Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

3

У Тома все утро шло насмарку из-за непрерывного гудения вертолетов. Передним возвышалась объемистая стопка студенческих работ, и среди них попался один неожиданно приятный рассказик «Мередит», написанный Хильди Блом. Действие рассказа происходило на стоянке жилых фургонов в восточной части штата Вашингтон. Но не успевал Том начать очередное предложение, как уже забывал предыдущее, отчего то и дело приходилось возвращаться на первую страницу. И виной тому были вертолеты. Кабинет так и дрожал, когда жуткие летающие машины – судя по звукам, целая эскадрилья – проносились над самым домом. Потоки воздуха от винтов нещадно трепали ветки падуба. Периодически стихая и нарастая вновь, шум не прекращался в течение последнего часа.

С рукописью Хильди Том спустился в чисто вымытую кухню и там, в полумраке, долго и старательно жевал освежающую никотиновую пластинку, потом попытался абстрагироваться от доносившейся сверху какофонии и перенестись через Каскадные горы на голую выжженную равнину, где разворачивались события рассказа.

Мередит была провинциальной студенткой из Мерсер-Айленда, однако Хильди явно симпатизировала не ей, а ее деревенским кузенам, жившим в передвижном двухсекционном доме, в пыльной и пустынной местности к западу от Спокана. Происходящее показывалось с их точки зрения, а начиналось повествование летом, в одно знойное воскресенье, возле Рицвиллской Церкви Бога, где упакованные в костюмы кузены с тревогой поджидали Мередит к ленчу.

Сама избранная тема была прелестна. Хильди ввела два четких описания природы: один пейзаж пышный, зеленый и влажный, другой – высушенный солнцем, бурый, невзрачный. Кузенов, стойких приверженцев христианства и правых взглядов в политике, Мередит пугала, будучи олицетворением безбожного либерализма. Но они, разумеется, и завидовали девушке. Завидовали показанным ею результатам школьных выпускных экзаменов, ставших семейной притчей во языцех благодаря рождественскому табелю, присланному Мерсер-Айлендской школой. Сам факт получения табеля Хильди изобразила очень едко и насмешливо.

Кузенам не давал покоя и белый джип «рэнглер», полученный Мередит в подарок в честь окончания школы. А также их раздражала та легкость, с которой девушка переходила из их мира в свой и обратно. В скромном жилище родственников Мередит уже ждали упреки, и вентилятор над головой безрезультатно вращался в тяжелом воздухе, а на телевизоре серебристые пластмассовые брусочки, своего рода мозаика, составляли слово «ИИСУС», каждая буква в шесть дюймов высотой.

Рассказ, конечно, кое-где был шероховат, и вступление построено не совсем верно, однако «Мередит» стала первой студенческой работой за долгое время, имевшей шанс всерьез заинтересовать Тома, попадись она ему в журнале. Хильди Блом, в толстых очках, с жидкими волосами, болезненно застенчивая – вот настоящий писатель. Хильди даст сто очков вперед Дэвиду Скотт-Райсу, которого на публичном чтении она одарила своим странновато-веселым смехом. Если бы Хильди удалось выправить первые две-три страницы, Том отправил бы рассказ, ничего ей не говоря, в «Нью-Йоркер». Билл Бьюфорд, питающий известную слабость к описаниям трейлерных парков, не устоит перед этим образчиком грубого реализма нового поколения. А приобрети Бьюфорд рассказ, Том смог бы пользоваться лестной репутацией благодетеля. Его студентка напечаталась в «Нью-Йоркере»? Хороший щелчок по носу Лоррэйн Коул!

Медленно вращавшийся вентилятор в передвижном домике вдруг завертелся быстрее и стал издавать громкое гудение, постепенно превратившееся в адский рев очередного чертова вертолета, к которому тотчас же присоединился недовольный трезвон телефона. Хотя Том и узнал сквозь гул голос жены, ни одного слова разобрать не удавалось.

– Извини, тут прямо над домом жужжит вертолетище – я тебя не слышу…

Она прокричала что-то про «убийство».

