корнеплод. Последний штрих к портрету китайца добавляла черная футболка с изображением Мадонны.

– Все в порядке, можешь спокойно здесь находиться.

– Плата за работу, – сказал Чик.

От облегчения при виде обжитого гнездышка у Тома даже голова закружилась. Значит, страхи напрасны и Чик не уйдет. Дружелюбно кивнув на экран, Том спросил:

– Что смотришь?

– «Огайо 5–0».

– Наверное, «Гавайи» [118]118
  «Гавайи 5–0» – американский телесериал.


[Закрыть].

– Гавайи, – повторил Чик. Опять новым, смиренным тоном.

На краю освещенного пространства стояло ржавое ведро – единственный ответ на вопрос, как подрядчик решил проблему уборной.

– Можешь пользоваться туалетом наверху.

– Спасибо.

– Да не за что.

На экране мелькали залитые солнцем пальмы. Макгарретт гнался за кем-то в автомобиле.

– А я просто искал коробку с игрушками – елку хочу нарядить.

– Я вам находить.

Чик уверенно прошагал в темноту и вернулся с коробкой, на которой красным маркером было толсто написано «К Рожд.». После «Рожд.» стояла не точка, а кружок – отличительная особенность почерка Бет.

– Я делать украшения. Давно. Когда работать на фабрике. Работа – дерьмо. Не деньги, пшик один.

– Правда? Где это было, Чик?

– Фучжоу, – сказал он вкрадчиво, словно под покровом ночи доверял собеседнику сокровенную тайну.

– Выходит, не Эверетт.

– Нет. Фучжоу.

Чувство опасности ушло. На один короткий миг, будто объектив фотоаппарата открылся и закрылся, Том увидел Чика тощим пареньком на конвейере, вставляющим малюсенькие проволочные петельки в головы стеклянных ангелочков. Подумал: «Вот об этом мне и следует помнить, а больше ни о чем не надо».Коробка в руках показалась пустой. Они легкие, эти китайские украшения.

– Спокойной ночи, Чик.

– Спокойной ночи… мистер Том.

Спокойной ночи, Луна.

Было решено, что в Сочельник Финн побудет у Тома, поскольку Бет собиралась в гости, а на Рождество они все втроем пообедают в семейном кругуна Квин-Энн-Хилл. Потом Бет заберет Финна на квартиру.

Рождественским утром Том брился в ванной и услышал, как Финн внизу понесся к заливающемуся телефону. Промокая лицо насухо, отец не спешил, ему не хотелось лишать сына законного удовольствия – показать, как замечательно тот умеет отвечать на звонки. Бог знает где мальчик такого нахватался, но в последнее время у него появилась привычка, снимая трубку, говорить суровым басом: «Резиденция Дженвеев».

По всей гостиной валялась оберточная бумага от подарков Финна. На ковре дорожками инея белели следы Санта Клауса – их Том наставил ночью с помощью старого сапога, предварительно опущенного в муку.

Финн протягивал трубку отцу.

– Она хочет с тобой поговорить.

– Нехорошо говорить «она», – поправил мальчика Том, поднося к уху трубку. – Алло, Бет?

– Тамаш…

– Ма! С Рождеством!

– Тамас, какой такой новий дом?

– Понятия не имею, – ответил Том, усиленно пытаясь придумать правдоподобную ложь. – А что?

– Финн сказаль, он с мамой живьет в новом домье…

– Ах, ну конечно, все, понял! Да, у Бет новая машина… – он понизил голос и повернулся спиной к Финну, на четвереньках возившемуся с игрушечной пожарной машинкой. – Большая и очень современная, настоящий дом… Ты, наверное, что-то недослышала.

– Но Тамаш, он говориль, что оньи с мамой живут там!

– Понятное преувеличение. – Том очень надеялся, международная связь посильнее исказит его неестественный, деланный смех. – Бет ведь столько времени проводит в своей новой машине, Финна повсюду катает.

С недоверием в голосе Каталин принялась благодарить за вино, которое Том заказал для нее через Интернет. Она взяла бутылку на рождественский обед к Нодям, и Андраш Нодь сказал, вино отличное.

– Андраш, он… как говорится это?.. Inyenc [119]119
  Inyenc ( венг.) – гурман.


[Закрыть]…

– Разбирается в вине… Гурман? Знаток вин?

– Тамаш, и все-такьи я не поньяла, что Финн…

– Ма, это у нас шутка семейная – мол, Бет поселилась в новом доме… на колесах. А твои подарки мы еще не распаковали. Самые большие хотим открыть перед обедом. У нас еще и десяти утра нет, давай я тебе еще раз наберу около девяти вечера, по вашему времени, а?

