Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

– За двухтысячный. И за наши новые горизонты. В будущем году мы завоевываем другой берег Миссисипи. В марте – открытие чикагского филиала. В июне – Филадельфия. В сентябре – Бостон. Нам предстоит много дел, друзья, в грядущем тысячелетии, так что хороших вам праздников. К тому же это последнее Рождество перед покорением моего родного города, старого доброго Нью-Йорка.

Маленькая яхта неожиданно качнулась, и четыре молодые женщины из редакционного отдела потеряли равновесие, ухватившись друг за друга, однако быстро обрели опору в лице большой группы неловких ребят из технического.

– А вот этогонам не надо – пусть парни из «Амазона» у себя обнимаются. У меня же для вас простая арифметика. В двухтысячном году трудиться будем двадцать четыре часа, семь дней в неделю.

Тем временем Бет, в течение последней минуты торопливо производившая собственные подсчеты, вдруг осознала, что смотрит на Стива и глупо улыбается во весь рот. Пришлось даже прикрыть лицо рукой – настолько идиотская вышла улыбка.

Том грудью встретил ухмыляющихся Санта-Клаусов, адову музыку и закаленных в магазинных битвах старушек, дабы купить Финну подарки: комплект для начинающего волшебника, заводную собачку, которая умела ходить и даже, судя по инструкции, обладала искусственным интеллектом, а еще целую кучу всяческих пятидолларовых безделушек – сынишка найдет их рождественским утром в своем носке, как полагается. Начался дождь, Том укрылся под покосившимся от ветра навесом антикварного магазина на Первой и заметил в витрине стеклянное пресс-папье в викторианском стиле – прозрачный шар и внутри него – фантастическая бабочка с разноцветными крылышками. «Бет», – подумал Том и вошел.

– Баккара, – объяснил продавец.

– Что-что?

– Хрусталь баккара. Эффектная вещица. Вы коллекционер?

Расплатившись кредиткой, Том глянул на чек и только тогда впервые осознал цену, показавшуюся почти невероятной. Однако отступать было уже поздно, и он затейливо расписался на квитанции. Когда пресс-папье упаковывали в серебристую картонную коробку, а ту – в целый ворох оберточной бумаги, Том подумал, что, наверное, в принципе не обязан покупать на Рождество подарок, который потом отвезут в беллтаунскую квартиру.

– Это для жены, – сказал он.

– Повезло ей, – ответил продавец, подавая твердый коричневый бумажный пакет с веревочными ручками, тяжелый, будто с кирпичами.

Свертки на заднем сиденье «фольксвагена» были для Тома олицетворением доблести, и он ехал домой, чувствуя, что достойно уходит с поля предпраздничного сражения, заслужив честную награду, положенную хорошему солдату: законные часы под торшером с книгой и холостяцкий полдник – светлый эль с жареным сыром. Радужное настроение слегка поблекло, когда Том увидел под платаном, где обычно оставлял машину, разваливающийся пикап, раньше белый, а теперь ржавый. Вдобавок на нижней ступеньке крыльца сидел незнакомый человек, поджидавший, по всей видимости, хозяина дома. Том припарковался ярдах в тридцати от грузовичка и, взяв в руки свертки, двинулся к незнакомцу.

– Это ваш, мистер? – Человек азиатского вида показал на дом с выражением глубокой печали, и на мгновение Том испугался, что сейчас ему сообщат о какой-нибудь трагедии.

– Да, а в чем дело?

– Хороший. Но нужен работа. – Человек оглянулся по сторонам и доверительно произнес: – Зеленый на крыша.

– Это мох, – сердито ответил Том.

– Это мох! – повторил гость, подражая выговору и интонации Тома, как птица майна. – Мох!

Передразнивает? Издевается? Том посмотрел на незнакомца, пытаясь смутить своим взглядом. Бейсболка надета задом наперед. Над верхней губой – жиденькие усишки, даже на подростковый пушок не тянущие. Утопает в объемистой небесно-голубой куртке «гортекс», очевидно, новой, однако не по размеру большой и излишнеспортивной: сплошные кнопки, молнии, липучки. Одежда для чересчур запасливых альпинистов, отправляющихся на отдых.