– Бет! Что ты сказала? Дорогая… – Том подполз под стол и закрыл свободное ухо рукой, пока над головой пролетал вертолет.

Бет говорила: застрелены двое на верфи около озера Юнион.

– …по всем каналам об этом твердят.

– А, так вот из-за чего началось нашествие вертолетов.

– Ты, наверное, лучше забери Финна.

– Я сейчас немножко занят – проверяю работы. В моей группе есть девушка из Спо…

– Том, убийца гуляет на свободе.

– Ну, ведь он же далеко. Ты сказала: в Уоллингфорде…

– Том…

– Ладно, если ты переживаешь, я сейчас съезжу и заберу его.

– Спасибо, – ответила Бет. Излишне раздраженно, как показалось Тому. – И перезвони мне, когда будете дома.

Он нажал на кнопку пульта, включая телевизор. Между словами «ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ» вверху экрана и «УОЛЛИНГФОРД, ПРЯМОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ» – внизу показывали женщину, стоящую рядом с автоматом «эспрессо». Она говорила:

– …раньше я ничего не боялась. А теперь испытываю беспричинный страх, какое-то чувство беспомощности.

«Кофевары» – так еще называли продавцов кофе, работающих у автоматов. Здесь, в городе, они стали рупорами общественного мнения, функцию которых чуть раньше выполняли водители такси. Что бы ни случалось в Сиэтле, всегда можно было услышать высказывания «кофеваров» на сей счет.

– Невозможно отсиживаться дома, просто нужно быть осторожнее.

Камера повернулась, и в кадре возникла корреспондентка.

– Дэн? Итак, мы познакомились с мнением некоторых обитателей этого тихого квартала о трагедии, произошедшей здесь сегодня. Вы слушали Мишель Терри с прямым репортажем из Уоллингфорда.

Диктор в студии ответил:

– Спасибо, Мишель. Еще через минуту мы вернемся к вам в Уоллингфорд.

Потом показали повторные кадры. В помещение судоверфи зашел мужчина, застрелил двоих человек и еще двоих ранил, одного – серьезно, затем скрылся где-то, по выражению диктора Дэна, «в тенистых улицах Уоллингфорда».

Том обычно проходил мимо упомянутой верфи по пути в университет – она находилась меньше чем в двух милях от их дома. И все-таки Уоллингфорд – район отдаленный. Он на другом берегу Судоходного канала, за Фримонтским мостом – далеко за пределами безопасного Квин-Энн-Хилла.

Дэн продолжал:

– Полиция предоставила следующее описание преступника: мужчина, белый, рост – от пяти футов десяти дюймов до пяти футов одиннадцати дюймов, возраст – от двадцати семи до тридцати лет, носит усы и грязноватую бороду. А также, по свидетельству полиции, на нем очки от солнца, темная кепка и темный плащ поверх защитной формы.

На экране появился фоторобот разыскиваемого, который, на взгляд Тома, один в один напоминал изображения Теодора Качинского [52]52
  Теодор Каминский – американский террорист польского происхождения, организатор взрывов.


[Закрыть]и сообщников Тимоти Маквея [53]53
  Тимоти Маквей – террорист, виновный в организации террористического акта в Оклахоме в 1995 году.


[Закрыть]во время их розыска в Оклахома-Сити. По портретам работы полицейских художников и мать родная не узнала бы преступника.

Пока Том ехал за Финном, по радио в машине передали очередные свежие новости из Уоллингфорда:

«Нам только что сообщили: неподалеку от знаменитого тотемного столба города Такома арестован мужчина. Полиция утверждает: задержанный всего лишь представляет интерес для следствия, однако не является подозреваемым, а вооруженный преступник еще может находиться на свободе».

В левом окне Бет видела улицы настоящего Беллтауна, гуляя одновременно по Беллтауну виртуальному на сайте.