– Дай только поздравлю с Рождьеством твою Бет…

– Она вернется с минуты на минуту, выскочила за покупками… Как погода?

– Ветрьено, – был ответ.

Том положил трубку, и Финн спросил, пристально посмотрев на отца:

– Папа, почему ты смешно разговаривал?

– Как это смешно, Финик?

– «Самьи большие хотьим открить…» – получилось похоже на произношение нациста с моноклем из военного фильма 50-х.

– Даже не знаю… Когда разговариваю с бабушкой, незаметно начинаю ей подражать.

– Бабуля Каталин так не разговаривает.

– Знаю, плохо с моей стороны. Само выходит.

Вскоре после одиннадцати приехала Бет. Она вошла через заднюю дверь с единственным огромным свертком, перевязанным лентами. В волосах ее блестели капельки дождя, черные брюки были забрызганы грязью. Обнимая Финна, она мимоходом бросила Тому:

– Перед домом как будто взрыв произошел.

Началась игра в счастливое семейство. Финн, получив разрешение родителей, устремился к высившейся у елки горе «больших подарков», и Том уловил взгляд Бет, смотревшей, как сын разворачивает заводную собачку – взгляд покупателя на торгах, оценивающего возможности соперника на другом конце зала. Мальчик разорвал верхний слой оберточной бумаги на «мамином» подарке, обнаружились хитро увязанные коробочки поменьше, и Том ощутил ответное беспокойство: вдруг плюшевый олень, детский конструктор, «акула-математик» и поле сражений для покемонов перещеголяют его дары? Когда пришел черед комплекта юного волшебника (остроконечная шапочка, мантия и волшебная палочка), подарки уже казались Тому непривычным и суровым наказанием, которому они с Бет подвергают сына. А мальчику войлочный щенок Энтони на самом деле во сто крат милее любого из рождественских подношений. Финн разворачивал свертки, послушно ахал, аккуратно откладывал каждую новую игрушку в сторону – в общем, выносил кару с большим достоинством, нежели она того заслуживала.

– Смотри, маленький! – сказала Бет. – Видел, какое красивое ожерелье бабуля Каталин мне прислала? – Она держала в руках массивные разноцветные бусы якобы в народном стиле. – Бабуля очень добрая, правда? – Искоса взглянув на Тома, Бет поспешно убрала ожерелье обратно в коробку.

– Ты еще не открывала мой, – напомнил Том.

– Прости, я тебе ничего… Я и не думала…

– Ерунда.

Натянув, ради блага Финна, маску живейшего нетерпения, она развязала серебряную веревочку.

– Оно оченьтяжелое… Что же там может быть такое? – приговаривала Бет.

И потом скучным голосом:

– Какая прелесть.

– Внутри бабочка сидит, – заметил Финн.

Бет держала шар будто ручную гранату с выдернутым кольцом.

– Не надо было тебе… Я не могу…

– Просто мне понравилась эта штука, – ответил Том, а сам подумал: может, он все время втайне догадывался, что подарок послужит его упреком Бет? Значит, только в первый момент он решил, что покупку вызвала не подсознательно выношенная месть, а обычное недомыслие человека, до сих пор излишне привязанного к жене.

Бет, присевшая рядом с Финном, потянулась к Тому и чмокнула его в щеку.

– Как изысканно… – произнесла она.

«…ты меня мучаешь», – вот что Бет хочет сказать, догадался Том.

Когда он доставал из духовки цыпленка и собирался еще разок полить его жиром, Бет зашла на кухню.

– Тебе чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо, у меня все под контролем.

– Ты видел новый фильм Вуди Аллена «Сладкий и гадкий»?

– О боже, нет. Я сейчас почти не хожу в кино и вообще понял: у меня за несколько лет возникло какое-то отвращение к Вуди Аллену. Он настолько… прозрачен.

Том ложкой зачерпывал со сковородки растопленный жир, поливал бледную тушку птицы и думал, как странно им вот так разговаривать с Бет – будто они только познакомились.

– Странно, мне казалось, Аллен – режиссер прямо для тебя.

Чувствуя опасность, Том поинтересовался:

– И что же новый фильм, хороший?

– Ну, смотреть приятно, и музыка прекрасная.

– Джаз?

– Свинг, как обычно у него. Там снимается Шон Пенн, играет музыканта – вроде американского Джанго Райнхардта [120]120
  Джанго Райнхардт – цыганский гитарист.


