Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Спасаясь от шума, Том вывел из дома велосипед Бет и с риском для жизни проехал три четверти мили до супермаркета «У Кена». Вероятность столкновения с серебристым «ниссаном» сделала приключение еще более опасным. На обратном пути Том не увидел, а сначала услышал свое жилище, задолго до того, как оно оказалось в поле зрения. Том съехал под горку и, направляясь к шумно разбираемому на части дому, заметил посреди дороги чью-то полноватую фигуру, в которой узнал Сюзанну Какую-то, соседку, но не из ближайших, одетую в обтягивающее спортивное трико ярко-розового цвета. Женщина поднесла руку козырьком ко лбу и глазела на терзаемую рабочими крышу.

Том слез с велосипеда и хотел извиниться за шум, однако не успел вымолвить «простите», как женщина опередила его:

– Ну и молодец же вы! Где вы их откопали? Пришлось прождать целую вечность, пока они отработали у остальных заказчиков и ваша очередь подошла, да?

Том искал злобную иронию на ее лице.

– Мы два года ищем, да разве сейчас найдешь людей, которые бы хоть что-то сумели сделать.

Том с соседкой вдвоем стали смотреть на рабочих, творивших чудеса. Прогнившее бревно упало, отскочив от крыльца, и рассыпалось у нижних ступеней. Со своего командного пункта, помещавшегося между кирпичной дымовой трубой и скатом того, что оставалось от крыши, Чик бойко ругался на разных языках. «Убилюдок», – только и разобрал Том.

– Повезло вам, – сказала женщина. – Если… когда у него выпадет свободная минутка, может, замолвите за меня словечко?

Тому вдруг страшно захотелось оградить своего подрядчика от посягательств.

– Ну, я попробую, конечно. Просто думаю, у них предостаточно заказов. – И добавил: – На весь следующий год и практически весь 2001-й. Так он мне говорил.

– Они всегда настолько заняты.

– Я, впрочем, поинтересуюсь, – сказал Том.

Вот она, теперешняя жизнь. Не успеешь найти подрядчика, как некоторые соседи, не обремененные совестью, уже сманивают его под покровом ночи, а ты оставайся с зияющей дырой вместо крыши. Бет рассказывала немало душещипательных историй о непостоянстве подрядчиков, и Том знал, что рабочие почти наверняка переметнутся на новое место, чуть только оно покажется им более доходным. Хочешь удержать – все время будь готов к умасливанию и вранью. Эта Сюзанна неумолимо напомнила о необходимости оставаться у Чика на хорошем счету.

В течение дня рядом с домом росли горы мусора, постепенно поднявшиеся выше человеческого роста. Тому приходилось протискиваться между ними, выбираясь на крыльцо с видом, опять же, на темные груды отходов. Моросил мелкий дождь, и пыль поднималась кверху, как дымок курится над жерлом вулкана. Чик быстро превращал дом в жилище Боффина. Облокотившись о перила и оглядывая завалы – казалось, здесь уже успели развалить целый особняк, Том на мгновение с удовольствием представил себя Никодемусом Боффином, магнатом грязи, «Золотым Мусорщиком» в гетрах и куртке в горошек, – совсем чокнутым стариканом, по словам Сайласа Вегга [112]112
  Боффин и Сайлас Вегг – герои романа Ч. Диккенса «Наш общий друг».


[Закрыть].

Он все еще улыбался, забирая Финна из детского сада.

– Финик, ты фрукт какой-нибудь на полдник съел?

– Ага.

– Какой?

– Киви.

– Весь киви скушал?

– Чтобы тут же я пропал, если я сейчас соврал,

И сквозь землю провалился, если врать не разучился!

Дома люди подрядчика натягивали на оголившиеся балки брезент и прикрепляли защитное полиэтиленовое покрытие. Сам Чик держал подвесную галогенную лампу, оранжевый шнур к ней тянулся из открытого окна хозяйской спальни.

– Ой, Господи! – Личико Финна совсем расплылось, даже глаз не стало видно.

– Финик, миленький, ну извини меня. Надо мне было тебя предупредить. Нам делают новую крышу.

