Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

В 1998 году Том читал и перечитывал эти книги в течение долгого и счастливого лета. Он собрал и другие произведения, напечатанные в годы войны на сероватой бумаге, разукрашенные дешевыми ксилографиями и предназначенные для поднятия патриотического духа солдат, находящихся вдали от родины. В них говорилось об английских церквях, английской сельской местности, английских каналах и английских графствах, все это описывалось в невероятно вкусной манере, лучше и не передать прелесть сельского чаепития с непременными пшеничными лепешками, густыми сливками и засахаренным клубничным джемом. Еще он покупал любые книги, какие только удавалось найти, о Блетчли-парке и кембриджских профессорах, взломавших код «Энигма».

Кодом, который сам Том пытался расшифровать в «Немногих», стала загадка Англии, преломленная через попадавшиеся ему книги и фильмы соответствующей тематики. В центре Спектакля – так Том обозначил в своей книге войну – он поместил весьма приятного молодого персонажа, офицера по имени Кеннет. «Не слишком ли очевидно?» – беспокоился Том. Один из последних оставшихся в Дюнкерке на берегу, Кеннет летал на «Ланкастерах» и истребителях «Спитфайр», убегал из Колдитца, натягивал водолазный костюм, чтобы установить магнитные мины на неприятельских военных кораблях, плавал на корвете в составе конвоя, сражался вместе с фельдмаршалом Монтгомери при Эль-Аламейне, высаживался в Анцио, находился во Франции во время освобождения Парижа и в Германии – в день падения Берлина. Вот весь Кен – образец благопристойности, порядочности и одновременно рыцарской галантности, но никому не известный. Вопрос заключался в следующем: по собственному разумению героя, за что он сражается? И почему же в Спектакле Кеннет – Звезда?

«Немногие» стали бестселлером в Британии, а письма от аспирантов уступили место целому потоку корреспонденции от полковников и бригадиров [46]46
  Бригадир – воинское звание в армии Великобритании.


[Закрыть](в отставке), которые окопались в Уилтшире, Кенте и Хэмпшире и оттуда вели по Тому прицельный огонь. В США книга в основном получала весьма лестные отзывы в печати, но продавалась вяло: у Америки были свои военные фильмы, и нигде не снимался Кеннет Мор. Том проехал с одного конца Штатов до другого во время писательского турне по восьми городам и не встретил ни единого человека, смотревшего «Дотянуться до неба».

Зато Том встретил Бет.

Она работала в литературном отделе «Пост-интеллидженсер» и приехала, слегка сбитая с толку, к Тому в номер отеля «Алексис», чтобы взять интервью. Бет никогда не слышала о Дугласе Бейдере [47]47
  Дуглас Бейдер – британский военный пилот.


[Закрыть]или Харрисе-«бомбардировщике» [48]48
  Артур Харрис – маршал британской авиации, в 1942 г. стал командующим бомбардировочной авиацией Королевских ВВС.


[Закрыть], однако читала «Даниэля Деронду» [49]49
  «Даниэль Деронда» (1876) – роман Джордж Элиот.


[Закрыть], учась в колледже Смита, а «Тоннели» анализировала на курсах викторианской литературы. Посему Бет с Томом говорили в основном о Диккенсе и Джордж Элиот. После публичного чтения в издательстве «Эллиот Бэй» Том (или скорее его издатель) пригласил Бет поужинать в «Пестрый стол», и так все началось, а потом пошло одно за другим. Оден [50]50
  У.Х. Оден (1907–1973) – английский поэт.


[Закрыть]сказал: из поэзии самой по себе ничего не появляется. А вот из «Немногих» кое-что возникло. В конечном счете благодаря им родился Финн.