Беллтаун оставался нерешенной проблемой. Текст по этому району Сиэтла писали и переписывали так же часто, как сценарий голливудского фильма. Авторы – работавшие по ночам совместители из «Стрейнджер», «Уикли», «Ньюс трибьюн», «Таймс», «Пост-интеллидженсер» и почившего в бозе «Рокет» – периодически менялись, однако текст никак не приходил в надлежащий вид. Отчасти потому, что реальный Беллтаун менялся практически непрерывно и просто не успевал обрести каких-то постоянных характерных черт. Над Второй авеню нависали сплошные строительные краны – они возводили леса.

Даже название свое район получил недавно. В девятнадцатом веке он был Денни-Хиллом, а в 1890-х некий застройщик, страдающий манией величия, понаставил в бухте Эллиот шлюзов, расширив за их счет территорию района. Все делалось с целью взвинтить цены на собственность, занимавшую отвоеванные у воды земли, и когда Бет впервые приехала в город, район еще называли «Денни-Оттягай». Беллтаун вполне мог оказаться очередным временным наименованием. Сев-Вир (Север Виргинии), например, тоже – чем не название?

Рестораны там открывались и закрывались настолько быстро, что не успевали вы заказать столик, а заведение из французского успевало стать афганским. Бет проезжала по Второй авеню, и ей порой начинало казаться, будто новые кооперативные дома возводятся непосредственно ядрам и для разрушения зданий, настолько молниеносно они вырастали тут и там. Разумеется, нет ничего удивительного в несходстве городских районов в электронном виде с аналогами из реального мира.

Бет навела курсор на видеоряд: кадры безнадежно устарели, но видео, слава богу, было вне сферы ее деятельности. Левой кнопкой мыши щелкнула по автомобильчику, завернула в Белл и, продвигаясь по району, стала вычитывать текст. Надо бы на всем сайте размещать тексты одного стиля. «Гости», «пользователи» или, как написано здесь, – «визитеры»? Последнее нравилось Бет больше всего, поскольку визитеры ассоциировались с реальным городом и приезжающими в него людьми, но в то же время на экране компьютера слово читалось несколько непривычно.

Второй раз за день она набрала домашний номер, трубку взял Финн.

– Что вы с папой поделываете, малыш?

Ребенок подумал немного, потом ответил:

– Я кушаю печенинку. И смотрю телевизор. Папа читает книжку.

Бет отчаянно надеялась, что у Тома хватит мозгов не дать ребенку посмотреть репортаж об уоллингфордских убийствах. Если Том вообще в курсе дела.

– А что ты смотришь?

– «Скуби Ду».

– Дашь мне папу на пару слов?

Разговаривая с мужем, Бет продолжила виртуальную экскурсию по Беллтауну и свернула на Первую улицу. В западной части улицы замигали две надписи «ПРОДАЕТСЯ». Бет щелкнула по первой, возникла новая надпись: «Еще один кооперативный дом. А вы что думали?» Хиленько.

Бет сказала в трубку:

– Должна вернуться до шести часов. Пожалуйста, будь дома. Пока.

Бет перешла на Белгрейвский сайт недвижимости, загрузившийся моментально. Его-то она и покажет Стиву: вот отличный пример того, как все должно быть и как на самом деле бывает редко. Обычно же дело ограничивается жалкими веб-страничками, самим же риэлтором скорее всего и спроектированными, а значит – немыслимыми сочетаниями шрифтов и какими-нибудь самодельными завитушками, любезно предоставленными графическим редактором Windows. Но домашняя страница Белгрейва невероятно эффектна, отсюда полное впечатление, будто прямо с наводненной алкоголиками Первой авеню попадаешь во дворец.

Вошедший оказывался в высоком холле с колоннами и мраморным фонтаном в центре, тут же «играл» камерный оркестр. Моцарт или Гайдн? Том бы определил, но сама Бет не знала. Музыку сопровождал плеск воды. Слова «Добро пожаловать на сайт недвижимости Белгрейва», выписанные чудесным мелким шрифтом, помещались над конторкой консьержа, в правом верхнем углу, и там же мультипликационный риэлтор указывал на кнопку «Войти».