Крепко сжимая в объятиях дрожащее тельце Финна, Том услышал длинный булькающий всхлип и подумал: сейчас ребенка, чего доброго, начнет тошнить. Отец далеко не сразу понял: сын трясется и постанывает от смеха. Он только что стал свидетелем такого беспорядка, такой катавасии, какая четырехлетнему любителю кавардаков и во сне не приснится.

– Вот хреновина! – восхищенно сказал мальчик.

– Финн!

– А моя мама все время так говорит.

– Да что ты?

– Так клево!

Лампа освещала настоящую панораму Лондона после фашистской бомбежки: кучи мусора напоминали неровные края воронки от упавшего снаряда, а чудовищные леса с правой стороны дома – остатки развороченных комнат. По ним, перебираясь с одной перекладины на другую, спустился Чик.

– Эгей, ты как поживать, парень? – спросил он Финна, отряхивая руки.

– Хорошо, – ответил мальчуган, чуть ли не с благоговением разглядывая Великий Беспорядок. Попробовал поставить ножку на отвал.

– Не надо! – остановил сына Том. – Не залезай туда, это опасно.

– Скоро все убирать, – заверил подрядчик. – Мексиканцы уносить. Ночью в самый раз. – Потом, кивнув на Финна, карабкавшегося на крыльцо, добавил: – Мальчишка прелесть, дед не нарадоваться.

– Да, парень шустрый, – согласился Том, до которого не сразу дошел смысл сказанного. – А, нет, нет, он мой сын.

– Сын? Вы – и сын? Уа-ай! – Чик качал головой, хохоча Тому в лицо и показывая свои ужасные зубы.

Памятуя о толпе хищных соседей и Сюзанне как единичном ее представителе, Том сохранил самообладание и заставил себя улыбнуться в ответ.

– Смешно, но так оно и есть.

– Вы старик!

– Мне сорок шесть, – стиснув зубы, проговорил Том.

Подрядчик захихикал, будто услышал заведомую ложь.

Вечером, позже, поднялся ветер; оглушительно хлопало свисавшим с крыши брезентом и полиэтиленовой пленкой. Финн, не желая идти к себе в комнату, обосновался в кровати Тома, не утихомиривался до одиннадцати и требовал новых и новых эпизодов очередной истории про мистера Гадкера. Речь в ней шла об угоне автобуса, везшего дошкольников на экскурсию. В конце концов отец совсем заговорил сына, и мальчик задремал. Со стаканом виски на сон грядущий Том выглянул во двор сквозь щелку между занавесками спальни: груды строительных отходов исчезли, причем мексиканцы уничтожили остатки разрушений неслышно, лишь время от времени с крыши доносился легкий перестук и редкие глуховатые удары.

Финн умудрился разметаться по всей кровати, везде были его коленки, локти, пятки. Том спал некрепко, вздрагивая и вертясь с боку на бок. Ему снились чередой сменявшие друг друга унылые места, он бродил по ним, встревоженный и подавленный. Вот Том-путешественник, растерянный, заблудившийся на многоэтажной автостоянке, потом вдруг кругом – развалины, наверное, это восточный Берлин пятидесятых годов. А вот Том-пешеход, идет по узкой обочине американской автострады, которая превращается в тоннель лондонского метро. Или они вдвоем с Финном, в снующей толпе. Неизвестный аэропорт, похожий на чикагский О’Хэйр. Финн исчезает, Том бегает и зовет сына по имени. В последнем сне он увидел себя в доме, окруженном голосящими людьми. Том проснулся и обнаружил, что находится дома. И снаружи голосят люди.

Было темно, красный грузовик ехал от одного мусорного контейнера к другому. Чик, сидевший на пассажирском месте, обсуждал с Ласаро свою теорию: мальчик американцу не сын, это ребенок какого-нибудь родственника, возможно, двоюродного брата, который умер или уехал за границу.

Ласаро, однако, не соглашался. Мужчина с мальчиком похожи – «волос у них одинаковый!». В Америке, объяснял мексиканец, он много раз такое видал. Жена бросила мужа и забрала все денежки. А потом отправилась играть.

– Она в Лас-Вегасе сейчас. Играет на автоматах.

– Лас-Вегас? – спросил Чик. – В Мексика?

– Нет. Штаты. Вроде как Калифорния.

– Уа-ай! Калифорния я хочу смотреть.