Именно Бет узнала о вакансии в Вашингтонском университете, и именно она заставила Тома избавиться от ощущения, что подача заявления о приеме на преподавательскую работу будет жульничеством. Попасть в список кандидатов на должность было пределом его мечтаний, и Том уже провел десять чудесных дней вместе с Бет в Сиэтле, когда получил приглашение явиться на собеседование, для чего в каком-то смысле требовалось пересечь Атлантику. Просто университетский курс для начинающих писателей являлся своего рода колониальным владением кафедры английского, и поэтому Тома с пристрастием допрашивала комиссия преподавателей английского языка, выяснявших, насколько хорошо он знает викторианскую литературу и достаточна ли его преподавательская подготовка. Фактически Том стал выполнять функции двух преподавателей, работая на одну ставку. Как Бет узнала впоследствии, в комиссии произошел страшный раскол между сторонниками романиста Джеда Уинга и поэтессы Камиллы Тарук Санчес. Противники первого старались еще больше очернить выразительные черные комедии Уинга, заклеймив автора «грубияном и женоненавистником», противники же поэтессы, в свою очередь, не замедлили назвать ее творчество неприкрытой агитацией и пропагандой. И таким образом Том оказался выше всех дрязг как единственный кандидат, по поводу которого не велись ожесточенные споры. С самого начала Том знал благодаря органайзеру Бет: он получил эту работу, поскольку его считали относительно безобидным, и с тех пор старался поддерживать сложившееся мнение. Том никогда не высовывался, не ввязывался в конфликты, всегда вовремя являлся на занятия и скрупулезно отбывал на работе положенное время. Он получал удовольствие от общения, которое предполагала преподавательская работа; Том часто хвалил, а если и критиковал, то не обижая. Он умел находить в каждой студенческой работе пусть не достоинства, но по крайней мере скрытый потенциал. В общем, посещать те немногие семинары, которые он вел, желающих всегда находилось в избытке.

В настоящее время коробку от «Шардоне» из Чертова каньона переполняли заметки и наброски о настоящем или о том, что было настоящим на момент, когда Том об этом писал. Содержимое коробки стало его Америкой, так же как викторианская писанина явилась когда-то его Лондоном, а заметки о Кеннете Море – его Войной. Когда-нибудь скоро, думал Том, он внимательно прочтет все накопившиеся в коробке материалы и увидит, не наклевывается ли новая книга из собранного за восемь лет. Когда-нибудь, но не теперь. Сейчас ему очень нужна вторая коробка.

Оса, хоть появляться ей уже не сезон, с жужжанием ударилась в стекло, и Том приоткрыл окно, выпуская ее. Город, вода и небо – все снаружи было одного, пасмурно-серого цвета. Еще две недели назад Том мог беспрепятственно взглянуть на Клондайк-билдинг, но недавно его заслонил строящийся гигантский офис, снизу доверху затянутый какой-то пленкой вроде той, в которую пакуются хрупкие вещи и на которой дети и слабонервные любят хлопать маленькие пластиковые пузырьки. Раньше место работы Бет находилось в поле зрения Тома: сначала огромная куполообразная крыша зеленого цвета – здание редакции «Пост-интеллидженсер», потом Клондайк-билдинг. Когда Тому не удавалось подобрать нужное слово, он устремлял взгляд на противоположный берег залива, словно прося помощи у Бет, и уловка почти всегда срабатывала. А сейчас в ответ лишь новая постройка безжалостно сверкнула полиэтиленом и сталью.

Том стер с экрана все набранное и начал снова:

«Каждое утро моя жена первым делом узнает из газеты свою судьбу…»

– Ав! – лаял Финн. – Ав! Ав! Ав!

В туалете для мальчиков они вместе со Спенсером были собаками: Финн – большим пуделем, кудрявым и черным, а Спенсер – аляскинский маламут, как Бальто, его домашний пес.

– Гав! Гав! – отвечал Спенсер. – А я один раз видел, что Бальто пьет из туалета.

Стоя на четвереньках, пудель-Финн поднялся на задние лапы и оперся передними о край унитаза.

– Р-р-р! Р-р-р!

Вода внутри до сих пор бурлила – Спенсер недавно спустил ее.

– А я видел, что он пьет, – снова сказал Спенсер, как будто ему кто возражал.