Куртка, словно плащ-палатка, висела на азиате. Он весь был кожа да кости, только над глазами – складки припухшей кожи, придававшие его лицу выражение горестное и одновременно сонное.

– Мох – плохо.

Чтобы попасть домой, Тому требовалось найти ключи. А чтобы их найти – поставить свою ношу. Он в нерешительности стоял на середине лестницы и ждал, когда же гость уйдет, однако тот лишь терпеливо глядел на хозяина.

– Спасибо вам, – сказал Том, изо всех сил стараясь показать: разговор окончен.

– Крыша нужна новый.

Его прислала Бет? Нет, быть того не может.

– Вы хотеть – я чинить?

Том набрался храбрости, положил два самых больших пакета на ступеньку и полез за ключами. Азиат тут же взял пакеты.

– Дождь – намочить. Я подержать.

По крайней мере он стоял на месте, не бежал к своему пикапу, и пресс-папье оставалось у Тома, но все же заводная собачка и волшебные принадлежности попали в заложники. Гость ухмыльнулся, обнажив кривые желтоватые зубы. Улица пустая, на помощь звать некого.

Тому пришлось повторить обычную процедуру с ключами: перебрать все английские, пока не добрался до американских.

– Вон тот, он как раз, – сказал пришелец и оказался, что самое неприятное, прав.

С пакетами в руках незваный гость вошел вместе с Томом и сразу заметил у стены сломанный велосипед Бет.

– Уа-ай! – прозвучало похоже на приветственный оклик, будто азиат неожиданно наткнулся на старого приятеля.

– Ладно, можете забрать. Я все собирался отвезти его на свалку. Спасибо. – Том придержал дверь открытой, однако назойливый тип опустился на колени и стал двумя руками ощупывать покореженную переднюю вилку велосипеда.

Вопреки своей ярости, Том вспомнил вдруг, насколько бережно ветеринар обращался с Ходж, их кошкой, попавшей под машину. И ошеломленный Финн жалостно сопел рядом, без конца повторяя: «Бедняжечка Ходж».

И все же чтобы с нежностью прикасались к велосипеду, Том никогда раньше не видел. Азиат поднял голову, в опухших глазах его читалось моральное осуждение.

– Могу делать хорошо. Я это вам чинить.

– Да мне он не нужен, можете забрать…

– Без проблем, – последовал оскорбленный ответ.

Вот нелепость: малый пролез в дом как воришка, а Том чувствовал, что должен чуть ли не отчитываться перед ним свое – или Бет – небрежение по отношению к велосипеду. Вопреки всякому здравому смыслу, Том понемногу уступал, сознавая поражение.

– Откуда вы приехали?

– Эверетт.

– Нет, а до того – откуда?

– Эверетт, – ответил гость своим обиженным голосом, опять заставляя Тома испытывать неловкость.

Конечно, существуют чрезвычайно закрытые эмигрантские сообщества, и в них целые поколения могут за всю жизнь научиться говорить по-английски немногим лучше этого человека. Хотя, возможно, он умственно неполноценный. Если так, тогда пугающее ясновидение в случае с ключами выдает «сумасшедшего гения» – идиота, сверходаренного в какой-то одной области. Еще ребенком, живя в Илфорде, Том знал стопроцентного помешанного, который умел, услышав любую дату, определить, какой это день недели. Ему, к примеру, называют: «Двадцать четвертое января 1895 года», а он отвечает: «Четверг». Никогда не ошибался, а в туалет без посторонней помощи сходить не мог.

Одержимый велосипедами сумасшедшийподнялся на ноги и вытер руки о куртку, оставив черные разводы на девственно-голубой материи.

– Зовут Чик, – сказал он, – я давать вам номер пейджер. – Он оглядел комнату уже с видом полноправного гостя. – Уа-ай, книги! Вы учитель?

– М-м, да, вроде того.

– Эй, может, научить меня чему-нибудь, а? – Он захихикал, и теперь в его смехе Тому послышалась нестерпимая насмешка.

Расстегнув молнию одного из своих многочисленных карманов, азиат вынул блокнот и карандаш, принялся старательно что-то черкать.

Закончив, он вырвал листок и вручил Тому, однако написано там было гораздо меньше, чем тот ожидал: просто «ЧИК» и далее семизначный номер. Все равно выглядело зловеще, точно письмо от недоброжелателя.