Грузовик тряхнуло на глубокой выбоине. Они проезжали неосвещенной улицей на краю озера, минуя мастерские, подъемные краны, брошенные на берегу катера. Город со своими высотными зданиями на том берегу казался ярким размытым пятном, мириады огней сливались под дождем. Ласаро затормозил у контейнера.

– Мой дядя, он уезжать в Калифорнию. Анахайм. Теперь в тюрьме.

– Иммиграционная служба?

– Нет, он по закону, – ответил Ласаро. – Виновен в ДТП. Много выпивать пива, ехать по шоссе, авария попадать, женщина погибла, три года получать. Женщина не молода – старуха, сумасшедший. Машина вести так… – Рукой он начертил в воздухе извилину. – Но полиция делать тест дяде Луису. Ноль двадцать пять процент. Три года.

Перед тем как они высыпали мусор в очередной контейнер, Чик вытащил оттуда тостер. Сказал:

– Я чинить.

– Телик уже починить?

– Ага. Работать хорошо. Цветной.

– А тот мужик что? – сказал Ласаро. – У него один только телик, да и тот росо [113]113
  небольшой, немного ( исп.).


[Закрыть], четырнадцать дюймов. Есть дома, где в каждая комната стоять телик, и экраны широкий – для футбол смотреть. Говорить же я, у мужика денег нет.

– Он не любить телик. Он учитель, ему книжек читать до хрена.

– Это жена, она забирать телик и все добро. А ему ничего не оставить.

– Дом есть.

– Заложенный. И ребенок. – Ласаро захохотал. – Деньги у жена. В Вегас баба ехать, точно. Тратить, тратить! Стодолларовые автоматы!

– У него деньги есть.

– Мужик ехать «фольксваген», тачка – дерьмо. Жена села в «бьюик парк авеню 2000» и смылась, да еще с кучей шмоток!

У Чика имелась кое-какая другая информация. На полу в туалете он нашел банковский чек, на котором было написано: «Доступные средства – 41.389,17 доллара». Американец разбрасывает такие штуки по дому, а их обычно прячут, это значит только одно – он ужасно богат. Все в американце интриговало Чика. Дом вместил бы целую семью, человек двадцать – двадцать пять, а американец там один, иногда с ребенком, иногда без. Чик никак не мог понять: ни семьи, ни друзей, вообще ничего, тишина все время. Одни книги, столько много сразу Чик никогда не видел. Ослепнуть можно, пока их прочитаешь.

Говорит – учитель, а в школу ни разу не ходил.

Такой большой и неуклюжий, даже на велосипеде ездить не может, только мечется по дороге из стороны в сторону, как цыпленок, которому оттяпали голову. Ну и насмешил он тогда Чика.

Все же деньжата у него водятся.

Пока Чик заметил у американца одну способность: тот замечательно говорит по телефону. В этом деле ему нет равных. Чик иногда задерживался на лестнице, ведущей наверх, просто чтобы послушать, как хозяин дома разговаривает. Он сворачивал длинные мудреные словечки – все вычитанные в книжках и все абсолютно разные. Откинется, бывает, в своем кресле, уставится в потолок, а слова так и бегут, одно за другим, наподобие сцепленных вагончиков бесконечного поезда. И не разберешь, что он там заливает, но Чику в каждом слове слышался звон монет.

А чего только американец не выбрасывал! Семь яиц в упаковке на двенадцать штук, целую гроздь бананов, и кожура только слегка почернела; почти полную, даже закупоренную, зеленую бутылку темно-красного виноградного вина; едва начатый тюбик зубной пасты; нарезанный батон в целлофане; кусок сыра, на полкило, наверное; еще помидоры, куриные сосиски, шоколадку в фольге, полосатые красно-белые леденцы и целый нераспечатанный пакет хлопьев, которые едят на завтрак.

Отправить столько добра в мусорный ящик мог только богач, а у американца из дырявых носков большие пальцы торчат, когда он разгуливает по дому без ботинок. Посмотришь на его измятые штаны да заросший щетиной подбородок, и можно подумать, живет он в палаточном лагере под мостом. Американец богат и беден одновременно. Выходило как с голограммой: вертишь ее так и сяк и видишь то одно изображение, то другое, а оба сразу – никогда.