Финн набрал побольше воздуха и заглянул в унитаз. Потом задрал голову к потолку и принялся заливисто лаять.

– Не выпил! – в восторге завопил Спенсер.

– Ав! – Финн отряхнулся, забрызгав голубые вельветовые штаны Спенсера и его футболку с Винни Пухом.

Спенсер хохотал так сильно, что начал сползать по стене.

– Ты меня намочил! Плохая собачка! Нельзя, нельзя!

– Ав! – тяжело дыша и высунув язык, Финн уронил на Спенсера еще несколько капель.

– Нельзя!

– Спенсер? Финн? – Воспитательница Салли заглянула в приоткрытую дверь. – Туалет – не место для…

– Финн пил из унитаза! Финн пил из унитаза!

– Нет, я не пил.Я… – Тут Финн вспомнил: он же собачка!

– Ав! – залаял ребенок на воспитательницу Салли. – Ав! Ав!

– А волосы, Финн! А лицо! У тебя все лицо мокрое…

– Это же простая вода, – оправдывался Спенсер.

– Гр-р-р! – Припадая на передние лапы, пес-Финн метнулся к ногам воспитательницы.

– Там кишечная палочка! И другие микробы! Глистов подцепишь! Ай, вот хрен…

– А вы сказали плохое слово. Это плохое слово.

Спенсер громко прошептал Финну:

– Она сказала «хрен».

– Ох, извини, Спенсер, я случайно. А ты, Финн, может быть, встанешь? Ты ведь уже большой мальчик и…

– Ав!

– Прекрати! Поди сюда! – Салли дернула за бумажное полотенце, но в руках у нее остался совсем маленький кусочек.

– Я на вас злой, – предупредил ее Финн, – я на вас такой злой!

– Придется вызвать твоих родителей. Немедленно. А сейчас – быстро к врачу, оба. Финн, я серьезно говорю.

– Финн, я серьезно говорю, – передразнил ее Финн, не двигаясь с места. Он не боится воспитательницу Салли. Она глупая, глупее остальных воспитательниц, и вдобавок такая противная!

– Финн!

– Вуф! – ответил мальчик, однако получилось больше похоже на всхлип, чем на лай, и Финн беззвучно зарыдал. По его щекам покатились слезы вперемешку с водой из унитаза.

Позже, когда обоих мальчиков забрали родители и состоялся обмен натянутыми улыбками, а также всевозможными «как-бы-чего-не-вышло», директриса Мидж устало произнесла:

– Все, довольно. Этому ребенку требуется лечение.

Похоже на город, только без окон и дверей в домах. Контейнеры, поставленные по три один на другой, – это кварталы, между ними – сеть улиц, но не асфальтированных, а земляных, и все освещено резкими лучами прожекторов на вышках. Тщательно выбирая дорогу, высматривая тень, которая бы полностью скрывала его от яркого света, человек осторожно крался от одного перекрестка к другому, стараясь уйти как можно дальше от контрольно-пропускного пункта – там в высоких стеклянных будках сидели одетые в форму охранники. Беглец все время ждал ружейных выстрелов, поэтому приходилось внимательно осматривать каждую стену, возле которой он решал притаиться. Один раз китаец в страхе бросился наземь, когда вдруг заметил совсем близко от себя какое-то движение, но то оказалась тень его собственной руки, на миг освещенной прожектором.

Человек выбрался из «лендкрузера» на волю, по пути ему попались какие-то кусты, и с них беглец сорвал и съел много листьев, запив водой, которую вычерпал из крышки, валявшейся как раз неподалеку, – такими обычно закрывают центральную часть колес на машинах. Дела его шли путем. Без проблем.

Он добрался до конца земляной улицы и в нескольких километрах увидел настоящий город: небоскребы как в Нью-Йорке – десяток сверкающих огнями башен, стоящих рядом, словно снопы пшеницы. Зрелище неожиданно приятно взволновало его, страх исчез, осталось только воодушевление. И в видеофильмах так было. Теперь он будто сам попал в видеофильм. Человек улыбнулся от остроты ощущений. Эге, неплохо, а? Без дураков!