[Закрыть], но есть еще одна британская актриса…

– Послушай-ка, Бет… – предусмотрительно поставив цыпленка назад в духовку, Том рассказал о звонке матери.

– Ты ничего ей не сказал? О Господи, Том!

– Ради Бога, ведь сегодня Рождество. Не могу же я сообщать в праздничный день!..

– Черт, была уйма других дней, целые недели! И долго ты собираешься утаивать, до конца ее жизни? Что ж, я выскажусь прямо. Ты хочешь, чтобы я бесстыдно врала по телефону, и ты мог бы… Поверить невозможно! Никогда не видела подобной трусости и нечестности. С ума можно сойти! Нет, в самом деле, можно сойти с ума! Да… Что, малыш?

Вдруг появился Финн в остроконечной шапочке.

– Мама! Вытяни билетик!

– Ой, миленький… – Она вытянула, но не тот.

По настоянию Финна все взорвали по рождественской хлопушке, которые бабуля Каталин положила в посылку «из дома» для сына. Была там еще открытка с изображением Вифлеемской звезды, в отдельной коробочке – банка густого повидла, свитер из овечьей шерсти, календарь встреч «Уэст-Хэм юнайтед» в сезоне 1999–2000 и чек на пятьдесят фунтов. Том и Бет надели колпаки из папиросной бумаги – «сюрпризы», выпавшие из хлопушек. Финн тоже отправился обедать в своей шапочке волшебника.

По всем статьям обед заслуживал названия удачного лишь с большой натяжкой. Брюссельская капуста подгорела, и для удаления почерневших кусочков требовалось поистине хирургическое вмешательство. Финн пролил колу себе в тарелку с цыпленком и пюре. Бет попыталась внести некоторое праздничное настроение и принялась пересказывать комиксы о Дилберте.

Она дошла до восклицания «Сдержим смертоносный кулак!» и замолчала, предоставив Тому дожидаться самого интересного – продолжения истории.

Ничего, однако, не последовало. Тогда Том сказал:

– Думаю, трудновато себя представить на месте героев.

И тут же повисла очередная пятиминутная пауза. Делать нечего, в конце концов родители принялись совместно помогать Финну справиться с тремя бумажными стаканчиками и исчезающим желтым шариком.

– Абра-кадабра! – сказал мальчик и взмахнул волшебной палочкой. Поднял один из стаканчиков – упрямою шарика нет как нет.

– Смотри, Финик, здесь надо…

– Если хочешь быть хорошим волшебником, тогда…

– Никакой я не волшебник. – Он снял шапочку и положил на стол.

Финн выглядел понурым и уставшим, Рождество измотало его. Бет обняла сына за плечи, но ребенок стряхнул ее руку.

– Мне нужно вывести Энтони погулять.

Том позвонил матери. Поблагодарив Каталин за подарки, он одними губами шепнул Бет: «Пожалуйста…» – передал ей трубку и благодарно стал слушать. Ложь удавалась не очень хорошо, и тем не менее Том, закрыв глаза, представил себе собеседницу Бет в Ромфордской квартире, и ему показалось – все звучит довольно правдоподобно.

– Спасибо, – сказал он, когда разговор закончился.

– Я сама себе противна.

По старой привычке она собрала тарелки и отнесла их на кухню.

Вскоре Бет с Финном уехали; Финн на заднем сиденье, рядом – гора трофеев, на коленях – Энтони. Том смотрел на удаляющийся свет фар сквозь пелену дождя и (стыдясь признаться даже себе) сквозь дымку слез.

Он закрылся в кабинете. Было очень тоскливо, поэтому не хотелось ни читать, ни размышлять, и битый час Том провел в Интернете. В Англии, сообщал сайт Би-би-си, наводнения и ураганный ветер. Человека смыло с тротуара во время прогулки, спасти пешехода не удалось; шестерых пассажиров эвакуировали с судна, терпящего бедствие у берегов Нортумберленда; сотни людей вывезены из низинных районов Сассекса и Кента. По всей стране повреждены линии электропередачи, дороги перекрыты поваленными деревьями. Лондонский метеоцентр зарегистрировал несколько снежинок, расстроивших планы букмекеров, которые принимали ставки 50 к одному против белого Рождества. Королева выступила с праздничной речью.