Чик, раздумывая об удивительном человеке, вспомнил гвеило, которые платят деньги, и деньги немалые, желая посмотреть на большую панду. В своей прошлой жизни Чик, бывало, смеялся над тем, как они ходят в горы и по целым неделям выискивают там панд. Дождь льет не переставая. Кому повезет, тот увидит мишку, поедающего побеги бамбука. Однако в большинстве случаев попадаются не сами панды, а только сделанные ими когда-то кучки. Отдать тысячи американских долларов, чтобы глянуть на дерьмо. Вот застрелить большую панду – это да, шкурка стоит два миллиона юаней. Но просто глазеть?

« Американец у меня вроде панды, – думал Чик. – Я пялюсъ на его дерьмо как тупица-гвеило».

На светофоре загорелся красный, и грузовик затормозил.

– Я тебя высаживать на то же место? – спросил Ласар.

– Да, то же место, пойдет.

– Вляпаться ты однажды…

– Все порядок, никто не видеть ничего.

Ласаро недоверчиво присвистнул и надавил на газ. Через полмили Чик покинул кабину. В темноте под дождем замаячила голубая куртка, двигавшаяся вдоль тротуара и постепенно скрывавшаяся из виду. Ласаро высунулся из машины и заорал, обращаясь к куртке:

– Эй, Лас-Вегас!

– Ты, я вижу, теневую экономику поддерживаешь. – Бет приходилось кричать, а иначе ничего не было слышно сквозь доносившийся сверху шум строительных работ. – Вряд ли хоть у кого-то из них есть страховка, но дело они, кажется, знают. В принципе.

– Берут на удивление недорого, – сказал Том.

– Вспомни Зои Баярд [114]114
  Зои Баярд – президент Фонда Маркла, американской общественной антитеррористической организации.


[Закрыть]и ее предостережения против всяких иностранцев, – засмеялась Бет. – А что этот голубой китайчик?

– Почему ты решила, что он голубой?

– По всему. Взглянешь на него – настоящий «Кастро».

– Да он же вовсе не похож на Кастро!

– Я не про того Кастро, а про Кастро, что в Сан-Франциско [115]115
  Кастро – район города Сан-Франциско, большую часть населения которого составляют гомосексуалисты.


[Закрыть].

– А-а.

– Ты знаешь, что он сказал? Сидел с Финном на крыльце и выдал: «А мы тянучку жуем». Конфетами ребенка кормил.

– Я с ним поговорю.

– Я уже говорила. Мишка в рюкзаке?

На кухне появился Финн, таща за собой на веревочке комок кровельного войлока.

– Мне Чик нравится, – заявил мальчик. – Мне Чик просто ужасно нравится. Вот, он мне щеночка подарил. Щеночек Энтони.

Бет со значением посмотрела на Тома, словно бы говоря, как любая жена своему мужу: «НУ ЧТО, ТЕПЕРЬ ВИДИШЬ?» Выглядела она грозно. Финну же ответила:

– Красота, Финик.

– Мой щеночек убил кошку. И все внутренности вынул. А потом съел.

– Финн!

– Энтони кошек терпеть не может. Гоняется за ними по деревьям. Убивает иногда. Он немецкая овчарка. И у него только один глаз.

Финн пошел из кухни на улицу, таща за собой своего пса-убийцу.

– Ну что, – сказал Том, – сине-зеленые водоросли ему даю. – Р в слове «водоросли» звонко вибрировало, и Бет вышла из себя.

– Ты продолжаешь рассказывать ребенку эти сказочки про мистера Гадкера?

– А ты все разрешаешь ему смотреть мультики до одурения?

После короткой разминки они вошли во вкус, разогрелись и начали ссориться всерьез.

Чик любил стук молотков. В городе тихо, словно в лесу, и от этого нервы на пределе, как будто все насторожились и ждут беды. А когда мексиканские парни взялись за дело и стали приколачивать фанерную облицовку поверх войлочного покрытия, грохот подействовал на Чика успокаивающе. Пятеро рабочих ударяли по крыше в едином ритме. Прямо пекинские рокеры, группа «Цуй Цзянь»: уа-а-та-да-да-дам-да-дам, уа-а-та-да-да-дам-да-дам!Чик дирижировал кулаками, притоптывал в такт ногами, издавал предупреждающее ворчание, если молотки вдруг сбивались. Тяжелый металл, хэви метал!