Двадцать ярдов открытого пространства отделяли его от последней ограды, высокой, с колючей проволокой наверху, однако преграждающей, по-видимому, вход на территорию порта, а не выход оттуда. Бетонные балки, сцепленные вместе, помещались между штакетинами, и выехать на машине через отверстие в заграждении невозможно. Вот с одной из балок он и начнет. Каждая прикреплялась к самой ограде проволокой, скрученной в узлы, находившиеся на расстоянии сорока – пятидесяти сантиметров друг от друга. Они не так велики, но могут послужить опорой для пальцев ног. Главную трудность создавали прожекторы. Держась в тени, человек двинулся дальше по краю контейнерного города, высматривая участок ограды, подходящий для побега.

И вскоре нашел, что искал: посреди залитого светом пространства – небольшой участок тени, хорошо скрытый контейнерами от охранников, а по другую сторону ограды очень кстати – куча песка, оставленного рабочими. Пригнувшись, на корточках, человек подобрался к ней и устремился ввысь, быстрый и юркий, как белка; за него думали мускулы. Пальцы ухватились за цепь, скреплявшую балки, а правая нога нащупала первый проволочный узел. Есть!Он стал буквально невесомым, пока, извиваясь, карабкался по ограде. Есть!Взялся за железную кромку на самом верху, поставил левую ногу ближе ко второму ряду колючей проволоки и всем телом подтянулся вперед.

Уф!Удар о мокрый песок чуть не вышиб из него дух, и вот он в Америке.

Огни терминала осветили место, очень похожее на особую экономическую зону – такая же пустынная стройплощадка, такая же грязь, такие же горы мусора и желтые экскаваторы, а еще красные пластиковые заборы, временные, непрочные, но с металлическими колышками. Хорошее укрытие. Пригибаясь к земле, человек пересек недостроенную дорогу, чтобы спрятаться около экскаватора. Болела лодыжка. Рукав ветровки разорвался, зацепившись за колючую проволоку. Скрючившись на земле под кабиной экскаватора и дрожа от холода, человек смотрел на высокие, ярко освещенные здания города, где машины, точно падающие звезды, мелькали на магистралях, находившихся будто не на земле, а в воздухе. Все огни города освещали путь к деньгам.

Город не пах ничем, будто мыло, и точно так же слегка отдавал лесом и морем. Вот так и деньги, подумал человек, ничем не пахнут. Америкой пахнут.

Он терпеливо ждал в темноте под экскаватором. Уже осталось недолго, рассуждал беглец, скоро придут рабочие и тогда можно раствориться в толпе. Почувствовав приближение рассвета, он оставил убежище и потихоньку пошел вдоль пластмассовой ограды до конца стройплощадки, к мощеной дороге под огромными бетонными опорами, поддерживавшими автомагистраль.

Некоторое время человек сосредоточенно осматривался. Здесь, на подъездном пути к терминалу, движение постепенно увеличивалось. Он ожидал увидеть людей на обочине дороги, однако никого не было.

Один среди грузовиков, и это опасно, потому что его слишком легко заметить. Засунув руки глубоко в карманы и уставившись в землю, он постарался придать себе вид человека, занятого своими делами и знающего куда идти. Беглец несмел оглянуться, и на каждом шагу ждал: вот сейчас схватят сзади, ударят, наденут наручники и затолкают в машину.

Он пошатывался от ветра, который поднимали проносившиеся мимо грузовики. Их тормоза визжали, а моторы урчали и ревели, но необъяснимо тревожило другое, а именно – отсутствие чего-то. Вдруг беглец понял: не слышно горна!В Америке еще ни разу не заиграл горн.