Вот самая классная из всех набивших оскомину домашних страничек, виденных Бет.

– Эй, Роберт, – позвала она через загородку, – загляни сюда на пять сек. Хочу тебе показать кой-что.

Роберт слегка сутулится, на нем широкие свободные брюки цвета хаки и футболка «Поло». Он шагает не одними ногами, а словно всем телом, совсем как Финн; еще Роберт иногда сваливается со стула – и с Финном такое порой случается.

– Смотри. – Бет перешла на страницу сайта «НайдиДом». – Вот мы в Беллтауне. На Первой авеню.

Роберт непроизвольно глянул в окно, на белый прямоугольник между зданиями – возможно, это крыша кооперативного дома, квартиры в котором продавал Белгрейв, хотя дело не в этом.

– Нет, ты на экран смотри… – Бет щелкнула по значку «ПРОДАЕТСЯ», и на сей раз гиперссылка «А вы что думали?» сработала гораздо быстрее, учитывая, какое неожиданно роскошное зрелище она являла. Музыка играла. Вода журчала. На маленьком мультяшном риэлторе даже красовался полосатый галстук-бабочка.

– Клево, – сказал Роберт.

– Вот и я о том же.

Бет щелкнула по иконке «Войти».

Три дня в Америке, и у него уже есть имя.

В «Хой Сун» господин Хан заплатил два с половиной доллара в час за натертый до блеска пол, отчищенные от застарелой грязи длинные кухонные столы, буквально вылизанные кастрюли с плошками и вымытую машину госпожи Хан.

– Я добрый. Я к тебе отношусь как родной. Очень хорошая оплата для человека без удостоверения личности.

Ночевал у пожарной лестницы, завернувшись в старое пальто, которое дал дружелюбный повар.

На следующий день рано утром господин Хан пришел в ресторан.

– Ты иди. Давай. Тебе сейчас же надо уйти.

В трех ресторанах на Джексон-стрит – облава, официальные лица проверяют документы – ищут нелегалов.

– Га-да-за-сты-еони, – повторял господин Хан. – Ух, га-ла-за-сты-е!

Тебе нельзя возвращаться. Совсем.

Хан открыл кассу и протянул две купюры. Сорок долларов, американских! Большие деньги.

– Я слишком добрый. Госпожа Хан ни о чем не должна узнать. А теперь иди. Через заднюю дверь.

В тот день ближе к вечеру удалось раздобыть американскую одежду: джинсы, рубашки, носки, нижнее белье, даже две простыни и рваное полотенце. Все это нашлось в прачечной самообслуживания, в сушилке. Мужчина, оставивший вещи (человек без собственного имени внимательно смерил его взглядом из-за газеты, которую не мог читать), почти одного с ним роста, да и матерчатая сумка, оставленная на стиральной машине, тоже хорошая, прочная.

На приличном расстоянии он следовал за бедняками – не «крестьянами» и «прокаженными», которых видел раньше, а за бродягами, их сразу можно было узнать по всклокоченным волосам, гнилым зубам и плохой коже. Больше всего бродяг собиралось в парках и вокруг крытого рынка, там они пили прямо из бутылок, орали, дрались и в открытую громко клянчили деньги у прохожих. Чутье подсказывало: надо держаться этих шумных нищих: если уж их полиция не трогает, так почему копы должны цепляться к нему?

Он смотрел на ветхое здание, что-то вроде больницы, на другой стороне улицы; люди заходили в одну дверь, а выходили в другую, уже с едой в руках. Присоединиться бы к ним, но нет, опасно: там, внутри, могут спросить имя, потребовать документы, возможно, удостоверение.

Он поставил сумку с вещами на край тротуара. Мимо быстро шагали богатые американцы с креветочно-розовыми лицами, от них несло одеколоном, и смотрели они прямо сквозь него: по глазам никак не поймешь, замечен ли ими вообще остановившийся на обочине человек. Он ощущал в себе какой-то необыкновенный дар. Пришла мысль: посмотрись он сейчас в зеркало, возможно, никакого отражения там и не оказалось бы.