Том перебазировался на кухню. Заткнул уши ватой, прибавил звук в магнитофоне и включил Пятую симфонию Малера. Не подействовало, он попробовал «Военный реквием» Бриттена, а потом и «Полет валькирий». Все равно из-за стука музыка превращалась в какофонию обрывочных звуков, резких и неприятных. Том сбежал на машине в университетский кампус. Перед каникулами подземный гараж под Красной площадкой опустел. В кабинете было холодно, на полке несколько книг – Странк и Уайт [116]116
  Странк и Уайт – авторы классического учебника «Элементы стиля».


[Закрыть], словарь Вебстера, «Сестра Кэрри», сборник «Лауреаты XIX Пушкартовской премии» [117]117
  Пушкартовская премия – престижная американская литературная премия.


[Закрыть]– их точно собрали здесь произвольно, как старье для распродажи. Том включил ледяную батарею. По трубам допотопного радиатора журчала и булькала вода, а Тому казалось, это шайка крохотных мексиканцев вовсю колотит молоточками.

Кабинет нагревался целую вечность. Том, не снимая старого твидового пальто от «Барберри», уселся за черный металлический стол, стараясь придумать, что бы такого занимательного рассказать об иностранцах в Америке за четыре минуты сорок секунд эфирного времени.

Жизнь после расставания с Томом неизбежно, хотя и смутно, предполагала для Бет некие абстрактные свидания. Когда она, нечасто, впрочем, задумывалась над этим вопросом, ей представлялся ресторан на берегу залива, зазывное мерцание плавающих свечей, полумрак, в котором с трудом разбираешь меню (Бет заказала бы морского окуня), и откровенный, пикантный разговор двух взрослых людей. Без надуманной, малопонятной иронии, делавшей нормальную беседу с Томом просто невозможной. А после? Все как-нибудь образуется само, но «после» будет обязательно.

Однако было весьма вероятно, что дело только мысленными картинами и ограничится. Большинство знакомых Бет мужчин – мальчишки вроде Роберта, в мешковатых штанах и супернавороченных кроссовках. Остальные – женатые, голубые или импотенты. По вечерам, если Финн оставался у отца, она проводила время с Деброй; женщины заказывали в ресторанчиках тайские или китайские блюда с доставкой на дом. Один раз пошли в кафе «Крокодил» послушать новую группу, но обеим предстояло встать на рассвете, поэтому пришлось уйти еще до начала концерта.

Через пять дней после рождественской корпоративной вечеринки некто Дэвид Зиглер позвонил Бет на работу. Она не представляла себе, кто он такой, хотя на яхте все были с бэджами. Длинный, худой и сутулый калифорниец из рекламного агентства, который без устали жаловался на ужасную зиму в Сиэтле? Или лысый задиристый юрист, однокашник Стива, порывавшийся говорить о яхтах? Бет ответила Дэвиду Зиглеру, что, конечно же, его помнит и что новый фильм Вуди Аллена еще не видела.

Договорились на завтрашний вечер, Бет как раз освобождалась от материнских обязанностей. В шесть она вошла в заведение «Вонн», а Зиглер уже сидел за столиком и махал ей. Бет сразу вспомнила этого человека и его очки – огромные, в радужной оправе. Она не имела ничего против экстравагантных аксессуаров и все же не могла припомнить ни слова из разговора с элегантным, розовощеким, на вид приблизительно сорокалетним мистером Зиглером.

Официант подошел к столику почти одновременно с Бет. Мистер 3. – зубы белые, губы тонкие – улыбнулся, коротко и вежливо, сделал жест – дескать, вы первая. Бет заказала неразбавленное мартини со льдом и кусочком лимона. Зиглер попросил для себя минеральную воду «Перрье», и Бет удивилась, почему же он выбрал именно ресторанчик «Вонн». Здешний воздух, затуманенный дымом нескольких пачек «Мальборо лайте», настолько пропитался алкогольными парами, что известный аппарат, используемый полицией, просто не выдержал бы. По-видимому, Зиглер полагал, она любит забегаловки такого сорта. Он ошибался. Бет вспомнила вечеринку и смутилась: тогда чрезмерно услужливый официантик постоянно подливал шампанского ей в бокал. О боже, Зиглер считает ее алкоголичкой. Когда принесли мартини, Бет нарочно не обратила на стакан никакого внимания. В течение двадцати минут, остававшихся у них до кино, Бет ловко попыталась выведать у мистера 3. – нет, нет, у Дэвида, – кто же он такой и почему пригласил ее на свидание.