– Спасибо, – сказал Том, подразумевая «нет, спасибо», и убрал листок в карман брюк, к скатанному в шарик чеку, оставшемуся после утреннего похода по магазинам.

– Надо назвать расценка – так вы говорить. Правильно?

– Расценку?

Том онемел. Подумал: «Я же сказал ему: можно забрать чертов велосипед!»

– За крыша, мистер. Новая крыша.

– Вы… кровельщик?

– У меня парни, – ответил Чик гордо. – Мексиканские ребята. Работать обалденно. Я их главный. Они делать хорошая работа, и быстро, быстро.

За последние десять минут Том успел счесть Чика вестником судьбы, назойливым типом, вероятным грабителем, жалким помешанным и вот теперь старался увидеть его в гораздо более выгодном свете, то есть в качестве кровельщика. Это стоило Тому огромных усилий, учитывая полуразвалившийся пикап, в мелком кузове которого помещались два газовых баллончика и приставная лестница, годившаяся разве что для самоубийцы. Все же лучше так, чем как у последнего подрядчика – Том беседовал с ним, хотел нанять, но отверг сразу же. У того был новенький «рейнджровер» с кожаными сиденьями и специальным отделением для лыж. В нынешние времена сказочного изобилия беднякам не приходится выбирать себе ремонтных рабочих, а Том в отношении подрядчиков даже не бедняк, а прямо-таки нищий.

– Я просить недорого, – сказал Чик, словно прочитав его мысли.

Тому хотелось бы верить, и все-таки Чик никак не вызывал доверия. Чик не нравился ему. Он не понимал Чика. Чик пугал его. Но – и как обычно, то было большое «но» – Чик добровольно вызывался ремонтировать крышу, и если бы Том верил в предопределение, то решил бы, что Чик неким сверхъестественным образом послан свыше.

– Мне хотелось бы все обдумать.

Сурово хмурясь на книги, Чик ответил:

– Думать слишком много, я могу и в другой дом…

Он поднял велосипед и вынес на крыльцо, там стал ощупывать непрочный деревянный настил и вздыхать, и охать, будто каждый прогнивший кусочек был злокачественной опухолью. Потом поднялся, держа двумя пальцами небольшую тонкую сосновую щепку, слегка поковырял ею дерево и осталась одна труха.

– Ста-ра-ховка есть, мистер? Человек идти вверх, – Чик показал на ступеньки, – наступать, и хр-рясь – в дырка. Если толстый он, а? Может погибать!

Том подумал о почтальоне Олине, настоящем медведе, трехсотфунтовом увальне в мятой голубой форме. Из своего кабинета наверху Том каждое утро слышал, как Олин шумно взбирается на крыльцо – жизнерадостный топот, которого теперь надо ждать с содроганием. Придется купить почтовый ящик и укрепить его на шесте у тротуара.

– Я чинить, не великое дело. – Чик отломил у крыльца сбоку кусочек зеленой, выгоревшей на солнце обшивки и продемонстрировал Тому. – Пора бы обновить!

Ну нельзя же вот так явиться к человеку домой и начать все ломать!

– Да как вы…

– Я показать. – Подрядчик с треском разломил обшивку, стряхнул на ладонь несколько крупинок бесцветной пыли. – Асбест, – прошептал он. – Незаконно.

– Правда? Никогда не слышал, чтобы…

– Правда. Асбест – плохо. Узнавать городской власть, будут у вас на заднице…

– На хвосте. Городские власти будут у меня на хвосте, не на заднице.

– А что, я же говорить! Вы – учитель!

Продолжая хихикать, Чик поднял велосипед и отнес в грузовичок. Перед тем как подняться в кабину, повернулся.

– Теперь вы хороший иметь!

Только ничего хорошего у Тома в тот день не было. Он уныло спрятал подарки в чулане под лестницей. Уныло похлебал чуть теплого супа из морепродуктов. Разгладил смятый листок с именем Чика и номером его пейджера, магнитом прикрепил на дверь холодильника. Уныло отыскал квитанцию за стеклянное пресс-папье и недоверчиво на нее уставился: жуткая сумма в самом низу теперь представлялась равной стоимости нового крыльца.