Том щелкнул мышью по изображению королевы, и она увеличилась в размерах: напудренная, с перманентом, в синем и в очках. Заговорившая почтовая марка в окошке программы RealPlayer. «Больше, чем когда-либо, – вещала знаменитая голова, копия изображений на камеях, – мы ощущаем себя крошечными песчинками в беспредельном потоке времени сейчас, в момент перехода к новому веку и новому тысячелетию». Она казалась будто бы чем-то раздраженной, и раздражение ее лишь увеличивалось. «Вглядываясь в будущее, я не колеблясь признаю, что изменения являются единственной несомненной реальностью и что темпы этих изменений будут, по-видимому, возрастать». Королевский рот, натренированный за целую жизнь улыбками по обязанности, будто пережевывал какое-то неизвестное жесткое мясо. «Лично я с огромным нетерпением ожидаю прихода нового тысячелетия», – было сказано откровенно лживым тоном.

Том проверил почту – писем нет – и медленно спустился в гостиную, где без всякого энтузиазма попытался прибрать разруху вокруг елки. Открыл окна, чтобы проветрить комнату от печального аромата жевательной резинки, осыпавшихся иголок и легкого запаха туалетной воды Бет. Она не взяла пресс-папье, лежавшее на полу и наполовину скрытое перевернутой серебристой коробкой. Если держать стеклянный шар в ладонях, словно бы радуга вспыхивала в руках: пурпурное тельце бабочки вбирало последний свет угасающего дня, и вокруг становилось темнее. Призрачные крылышки в тончайших прожилках пламенели оранжевым, зеленым, красным, голубым, желтым и фиолетовым, цвета множились и дробились под стеклом. Глазки насекомого – точечки бирюзы. Прелестно до смешного.

Тома накрыла внезапная волна полной безысходности. Волна схлынула, и он почувствовал, как погружается в панику, исходящую из глубины его существа. Кто-то другой медленно поставил пресс-папье на каминную полку, кто-то другой, ловя ртом воздух, опустился на колени и лицом зарылся в диван. Том думал со странно спокойным любопытством, не начался ли у этого кого-то сердечный приступ и не вызвать ли для него Службу спасения. Но тут кто-то опять стал одним целым с Томом, и они поплелись на кухню в поисках стакана и какой-нибудь жидкости покрепче.

Выцедив последние капли джина из бутылки, он сел за стол и стал играть с бумажными стаканчиками и желтым шариком. Ему требовалось волшебство: сам маг Гудини затруднился бы перебраться из этого конкретного вечера на нейтральную утреннюю территорию. Имелись «В джазе только девушки», взятые в прокате, когда Том только готовился в одиночестве провести остаток праздничного дня, но сейчас перспектива сидения перед телевизором была невыносима. Слишком хорошо представлялись долгие ночные часы, заполненные мыслями о семье, которую он потерял случайно, как другие теряют зонтик в автобусе.

Том наудачу позвонил Тэтчеллам, но их не оказалось дома, а кому еще позвонить, он придумать не мог. Известно, что полагается делать мужчинам в подобной малоприятной ситуации. Собрать сумку и поехать на побережье Тихого океана или по шоссе на юг, в Калифорнию. Однако Тому пришлось напомнить самому себе: он же боится водить машину ночью в дождь. Можно отправиться в центр, взгромоздиться на высокий стул у стойки бара, да только ему не нравились бары и не хотелось становиться типичным персонажем комиксов из журнала «Нью-йоркер». Да и все заведения наверняка закрыты в Рождество. В конце концов Том спустился в подвал и пригласил на ужин Чика.

Подрядчик сидел по-турецки на спальном мешке, смотрел «Рагрэтс» и возился с частично распотрошенным холодильником. Рассеянно махнул Тому в знак приветствия куском медной трубки и показал ею себе на рот: губами китаец крепко сжимал полдюжины малюсеньких шурупчиков. Он вытащил их, один за другим, и аккуратно, по порядку разложил на развернутом журнале «Пипл».

– Проклятый мексиканцы! – пожаловался Чик. – Дурака валять, я все делай. «Не работать, не годится»! Как же!

– С Рождеством.

– С Рождеством, – подражая Тому, китаец произнес эту фразу, будто слов печальнее и нет на свете.

Том высказал свое предложение. Чик погрузился в размышления.

– Уа-ай! Цыпленок.

С минуту смотрел, прищурившись, снизу вверх на гостеприимного хозяина, потом, задумчиво и грустно, – налетали холодильника. Том опасался, что вопрос решится в пользу холодильника.

– Ладно, хорошо.

Чика, первоначально столь уверенно вторгшегося незваным, нелегко было принимать в качестве обычного гостя. Он не захотел сесть, отказался от вина, пива, яблочного сока и воды. Пока Том накрывал на стол, Чик стоял рядом и двигался только одновременно с хозяином и говорил – когда вообще удосуживался открыть рот – лишь односложно и невнятно.

– Хочешь, я достану салат?

– Уа.