Минувшим летом уволился из лицензионного отдела компании «Майкрософт», с тех пор занят учреждением собственной некоммерческой организации. Стив Литвинов – член совета директоров.

– Наша цель, – провозгласил он, будто выступал на общественном собрании, – сделать цифровые технологии доступными всем и предоставить новые достижения людям, возможности которых в настоящее время ограничены.

Дэвид расслабился, но лишь отчасти, и рассказал о пробном проекте, уже запущенном в Центральном районе. Организация оплачивала детям из цветных семей подключение к Интернету, содействовала компьютеризации начальных школ и молодежных ассоциаций и открыла кинокооператив, чтобы школьники могли сами снимать фильмы о родных местах.

В общем, Зиглер оказался занятным типом, разве только немного напряженным, но может, всему виной смущение в обществе Бет. Она отпила мартини, пахнувшее оливками. Если Дэвид считает алкоголь ее слабостью, сейчас самое время эту слабость слегка обнаружить. Бет ухватилась за кинокооператив как за самый перспективный предмет разговора и спросила, начали дети уже снимать или нет, до какой степени процесс контролируют взрослые и помогает ли кто-нибудь из местных режиссеров.

– Об этом рассказал бы менеджер проекта. Я здесь просто ключевая фигура, то есть спонсор.

О-о. И тем не менее пусть Дэвид Зиглер с виду кажется бесцветным, веселые переливы радужной оправы очков обещают нечто большее, некие потаенные глубины его натуры.

Бет спросила, чем его привлек Центральный район. Вопрос как будто вызвал минутное замешательство.

– Ну, мой дом в Лески, так что я почти каждый день проезжаю Центр по Йеслерской дороге. Центр – маркетинговая ниша, это очевидно. Если наша программа заработает там, тогда я планирую переключиться на другие города. Например, на Окленд, на южную и центральную части Лос-Анджелеса.

Стремится захватывать новые и новые территории, как Стив.

– Ист-Сент-Луис? Роксбери? Гарлем? – поинтересовалась Бет.

– Примерно так.

Они переходили улицу, приближаясь к кинотеатру, и Зиглер сказал:

– Между собой мы прозвали свою организацию «Техноохват „3.“».

Уже внутри, продвигаясь между рядами пустых кресел, Дэвид заметил:

– Вуди начал снимать некоммерческие картины.

Бет рассмеялась, пожалуй, слишком громко, чувствуя, что в приятной полутьме радужные очки начинают вступать в свои права.

Фильм оказался легкий, однако вполне приятный, с Шоном Пенном в роли второго по величине джазового гитариста в мире. Действие происходило во времена Великой Депрессии, поэтому все было снято в темно-коричневых тонах. Наличествовали и гангстеры, и старинные автомобили, и свинг, прекрасно звучавший в стереосистеме «Долби». Бет притоптывала ногой под «Милашку Сью» и «Я вечно выдуваю пузыри». Хотя по-настоящему забавных шуток явно недоставало, Бет заметила, что они с Дэвидом смеются в одних и тех же местах. Пенна, игравшего богемного соблазнителя, негодяя мелкого пошиба, затмевала актриса, исполнявшая роль немой поклонницы. Бет никогда раньше ее не видела и подумала: «Учись, скоро и тебе придется…» На середине фильма она явственно почувствовала плечо Дэвида, прижавшееся к ее плечу, и, не поворачивая головы, изо всех сил скосила глаза. Оказалось, он просто искал платок в кармане брюк.

Когда они уже покидали кинотеатр, Дэвид заметил:

– Мне совершенно непонятно, как ему всегда удается заполучить суперзвезду. Сколько, по-твоему, может стоить фильм вроде этого самое большее? Десять миллионов? Пятнадцать?

– А мне понравилось, – ответила Бет. – Ты не знаешь фамилию актрисы, которая играет Хэтти? Я что-то ее не узнала.

– Саманта Мортон. Она британка, возможно, поэтому ей и досталась роль немой.

Бет подумала о Томе и хихикнула, но не захотела объяснять причину своего веселья.