Том устроился было под торшером с книгой, хотя понимал написанное не больше, чем если бы читал китайские иероглифы. Том пытался вообразить тонкую гибкую фигурку троллоповской Лили Дейл [107]107
  Лили Дейл – героиня книги А. Троллопа «Домик в Аллингтоне».


[Закрыть], и вместо нее видел неподвижное массивное тело Олина-почтальона, провалившегося в темный подвал и лежащего там среди рассыпанной в беспорядке почты. Сквозняк ворошил разбросанные письма, листал страницы журналов и каталогов, шевелил глянцевые рекламки беспроцентных кредитов, купоны супермаркетов, объявления о пропавших детях, счета за телефон и электричество, и порой среди всего этого мелькал подписанный от руки конверт с настоящей маркой. Почта ожила, но Олин (а у него есть сын, который играет вторым полузащитником в университетской команде по американскому футболу) не издает ни вздоха, ни стона.

В пять Том забрал Финна из детского сада. В машине не успел он пристегнуть мальчика, как тот начал:

– Тук-тук!

– Кто там?

– Гиппопотам.

– Там гиппопотам?

– Гиппопотам бил в там-там! – Финн так и зашелся смехом, и Тому показалось – смеется Чик.

– О-о-ох! Ох, одни сплошные охи, горы, моря и океаны охов!

– Тук-тук!

– Кто там?

– Мэри и Джон.

– Кто она? Кто он?

– Джон – по уши влюбился он, гы-ы… – никак не мог отсмеяться Финн. Потом мальчик сказал: – А вообще я этот стишок не пойму.

– Есть одна очень известная песня. – Том попытался сочным баритоном напеть нечто протяжное.

– И все равно не пойму. Мама лучше тебя поет.

– Ты что же, у нас теперь музыкальный критик?

– Кто такой музыкальный критик?

Пока Финн смотрел по телевизору «Самых забавных животных планеты», Том приготовил пасту, после еды играли в покемонов. Правил игры толком не понимал ни отец, ни сын, поэтому Том обрадовался, когда его последнего воина – непонятное голое существо – изничтожил ядовитой пыльцой веномота Финна. Пришло время сна, Том рассказывал очередную серию теперешних похождений мистера Гадкера, но чувствовал, что сказка становится все скучнее и скучнее. Ветер завывал под крышей, трещал деревянными балками. Хотя рядом был Финн и мистер Гадкер в своей шикарной квартире замышлял разнообразные каверзы, Тому не давала покоя колоритная фигура подрядчика в нелепой голубой куртке.

Том смотрел одиннадцатичасовые новости по Седьмому каналу. Человек «с ближневосточной внешностью», предположительно алжирец, арестован в Порт-Анджелесс при попытке покинуть паром «Виктория» на автомобиле, взятом напрокат. Найденное в багажнике запасное колесо содержало пакетики с мочевиной, пузырьки с нитроглицерином и четыре черных ящика, в каждом из которых панель управления, электронные часы «Касио» и девятивольтный аккумулятор. Машина задержанного, по словам таможенницы, «казалась слишком большой для водителя, а сам он выглядел вспотевшим и как будто нервничал». Ранее им был забронирован номер в сиэтлском мотеле на Восьмой улице; при задержанном нашли авиабилет до Лондона. В прямом репортаже из пресс-центра серьезный корреспондент заявил, что ФБР считает арестованного одним из заговорщиков, намеревающихся взорвать башню Спейс-нидл [108]108
  Башня Спейс-нидл – одна из главных достопримечательностей Сиэтла.


[Закрыть]. С ума сойти, подумал Том. Возможное разрушение Спейс-нидл – какой-то окольный и вообще весьма своеобразный путь к подрыву имперского могущества Соединенных Штатов. Однако многое в этой стране легко поддавалось ложному толкованию, и, быть может, злоумышленники просто насмотрелись телевизионных повторов «Неспящих в Сиэтле».

Сотрудники канала новостей «KIRO» вовсю распространялись о смуглом иностранце, который оказался слишком мал для большого американского автомобиля. У Тома, находящегося под впечатлением от новостей, вырисовывался текст радиовыступления, посвященного чужестранцам, не менее существенному элементу национальной мифологии, чем ковбои. В Америке, великом многоязычном поселении, людям постоянно требуется напоминать об их «американскости». Воспитанники «Стебелька» в начале каждого дня своими детскими голосками приносят клятву верности национальному флагу. Единая неделимаянация? Ну-ка, повторите еще разок! Оттого и должны дети каждое утро твердить одно и то же, что сами слова звучат крайне неправдоподобно. Заверения в преданности окутываются атмосферой таинства, дабы скрыть очевидные факты. В общем, иностранцы нужны Америке в качестве доказательства ее вечно шаткого существования.