Собственная невидимость приятно волновала. Должно быть, неведомая сила заключается в способности оставаться незамеченным при свете дня на людной улице. Для проверки нового открытия он выбрал пожилую женщину. Идет одна, опирается на палку. Пристально заглянул старухе в глаза, заулыбался во весь рот, готовый в случае чего броситься бежать, однако ее взгляд прошел точно сквозь него. Для старухи он, выходит, даже не привидение. Так вот почему удалось тогда преодолеть весь долгий путь от терминала, и никто к нему не обратился, ни о чем не спросил. Человек, лелея свой секрет, теперь шел вперед смело – зрячий в городе слепых.

У нищих он научился забираться в контейнеры с мусором и находить съестное. Ранним вечером, в час закрытия рынка, каждый чем-то, да мог поживиться. Удивительно, как люди запросто выбрасывают все такое спелое, свежее, только-только купленное! Он набивал свою сумку бананами, яблоками, вареным и жареным мясом, хлебом, булками. Никто не обращал внимания. Ну и дела – невидимка! Даже для бродяг.

Первую ночь человек провел на улицах, едва передвигая ноги и клюя носом, шагая и практически засыпая, стараясь идти следом за какой-нибудь тенью, нагруженной вещами. Он не осмеливался последовать примеру многих нищих и свернуться на крыльце; к рассвету трясся в парке, выходящем на море, а рядом какой-то пьяный блевал в кустах.

В тот же день, только позже, нашлось жилище. Большую часть утра человек следил за двумя мужчинами и женщиной. Они выглядели моложе и опрятнее остальных нищих, занятых поисками еды, и у них был такой вид, будто все им достается легко, – вот это и привело его в восторг. Богатые американцы давали женщине деньги, и потом она делилась с мужчинами. Какие у них свернутые одеяла на спинах, а тем более – проволочные тележки! Да, вот высококлассные попрошайки, умные, быстро передвигающиеся. Когда они отдалились от рынка, человек решил держаться поодаль, не теряя их из виду. Мужчины и женщина шли вдоль берега, проходили под магистралью, укрепленной на опорах, и мимо зеленых насаждений парковой зоны. Во влажном мглистом воздухе – не сказать, чтобы шел дождь, но и на туман не похоже – очертания фигур были размыты, отчего они кривились и дрожали, словно завитки дыма.

Миновав док, бродяги приблизились к промышленной зоне с железнодорожными сортировочными станциями, окруженными с обеих сторон пакгаузами, депо и фабричными цехами. Однако территорию окутывала та самая жутковатая американская тишина: ни молотков, ни визга пил, ни людских голосов. У зданий выстроились ряды новеньких машин, а единственным человеком в поле зрения был водитель за рулем одинокого пустого вилочного погрузчика. Лишь громко шуршал полиэтилен, которым люди в этой стране накрывают отходы своей жизнедеятельности.

Дело тут обстояло примерно как с мусорными ящиками. Чего только американцы не выбрасывали! Ржавеющие механизмы, старые лодки и машины – слегка подремонтировать их, и они снова на ходу; хорошая древесина – все оставлено на виду, кто хочет, приходи ночью и забирай. Везде, куда ни глянь, – ценные брошенные вещи, отчасти скрытые травой: еще годные шины, автомобильный аккумулятор, длинная металлическая стремянка, разные холодильники, деревянные поддоны, детское сиденье для машины, пара баллонов для сжатого газа, небольшой тягач с разбитой вдребезги кабиной и абсолютно целым мотором. Штука, по-настоящему необходимая в этой стране, – это грузовике большим кузовом, чтобы можно было собрать никому не нужное добро.

А впереди попрошайки переходили небольшой пустырь, над которым сходились и перекрещивались линии эстакады. Вдали густо торчали мачты, виднелись радиолокационные установки и мост, переполненный транспортом и проходящий вроде бы над широкой водной полосой. Человек, следовавший за женщиной и мужчинами, заметил метрах в пятистах от себя, как они пересекли одноколейную железную дорогу, вскарабкались по земляной насыпи и скрылись в тени под мостом.