Дэвид зарезервировал столик в «Имбирном рае» на Западной улице. Ночь стояла сухая и теплая, шесть кварталов до набережной залива они прошли пешком. Между кирпичом и штукатуркой старых зданий улицы Юнион мелькнул, словно блуждающий огонек, отчаливавший паром. На углу Второй курили, прислонившись к стене, четыре цветных паренька в черных с серебристой отделкой куртках и одинаковых рейдерских фуражках. Мальчишкам было от силы лет по тринадцать.

– Мои клиенты, – сказал Дэвид уже на безопасном расстоянии от подростков.

– А свои дети у тебя есть?

– Нет.

Точно таким же тоном Зиглер мог бы ответить на вопрос, есть ли у него герпес, решила Бет. Ей казалось, она должна четко обрисовать собственное положение.

– А у меня есть ребенок.

– Да, Стив говорил.

Ага, он о ней расспрашивал, а Стиву, выходит, известно о ее разрыве с Томом, а это, в свою очередь, значит…

– Мальчик, правильно? Филип?

– Финн.

– Как Гекльберри.

И снова Дэвид Зиглер показал, что знает больше, чем нужно. Имя Финн предложил Том, сама Бет сочла литературную аллюзию излишне претенциозной, но в результате уступила энтузиазму супруга.

– Вообще-то нет, – все-таки возразила она, – я наполовину ирландка, и это семейное имя.

В сказанном была доля правды.

Чувство неловкости, испытываемое Бет, возросло, когда они вошли в ресторан и главный официант, улыбаясь Дэвиду, со словами «вам как всегда?» провел их в угол, к столику у окна. Бет опустилась на плетеное сиденье, положенное, очевидно, каждой женщине, которую Зиглер приглашал на свидание. Скольких уже за прошедшие недели, месяцы, а может, и годы сводил он в кино перед ужином и милой беседой? Бет стало любопытно: многие ли из ее предшественниц, посидев здесь, оказывались в его постели?

Впрочем, свидание есть свидание, и она, пусть слегка разучившись – все-таки давно без практики, – продолжала игру. Просматривая длинный перечень блюд в меню, Бет спросила:

– Хочешь, платить будем вместе?

Он поднял глаза и улыбнулся. Улыбка была приятная. Ответил:

– Согласен. – И добавил: – Я предпочитаю вегетарианскую кухню.

Бет с сожалением отказалась от морского окуня, поэтому пришлось довольствоваться сладковатым картофельным супом-пюре, соте из сладкого лука и китайского баклажана, спаржей и соусом из черных бобов, томатами и тофу, а также сычуаньской зеленой фасолью. Когда она попросила принести бокал совиньона, Дэвид сказал: «И мне тоже, пожалуйста». Это доставило Бет невероятное удовольствие, женщина даже немного смутилась.

– Даже если сам Аллен и не участвует в своих фильмах, они все равно о нем, о Вуди, – начал Зиглер.

– Точно! – ответила Бет, пораженная меткостью суждения. Ей захотелось обсудить игру Саманты. На актрису, считала Бет, спроецировались все женоненавистнические фантазии режиссера.

Дэвид кивал в ответ.

– Это фильм, главным образом, об эгоцентричном человеке искусства, чье недостойное поведение по отношению к женщинам можно извинить – он ведь постоянно думает о чем-то более важном.

А она еще считала Зиглера бесцветным! Бет смотрела на Дэвида и корила себя за поспешность и опрометчивость суждений. Он поймал ее взгляд, и его розовые щеки порозовели еще больше. Пару секунд мужчина и женщина не отрывали глаз друг от друга, и Бет накрыло пьянящей волной чувств.

– По крайней мере, – сказал Дэвид, – так или почти так говорится в статье «Нью-Йорк санди таймс».

Бет изо всех сил постаралась скрыть разочарование.

За супом Дэвид рассказывал, как снимает квартиру над Пайонир-сквер. «Над» – потому что на самом верхнем этаже, поскольку его дом сейчас перестраивают или скорее сносят и возводят заново. Архитектора зовут Джулиан, подрядчика – Эмерсон. Это напомнило Бет о Томе и потрепанной команде нелегалов, и в голове у нее сложилась целая история. Смеясь, Бет поведала о чудовищных строительных лесах, орущем китайце на крыше, бестолковых мексиканцах и нарисовала картину небывалого разрушения: кучка строителей-неумех превращает целый дом в горстку пыли. Тома она называла «мой бывший муж». Никогда раньше Бет не пользовалась этим определением, а теперь оказалось – оно очень подходит к Тому.