Вот тут и приходят на помощь канадцы – «наши северные соседи-тугодумы», как любила говорить Бет. А также голливудские знаменитости из чужих краев, мексиканские нелегальные иммигранты и неутомимые охотники за видом на жительство. И все же никогда Америка не чувствует себя более американской, чем при появлении готовенького арабского террориста, прячущего бомбу в багажнике взятого напрокат седана. Тот, кто теперь благополучно помещен под стражу в Клалламской окружной тюрьме, стал трофейным чужестранцем, таким замечательно иным, что любой гражданин готов проникнуться патриотическим пылом американской до мозга костей таможенницы из Порт-Анджелеса. Ее внимание приковали трясущиеся руки, сильный французский акцент, неамериканские габариты, и она «засекла врага».

Неспешно строя про себя фразы будущего выступления, Том уснул под болтовню Дэвида Леттермана [109]109
  Дэвид Леттерман – американский ведущий телешоу.


[Закрыть].

На следующее утро, отвезя Финна в сад и возвращаясь домой, Том был еще полон своими вечерними замыслами, и ему не терпелось набрать сочиненный кусочек на компьютере. В небе появился голубой просвет, на тротуар ложились тени, еле заметные, но все-таки тени, и Том практически убедил себя: Чик – проходящий ночной кошмар, к счастью, исчезнувший с появлением солнца. Однако подрядчик уже дожидался его, сидя на ступеньках крыльца и покачивая велосипед из стороны в сторону.

Чик приветствовал Тома улыбкой, радушной и сдержанной.

– Эй, как делишки?

Зрелище потрясло Тома. Еще вчера он не замечал велосипед, воспринимал его как привычную деталь обстановки, ходил мимо, даже не вспоминая о нем. А сегодня чистый, смазанный двухколесный красавец со сверкающими в бледных солнечных лучах хромированными частями, казалось, заявлял о своем присутствии, о своей велосипедной самости. Том видел на нем смеющуюся Бет. Разгар лета. Разваливающийся багажник набит книгами. Бет заколола свои светлые волосы наверх, а они все выбиваются из-под черепаховой беретки. Тонконогая, в джинсах и жилетке, Бет совсем студентка. Уже много лет он не слышал тот, юношеский ее смех.

– Видеть? Я чинить. Как новенький теперь.

Чик приподнял велосипед спереди и перепачканным пальцем крутанул неподвижное до сих пор колесо. Оно поддалось и завертелось волчком.

– Теперь вы ехать.

Он подтолкнул велосипед к Тому, и тот взялся за руль так осторожно, будто брал в руки котенка.

– Подождать!

Чик достал раздвижной гаечный ключ из кармана куртки, заметно износившейся за прошедшие сутки. В ней, похоже, спали, и на голубой материи чернели масляные пятна.

– Слишком место мало. – Он что-то делал с седлом. – Вы парень крупный.

Чик продолжал возиться с велосипедом, поглядывая на ноги Тома из-под припухших синеватых век.

– Уа-ай!

С этим малым не поспоришь. Хмурясь и сутулясь, Чик, вылитый гном, нетерпеливо показывал в сторону улицы.

Том взгромоздился на велосипед, понимая, что выглядит смехотворно. В последний раз он катался, только-только начав жить в Ислингтоне, и тогда до смерти испугался мчавшихся по Ливерпуль-роуд грузовиков. Это было четверть века назад. Опасаясь грохнуться со всего размаху, Том нажал на педаль. Велосипед отчаянно зашатался, но главное – сохранил вертикальное положение. Том снова слышал мерное поскрипывание цепи – звук, оказавшийся неожиданно знакомым. Поехал вверх по небольшому уклону дороги, несколько экстравагантно крутя педали – надо же не потерять равновесие и не остановиться. Том, как говорится, не разучился. Нагнув голову и пыхтя, он проехал улицу Гейлер, и вдруг ему вспомнились сассекские тропки, которыми они вместе с ( как бишь ее звали? – Анна Уилшоу!) прикатывали на велосипедах из Брайтона, чтобы любоваться церквями, а потом курить травку и, дурачась, обниматься и целоваться в стогу сена. Том рассмеялся в голос. Странно, насколько возбуждающе на них действовали темные, затхлые церкви, в которых сильно пахло подушечками, подкладываемыми под колени при молитве, средством от жука-древоточца, ветхими псалтырями и самим прахом… В восемнадцать, девятнадцать лет непосредственная близость смерти становилась необходимой прелюдией к физическому – почти – соединению.