Нет звуков горна, нет людей. Где же рабочие?Небо уже побледнело, а он до сих пор оставался единственным пешеходом на дороге. Как можно находиться в городе и быть до такой степени на виду? Приходилось идти не останавливаясь – спрятаться негде, – но теперь известно, чем его прогулка закончится: полицейскими, битьем и тюрьмой. Эта мысль принесла успокоение. Тюрьмы ему не страшны.

Немного прихрамывая после прыжка с ограды, он быстро пересек широченную улицу, свернул налево по направлению к высоким зданиям вдалеке и внезапно совершенно расслабился. Он уже не несет ответственность за будущие события. Все попытки предприняты, все силы приложены. Теперь от него ничего не зависит.

Здесь грузовиков стало меньше, мимо проплывали в основном легковые автомобили, беззвучно, как огромные рыбы. Проехал одинокий велосипедист – отчетливо раздалось звяканье цепи, – но то был не рабочий, а спортсмен в шлеме и разноцветном облегающем костюме.

Беглец почувствовал, что в царящей вокруг жутковатой тишине прислушивается к звукам, издаваемым им самим: шуршанию джинсов и ветровки, негромкому шлепанью кед по мокрому цементу. Он давно привык быть неясным силуэтом, шорохом. Раньше умел почти совсем исчезать – настолько ловко ему удавалось скрыть свое присутствие, а в Америке он вдруг сделался необыкновенно заметным и шумным, как толстяк с барабаном. Бум! Бум! Бум! Вот я, здесь! В видеофильмах Америка показана другой, совсем другой.

Он прошагал не меньше двух километров, прежде чем увидел их – прохожих, идущих по улице без какой-либо конкретной цели. Ему сразу же бросилось в глаза, насколько далеко они держатся друг от друга. Каждый занимает свое личное пространство, прямо как статуи какие-нибудь на площади. Потом он заметил, что одеты пешеходы бедно, не лучше его самого. Бедняки?Америке? Человек замедлил шаг. Гвеило, ясное дело. Но американцы? Такие? Может, это крестьяне, если в Америке вообще есть деревни? О последнем ему задумываться не случалось.

Он приостановился, осматриваясь. Незаметно оказался у границы, за которой цемент и проволока уступили место выщербленным кирпичным стенам, лестничным пролетам, запасным выходам, темным углам и оставленным машинам – укромным уголкам и потаенным убежищам настоящего города. Именно так беглец представлял себе Нью-Йорк, давным-давно, в другой жизни. «Крестьяне» находились на самой окраине мира – а теперь совсем близко, только протяни руку. Тот мир он еще мог сделать своим.

Чуть впереди по одну сторону улицы виднелась береговая линия, по другую – автомобильная эстакада. Тут и там под ее сводами стояли, прислонившись к опорам, одетые в обноски «крестьяне», разговаривали, курили, чесались.

Сейчас ему придется с ними заговорить. Он знает английский. Год занимался в школе и выучил все буквы. Или почти все. Повторял вместе с другими учениками: «Это мистер Браун. Он читает газету и курит трубку» и еще: «Энергия воды в реке дает электричество жителям города». Но что важнее, много английских фраз запомнилось по видеофильмам. Он знал, какое слово понадобится прямо сейчас, и несколько раз шепотом произнес его, чтобы получалось правильно.

На случай, если что-то пойдет не так, в голове наметился план побега: через железный забор, между машинами, припаркованными на стоянке в первом ряду, по узкой соседней улочке, потом вверх по ступенькам и на другую улочку, а там уж любые преследователи его упустят – машин слишком много. Он двигался быстро, как Чен Янг, ведущий мяч и прорывающий шанхайскую защиту. Да кого угодно остановит такое уличное движение, и к тому же почти все «крестьяне» на вид старые и больные.

Держась у самого забора, готовый перемахнуть на ту сторону при первой опасности, китаец приблизился, внимательно рассматривая незнакомцев, однако на него никто и не взглянул. У них была очень плохая кожа, у некоторых настолько, что он подумал, не прокаженные ли передним.

Выбрал мужчину с седой косичкой, прислонившегося к дальнему краю забора. Совсем старик, слишком медлительный и неповоротливый, опасаться вроде нечего.