Дэвид улыбнулся, однако лицо его оставалось серьезным.

– Он может нарваться на неприятности.

Бет была не в том настроении, чтобы переживать из-за несчастий, которые могут постигнуть Тома.

– Да ему все сходит с рук. Наверное, маска рассеянного профессора помогает ему выкарабкаться из любых передряг.

Палочки в руке Дэвида задержались в нерешительности над томатами с тофу, потом вонзились в мякоть плода, словно когти хищной птицы, камнем упавшей с небес и настигшей жертву.

– Он выступает по радио, в передаче «Все учтено».

– Раньше романы писал, а теперь только свои заметки для радио.

– Я его слышал. Довольно… забавно.

Беседа приняла совершенно неверное направление, поэтому Бет решительно заговорила снова о Джулиане и Эмерсоне. Бедствия и невзгоды, которые влечет за собой ремонт, не представляли для нее особого интереса, но Дэвида оказалось легко подтолкнуть к смене темы. Строители отстают от графика на девять недель, перерасход быстро возрастает, съемное жилище на Пайонир-сквер – настоящая ссылка, и вида на озеро так не хватает! В принципе одни банальности, так уж лучше они, чем восхищенные отзывы о Томе.

Пережевывая зеленую фасоль, Дэвид говорил об усовершенствовании ванной комнаты. Она станет чем-то вроде личного салона гидротерапии с душем, гидромассажем, сауной, джакузи и биде.

– Настоящим откровением для меня явился номер в токийском «Хилтоне», где я останавливался год назад. Ты когда-нибудь была в Японии?

– Нет. Еще нет.

Со странным облегчением он пустился в долгие рассуждения о плитке. Планируемый салон гидротерапии обязательно будет выложен малахитом. Пол, стены и потолок.

– Представляешь себе малахит?

– Знаешь ли, смутно.

– Вот… – Дэвид пошарил в боковом кармане коричневого пиджака и вытащил плоский камешек приблизительно в два квадратных дюйма величиной. Передал его Бет, как нечто весьма ценное и хрупкое. – Малахит – это разновидность медной руды.

Первой мыслью Бет было: красиво! Черные прожилки на светло-зеленом фоне моментально вызвали в памяти летний вечер и сосны, освещенные лучами заходящего солнца. Самые подходящие для тихоокеанского северо-запада оттенки. Дэвид просто замечательно придумал.

– Его привозят из Замбии, – сказал Дэвид, – там малахит добывается уже в течение нескольких столетий.

Неожиданно у Бет возникла вторая мысль: смешно! Из Замбии? Этот ловкач похваляется штучками, которые проделывают путь в полсвета, чтобы ими потом украсили хоромы какого-то там майкрософтщика. Точно как… и Бет вспомнила одну из колкостей Тома, произнесенную им после благотворительного вечера. « Все-то у них должно быть привозное, даже, черт возьми, трава для газона».

Не успела она толком собраться с мыслями, как Дэвид вдруг резко поднялся и сказал:

– Извини, я через несколько минут вернусь.

Бет была ему признательна за возможность ненадолго остаться одной. Стоило Зиглеру выйти, она заказала еще бокал вина. Содержимое его бокала убавилось лишь на самую чуточку.

Бет страшно злило непрошеное вмешательство Тома в ее свидание, женщина досадовала на Дэвида, оказавшегося уязвимым для насмешек экс-супруга, и сердилась на себя за то, что в ее мысли закрался совсем не еецинизм. Разумеется, «бывший муж» – привидение, явившееся к ней на праздник. Она подумала о деятельности Дэвида в Центральном районе. Им движут благородные и великодушные побуждения, и если хочется ему отделывать свою ванную замбийским малахитом, то кто она такая, чтобы над ним насмешничать? Бет поднесла к глазам плиточку, которую держала в ладони, посмотрела на тусклые змеистые бороздки на свежем зеленом фоне. Прелесть, чудо. И именно для наших краев. Говорит о вкусе Дэвида, равно как и его разумные суждения о «Сладком и гадком», пусть отчасти и позаимствованные из «Нью-Йорк таймс».