Том пересек улицу и обратно поехал намного быстрее. По правую руку между домами виднелась серая вода залива, волнуемая холодным ветром, и мелькали белые горные вершины. Вдыхая солоноватый бриз, Том думал: «Приучить бы себя к таким велосипедным прогулкам». Он шумно затормозил и остановился рядом с подрядчиком.

– Теперь он ездить хорошо, верно?

– Замечательно!

Том вспоминал Анну, нет, нет, АннетуУилшоу, чувствовал влажное сено, видел две струйки дыма, поднимающиеся от их совместно раскуренного косячка.

– Замечательно! – Голос Тома опять будто скопировала птица майна. – Замечательно!

Чик выудил из кармана блокнот и карандаш.

– Вы написать.

Всю страницу целиком заполняли английские слова и выражения, написанные разными почерками, а рядом помещался аккуратный иероглифический узор – китайский язык, корейский или на каком там разговаривают в Эверетте. «Беспроигрышный вариант, оказывать предпочтение, дурья башка, ответственный квартиросъемщик, баш на баш», – прочитал Том. Он добавил к этому списку слово «замечательно» и протянул блокнот Чику.

Тот, хмуря брови, вглядывался в написанное.

– Заме-тятельно.

– Нет, замечательно – там не т, а ч.

С тем же недоверчивым видом Чик убрал свой словарик в карман.

Том вытащил кошелек.

– Сколько я вам должен?

Чик успокоительно махнул рукой.

– Нисколько. Ни-си-колько!

– Нет, нет, получается нечестно…

На пальцах Том показал двадцать. Может, предложить две двадцатки?

– Ни-си-колько! – В голосе Чика прозвучала обида, которой Том уже начинал побаиваться. – Чинить только ради дружба.

– О, вы очень… так любезны, Чик.

Непримиримый подрядчик все хмурился с оскорбленным видом.

– Теперь я назначать расценка за крыша, – заявил он и прошествовал к грузовику. Торжественно извлек лестницу из кузова, нарочно грохоча газовыми баллончиками.

В кабинете наверху Том делал вид, что работает. Набрал на клавиатуре «Подобно ковбоям и отцам-пилигримам, чужестранцы»и тут же удалил с экрана, прислушиваясь к шарканью шагов своего чужестранца по настилу крыши. Тот разговаривал сам с собой, и речь его звучала мягко, печально и мелодично, а порой прерывалась удивленными восклицаниями. Раздался оглушительный треск, и нечто – явно не птица – пролетело мимо окна и упало во двор. Том, встревожившись, вышел узнать, в чем дело.

Подняв голову, увидел на коньке крыши Чика, державшего на коленке блокнот и сосредоточенно что-то строчившего.

– Все в порядке там, наверху? – прокричал Том.

Подрядчик имел отрешенный вид поэта, служителя могущественной музы. Несколько секунд он продолжал писать, потом окинул Тома долгим молчаливым взглядом. Хотя их разделяло никак не меньше пятидесяти футов, Том мог бы поклясться: в узких темных глазах азиата читались жалость и презрение.

Через полчаса Чик, игнорируя звонок, барабанил в дверь. Войдя в дом, положил руку – Тому показалось, слишком фамильярно, – на седло велосипеда и по-хозяйскиего погладил. Однако быстро перешел к делу.

– Под крышей дерево – весь дерьмо. Менять надо.