– Брокколи очень много. Ешь брокколи?

– Уа?

В какой-то момент Том обернулся и заметил: Чик живо пробегает быстрым, вороватым взглядом по остаткам рождественского беспорядка в комнате. Возникла мысль: не убрать ли пресс-папье в безопасное место, а то китаец – настоящий волшебник – еще, чего доброго, заставит стеклянный шар исчезнуть. И тем не менее Чик принес живое человеческое тепло туда, где в противном случае царила бы ледяная пустота. Испытывая потребность в участии, Том болтал с подрядчиком, непрерывно комментируя все подряд: от времени, которое уйдет на приготовление брокколи, до расположения ножей и вилок, однако невозможно было определить, понимает ли гость хотя бы часть услышанного.

Чик не соглашался сесть, пока Том сам не сел за стол.

– Соли? Перцу?

Но Чик не отрываясь глядел в тарелку. Китайская почтительность, решил Том. К монотонному гудению холодильника добавились весьма громкие звуки, издаваемые жующим Чиком. Впечатление создавалось такое, что прямо у него во рту крупный зверь продирается сквозь валежник. Возможно, это тоже элементы китайского хорошего тона.

Том попробовал иную тактику.

– Я хотел фильм вечером посмотреть…

– Фильм.

– Да, который давно люблю. Комедию, очень смешную. С Мэрилин Монро, знаешь ее?

Имя не произвело ни малейшего впечатления.

– Она в свое время была популярна, вроде как сейчас Мадонна.

– Класс, – ответил Чик, заплевав стол мелкими кусочками еды.

– Можем взять тарелки с собой и посмотреть прямо сейчас, если есть желание.

– Ладно.

И они перешли в темную гостиную. Чик по-турецки уселся рядом с елкой. Том вставил кассету в видеомагнитофон и, промотав рекламные ролики, подогнал пленку к началу фильма. Пошла автомобильная погоня, полиция открыла пулеметный огонь по катафалку, бутлеггеровское виски потекло из дыр, проделанных пулями в стенках гроба. Том, фыркнув от смеха, оглянулся на Чика.

– Очень старый фильм, – сказал тот, – цвета нет.

– Год 59-й, думаю. Билли Уайлдер.

В изменчивом неярком свете экрана Том краем глаза видел, как Чик методично работает челюстями. В остальном же лицо китайца ничего не выражало. Над каждой новой шуткой Том смеялся тише, слабее, неувереннее. Конечно, сама его идея с приглашением подрядчика поужинать – нелепая ошибка, а отчаяние, на нее подвигнувшее, просто постыдно. Потея от смущения, опустив голову, чтобы спрятать лицо, Том думал: «Хоть бы до него дошло, черт!»

– Прикольно! – вдруг хохотнул Чик и пересел в кресло – оттуда лучше был виден экран.

На Чикагском вокзале появились Джек Леммон и Тони Кертис, переодетые в женскую одежду, затянутые в узкие юбки и опаздывавшие, как и Мэрилин Монро, на поезд, который увозил в Майами оркестр, состоявший из одних девушек. Лихорадочное хихиканье Чика заглушило разговор героев.

На протяжении остального фильма китаец чуть не упал с кресла, он раскачивался взад и вперед, бормотал что-то себе под нос, похохатывал, порой чуть не визжал от смеха. При каждом появлении Джека Леммона на экране Чик обхватывал колени и расплывался в улыбке, проявляя нетерпеливейшее ожидание. Том подметил: именно Леммон, а не Кертис или Мэрилин Монро, повергал Чика в дикий восторг. И ведь не кто иной, как герой Леммона, всерьез принял свое перевоплощение. На одну соблазнительную минуту Тома заполнило ощущение, будто он оказался в обличье китайца и смотрит фильм его глазами, но наваждение быстро прошло – с кресла раздался очередной радостный взвизг.

Когда Джо Браун произнес финальную реплику картины, Чик подхватил ее и стал повторять.

– «У каждого свои недостатки!», – нараспев декламировал он, а Том потянулся за пультом. – «У каждого свои недостатки!»

– Я боялся, тебе не понравится.

– Мне нравится.

– Никогда бы не подумал.

Чик задумчиво продолжал смотреть на погасший экран. Сказал:

– Он шутить над Америка.

– Да. Именно так, верно? Ну, разумеется, он же по происхождению немец, точнее, мне кажется, австриец, – ответил Том только потом понял: Чик имеет в виду фильм, а не режиссера.

Возвращаясь к себе в подвал, китаец заглянул в кухню, хихикнул:

– У каждого свои недостатки! – и был таков.