– Пожалуйста! – произнес беглец свое первое в Америке слово. – Чайна-таун?

– Чего?

– Китайский! Квартал! – Он ведь правильно все сказал? «Змееголовые» постоянно говорят: «Китайский квартал».

Через несколько бесконечных секунд, полных неопределенности, седой забормотал и стал куда-то указывать. От мужчины несло спиртом и кислым молоком. За его речью уследить было невозможно, но рукой он все время делал жест наверх, в направлении улиц.

– Э! Спасибо, приятель.

И снова как в видеофильме, опять в пути.

Петляя, беглец пробирался по городу, похожему на огромный улей с бесчисленными сотами.

Он быстро вышел на промозглые, полупустые улицы, пересекающиеся между собой и пропахшие тмином и корицей, – там находились китайские ресторанчики. Из-за пережитого сначала ужаса, а потом возбуждения терзавший его голод притупился, но теперь началась такая резь в животе, что даже закружилась голова. Желудок буквально скрутило, настолько хотелось есть. Уже не думая об опасности, беглец торопливо рылся в переполненном до краев мусорном баке, пока наконец не нашел почти нетронутую коробочку риса, политого оранжевым соусом. Схватил ее и обеими руками затолкал в рот холодную клейкую массу. Порывшись еще, вытащил наполовину обглоданную куриную ногу, кусок круглой булки, банку «Севен Ап», в которой еще был хороший глоток газировки, ломтик котлеты из гамбургера, остатки рыбы, прилипшие к коричневому бумажному пакету, горстку молодых бобов и жареное свиное ребрышко.

Он заглатывал еду, едва успевая хрипло втягивать воздух, и плакал. С ребрышком в руке перешел через дорогу и очутился в небольшом парке с миниатюрной раскрашенной пагодой и питьевым фонтанчиком. Наклонившись, человек шумно пил, ловя ртом слабенькую струйку ледяной воды, холодом обжигавшей горло. Потом умывался, изо всех сил оттирая грязь вокруг губ и глаз. Поднял свиное ребрышко с края фонтана, уселся на каменную скамейку и уже не спеша объел мясо. У ног его толкались голуби, и он бросил им дочиста обглоданную кость.

Тишина вселяла тревогу. Будто недавно здесь произошло что-то нехорошее. Утро далеко не раннее, а по улице лишь несколько одиноких фигур торопятся неизвестно куда. Вывески в ресторанчике странные, запахи, доносившиеся из кухни, тоже не те. Большинство витрин пустовало: ничего, кроме выгоревшей рекламы старого фильма с Джетом Ли [51]51
  Джет Ли – китайский актер, снимался в голливудских фильмах.


[Закрыть], нескольких упавших кнопок да дохлых мух. Человек миновал бакалейный магазин, с виду убогий, как любая лавка в Фучжоу. На углу заметил двух беседовавших людей, издалека показалось, что говорят на кантонском диалекте, однако, подойдя ближе, он не смог разобрать ни слова.

Чуть дальше на той же улочке обнаружился зоомагазин – узкое и длинное помещение, озаряемое единственной лампочкой под низким потолком и зеленоватым свечением аквариумов, в которых поднимались маленькие пузырьки. В магазине не было никого, кроме хозяина – иссохшего старика в тапочках. Шаркая ногами, старик ходил между аквариумами и кормил рыб.

В темноте возникло чувство безопасности. Притворившись, будто рассматривает стайку гуппи, вошедший заговорил с хозяином, не поворачивая головы.

– У меня письмо для дяди. Он здесь работает в ресторане. Он из Наньпина, что в Фуцзяни.

– Спросите лучше в ресторане «Хой Сун». Там все из Фуцзяни.

Пришлось напряженно прислушиваться, чтобы разобрать слова старика, чей голос дрожал, а потому все произнесенное им полностью искажалось, точно звук эха в тоннеле.