Это как раз то, чего боялся Том и о чем твердила Бет. В городе с подобной влажностью многочисленные деревянные постройки не прочнее замков из песка. Дома смывает оползнями; бревна пропитываются водой и гниют, становясь сплошной мокрой массой, отчего медленно оседают фундаменты. О жилище требовалось заботиться с терпением матери, ухаживающей за неизлечимо больным ребенком. Именно поэтому коллеги Тома с кафедры английского языка проводили уйму времени в рабочих фартуках за ремонтом и реконструкцией, детально обрисовывая друг другу, что им удалось найти на складе стройматериалов в Ороре. Многие годы Том не желал признать очевидное, теперь настало возмездие.

– Большой проблема, – в голосе подрядчика послышалась раздражающая нотка удовлетворения. Он протянул Тому вырванный из блокнота и сложенный вдвое листок бумаги. – Я считать расценка.

Том с трудом осмелился развернуть листок. Дом пора сносить. Но сам участок по крайней мере наверняка сколько-нибудь стоит.

С застывшим от мрачного предчувствия лицом прочел написанное Чиком:

КРЫША

4150 ДОЛЛ.

РАБОТА И МАТЕРИЯЛ ВКЛЮЧЕНО

НАЛИЧНЫЕ

Сумма пустяковая в сравнении с тем, что запросил бы настоящий подрядчик, даже Том это знал.

– А крыльцо? – услышал он собственный молящий шепот.

– Я заключаю с вами сделку, мистер, – ответил Чик бегло, с американским прононсом, будто до сего момента нарочно ломал язык. – Крыльцо плюс крыша – пять штук баксов ровно.

В Клондайк-билдинг, у себя на рабочем компьютере Бет открыла папку «Черновики» и в шестой раз за два дня перечитала письмо, которое писала Тому. Не пойдет. В теперешнем варианте оно звучит более замысловато, чем следует; Том наверняка воспримет его неправильно и тут же сделает глупые выводы. Нужно сказать все необходимое четко, ясно, не уклоняясь в сторону, так, чтобы исключить вероятность сомнений, возражений или, еще хуже, насмешек. В течение последних недель Бет дала себе лишь одно обещание: никогда больше она не воспримет уничтожающий, плоский цинизм бывшего мужа, не увидит презрительно скривленные венгерские губы и высокомерно заломленную черную бровь с седыми волосками. Не услышит его сдавленного смешка. Она не позволит себя донимать, хватит уже.

Бет злило, что Тому до сих пор удается вызывать в ней чувство настороженности. Почему, черт побери, она должна быть дипломатичной? С растущим негодованием Бет пробежала глазами черновик письма:

Привет, Том!

Психолог (читай лучше «доктор») рекомендовала Финну низкокалорийную диету, это значит: курицу, рыбу, рис, пасту, бананы, яблоки и зеленые овощи. Нельзя: шоколад и любую пищу с искусственными красителями вроде пирожных, леденцов, цветных кукурузных хлопьев (утреннее меню надо пересмотреть), также не пользоваться полосатой зубной пастой. Еще не есть абрикосов, ягод, помидоров, молока, пшеницы, злаков вообще и яиц (он их все равно не очень-то любит).

У Финна, оказывается, идет рост патогенной микрофлоры в кишечнике, и тут лучше всего помогают пробиотики (полезные бактерии), например, лактобацилла, которая есть в живом йогурте. (Но надо убедиться, что он живой, – в магазинах обычно таких не бывает. В «Квин-Энн-Трифтвей» они продаются, ищи на верхней полке, над сливочными и всеми остальными.)

Когда у Финна начинается «гиперактивность», значит, в организме избыток свободных радикалов – непарных молекул, которые начинают бегать туда-сюда, если их не сбалансировать. Я даю ему сине-зеленые водоросли в капсулах (одну утром, одну вечером). Пузырек у него в рюкзаке.

Извини, что так занудно про все пишу, но диета – безопасная альтернатива «риталину». (Про него могу порассказать всяких ужасов…)

Бет.

Она распечатала текст, потом щелкнула по «Написать». Вконец обозлившись на Тома, который испытывал ее терпение и воровал время, Бет набрала:

«Том! Врач прописала Финну диету, и мы надеемся, ты поможешь в ее соблюдении».

Далее следовали указания, уместившиеся в один небольшой абзац. Не желая давать себе и возможности послабления, Бет отправила письмо немедленно. Том этого заслуживает, так ведь? Единственный раз она пошла ему наперекор, не оставив ни малейшей лазейки. Глядя, как уходит сообщение, Бет небезосновательно гордилась своей отчаянной смелостью.