– Теперь вспомнил. «Хой Сун». Там он работает. Спасибо. – Гость постучал ногтем по стенке аквариума, отчего испуганные гуппи бросились врассыпную. – Хорошие у вас рыбы.

Он проходил мимо «Хой Суна» лишь несколько минут назад. Вернулся, подергал дверь. Заперто. Сзади ресторанчик примыкал к переулку, там повар в фартуке, забрызганном мясным соком и подливкой, выбрасывал в мусорный ящик еду. И еду, похоже, неплохую. Запомнить ящик. Подошедший извинился и спросил, не работает ли у них официантом Кай Чао из Ляньцзяна, который приходится ему дядей. Повар ответил на диалекте Фучжоу, мол, никто с таким именем не работает в «Хой Сун», но вот в Такоме есть один ресторан, принадлежащий целой семье из Ляньцзяна. Повар сунул руку в карман брюк, достал пачку американских сигарет.

– Куришь?

Подошедший терпеть не мог курить, от курева дыхание становилось несвежим, и все же взял сигарету. Прикрыв сложенными ладонями огонек зажигалки, протянутой поваром, наклонил голову и сделал несколько энергичных затяжек. Ядовитая вонь жидкости из зажигалки заглушила слабый травянистый аромат табака.

– Охрана здоровья! – Повар захохотал. Объяснил: – Мы ж прямо там, внутри, и дымим, но когда госпожа Хан на кухне… – Повар кивнул в сторону ресторанчика. – Ух! Тогда держи ухо востро!

Собеседник повара старался, чтобы дым оставался у самого рта, для чего выпускал его сквозь сжатые губы настолько часто, насколько позволяли, как ему представлялось, хорошие манеры. Здесь, на улице, дым от двух сигарет висел в холодном неподвижном воздухе, обволакивая куривших едким облаком. Оно напомнило первые дни в контейнере, когда у людей еще не вышли запасы табака.

Повар оказался дружелюбным, но грубоватым и слишком прямым. Он задавал личные вопросы: из Фуцзяни – откуда именно? Давно в Штатах? Где сейчас? Собеседник тактично уклонялся от ответов и, вежливо наклонив голову, подводил разговор к вопросу, интересовавшему его самого: допустим, кого-то интересует работа, самая скромная, ну, хотя бы посудомойщиком в «Хой Сун», так с кем можно об этом потолковать?

Повар глубоко затянулся и поглядел на небо, затянутое серыми облачками. Ответил: с господином Ханом надо говорить.

А где же господин Хан?

Нет его. Может, попозже будет. С ним никогда ничего не знаешь наверняка.

Повар и улочка вдруг расплылись перед глазами, и пришлось опереться на стену, иначе и упасть недолго. Видимо, голова пошла кругом от дыма… Нет: внутренности взбунтовались.

– Туалет! Пожалуйста! Покажешь, где туалет?

Он сидел в темной, без окошка, кабинке и тихо стонал. Будто само его существо вдруг разжижилось и теперь выливалось в унитаз сплошным потоком, который жег, как кипяток. Бедняга никогда бы не подумал, что в одном истощенном теле может быть такое количество экскрементов. На минуту понос прекратился, потом шумное болезненное извержение возобновилось, и зловонная масса постепенно наполнила унитаз. Испугавшись – а вдруг перельется через край, – он представил: вот вся дрянь потихоньку подтекает под дверь, и в коридоре образуется лужа. Кто-нибудь увидит на полу дерьмо, откроет дверь туалета, а там – кучка промокшей одежды, а человека уже и нет.

Достигло самого края, однако не вылилось. Пришлось спустить воду четыре раза, прежде чем унитаз очистился окончательно. Потом, пошатываясь и наталкиваясь на стены, человек тщательно, насколько мог, привел себя в порядок. Когда наконец вышел на улицу, повара не было. Страдалец привалился к кирпичной стене. Он словно превратился в немощную тень и опасался, что его может просто унести порывом ветра. Жадно дыша, прикрыл глаза и приготовился ждать господина Хана.