Впрочем, позже она зашла в «Отправленные», перечитала проклятое письмо, содрогнулась от его тона и отправила крошечную записку, начинавшуюся со слов «Прости, я была на работе, торопилась, когда…». И она ненавидела Тома, заставлявшего ее писать подобное.

Том проснулся в кромешной темноте, и ему показалось: во дворе заканчивается ссорой пьяная вечеринка: раздавались резкие голоса кричавших друг на друга мужчин, слышался тяжелый звук падения каких-то предметов. Не трупов ли? На светящемся экранчике будильника – 7.00. Финн ночевал у Бет, и Том собирался поспать подольше, однако теперь был вынужден влезть, шатаясь, в рубашку и брюки. Самый громкий голос снаружи принадлежал Чику. «Mas rapido! [110]110
  Побыстрее! ( исп.)


[Закрыть]Шевели задницей, ты!» – выкрикивал он, а потом: – «Mierda!» [111]111
  Дерьмо! ( исп.)


[Закрыть]Последовал грохот, точно от лобового столкновения двух машин, затем жуткий глухой стон откуда-то снизу. Несколько секунд тишины – и на улице язвительно рассмеялись.

Когда Том рискнул выйти на крыльцо за газетой, подрядчик заметил его и махнул рукой в сторону метавшихся позади теней.

– Мексиканские ребята, – сказал он, будто этим все объяснялось.

Потом протянул Тому руку, ладонью вверх.

– Сегодня вы дать мне одна тысяча доллар.

Вполне законное требование прозвучало как угроза, произнесенная под дулом пистолета.

– Мне надо будет сходить в банк и снять…

– Когда открываться банк, – не спросил, а веско заключил китаец.

Накрапывал дождь, тьму постепенно вытеснял сероватый свет, и Том видел, что слово «ребята» совершенно не подходит к ватаге неуклюжих мужчин со скорбными лицами. Чик рядом с ними казался ребенком. В середине зимы, в промозглую пору, мексиканцы шлепали в легких сандалиях на босую ногу, пятки у них почернели от грязи. Рабочим принадлежал красный грузовик, заметно лучше и новее ржавой колымаги Чика. Время от времени мексиканцы отходили к своей машине покурить и по очереди хлебнуть из термоса. Том прикинул, сколько их приблизительно, и ему показалось – много, целая дюжина по меньшей мере. Однако стоило пересчитать, и больше пяти никак не выходило.

За утро у дома выросла, очевидно, сама собой, опасная конструкция из щеток, бревен, частей водосточной трубы, бамбуковых палок. Был там также багор, кусок лестницы и столб, на котором сохранился указатель «Стоянка – 2 часа», прикрученный пальмовыми волокнами. Том видел, как человек по имени Ласаро доверялся таким ненадежным лесам, порхая с опоры на опору, словно попугай по жердочкам. У Тома и без того уже голова шла кругом, а теперь, стоило вспомнить заявления Чика – «ста-ра-ховка», – сразу противно скрутило желудок. Хозяин за все несет ответственность?

Рабочие непринужденно проникли в дом, их грязные следы отпечатались повсюду. Том подошел к туалету и в приоткрытую дверь увидел оправлявшегося мексиканца. Ничуть не смутившись, тот чуть скривил в улыбке губы. В полдень бригада собралась за кухонным столом и дружно принялась обгладывать крылышки жареных цыплят. Их купили первым делом, решил Том, на деньги из тысячи, выданной Чику пачкой новеньких пятидесятидолларовых банкнот.

Потом настал черед разрушений. Вооружившись ломами, рабочие влезли на крышу, стали сбрасывать оттуда во двор черепицу и куски деревянного настила. Дом ходил ходуном от треска, стука, грохота и непрерывного шума падающих обломков. Помимо этого, Том постоянно слышал Чика, подгонявшего своих несчастных «парней», – даже обезьяна-ревун в Вудлендском зоопарке не издает таких оглушительных воплей. Как мексиканцы терпят подобное обращение, было для Тома загадкой, сам бы он на их месте уже давно пришел в бешенство. Они, однако, безропотно принимали тиранию Чика, словно один из фактов американской жизни вроде ненастной погоды.