Он подождал, потом медленно пошел за ними сквозь заросли ежевики и дрока; грохот проезжающих сверху машин отдавался в голове. Стала видна гавань внизу: наверное, тысяча крупных рыболовных судов стояли бок о бок, тесно, будто семена в коробке. Взобравшись на насыпь, человек осторожно поглядел сквозь кустарник и увидел палатки, установленные под мостом на сухой, мягкой, рыхлой земле и совершенно незаметные снаружи. Всего их насчитывалось семь, они отстояли далеко друг от друга на участке длиной чуть ли не с футбольное поле, под низкими сводами моста. На дальнем конце, у бетонной опоры, дымился костерок. Там находились давешние бродяги, да еще двое других мужчин.

Он поставил свою сумку из прачечной на землю и направился к ним, разведя руки, опустив глаза, с улыбкой, хоть и донельзя напуганный. Люди уставились на него, но в их взглядах вроде было, как показалось ему, больше любопытства, чем враждебности.

– О’кей? Ночевать? – спросил он и показал назад, на свою сумку, стоявшую более чем в двадцати метрах от ближайшей палатки.

Один из мужчин пожал плечами.

– Наверное.

– А ты место бронировал? – поинтересовался другой.

– Пожалуйста?

– Ладно, забудь.

– Спасибо.

Вернулся к сумке. Раскрывая ее, он видел: люди следят за каждым его движением. Здесь гул, доносившийся с моста, был тише: слышался постоянный глухой рокот, заглушавший голоса, но только не внезапный резкий смех.

Человек расстелил покрывало на земле и выложил туда свою еду и новую одежду. Из другого покрывала выйдет палатка. Полагаясь на людей у костра, он оставил свое имущество и вышел подыскать палку, чтобы подпереть палатку, а когда вернулся, все оставалось по-прежнему. Наблюдавшие продолжали наблюдать.

Когда люди увидели, что он пытается сделать – а с палатками ему раньше обращаться не приходилось, – женщина и один мужчина приблизились, желая помочь. Подобрали палку получше, глубоко вкопали ее в землю, и женщина принесла веревку – привязать покрывало. Затем с помощью камней укрепили концы палатки.

– Прямо с доставкой, – засмеялась женщина.

Он улыбнулся ей, догадавшись по лицу мужчины: сказано что-то смешное, а не злое. Спросил:

– По-ли-ция? Приходить по-ли-ция?

– Здесь к нам никто не прикапывается.

Он показал на связку бананов, лежавших на покрывале; кожура их потемнела лишь местами.

– Вы хотеть?

Женщинам мужчина покачали головами. Мужчина спросил:

– Где туалет, знаешь хоть?

Он неуверенно заулыбался.

Мужчина указал вниз на гавань.

– Вон там. В порту. Там и душ есть.

Позже, когда стемнело, отблески пламени стали заметнее на фоне бетона, а люди превратились в темные силуэты, он услышал, как его окликнули:

– Эй, ты! Чинк [54]54
  Чинк ( англ. – chink) – презрительное прозвище китайцев в США.


[Закрыть]!

Чинк!

Сидевшие у костра жарили сосиски, на вилках поднося их к огню. Одну протянули ему, и он присел на корточки чуть в отдалении от остальной группы. Впился зубами в сосиску, имевшую почему-то рыбный вкус.

Грубый голос спросил:

– Ты как сюда попал, чинк? В контейнере?

– Пожалуйста? – Отвратительный кусок страшно хотелось выплюнуть, однако он заставил себя все проглотить. Потом сказал:

– Сан-Франциско, – и указал на сортировочные станции позади. – Железная дорога.

– Сан-Флансиско, – передразнил человек с грубым голосом и крякнул. – Зелезьная долога.

По кругу ходила бутылка. В свете пламени Чинк по складам прочитал название на этикетке… «Тандерберд»… и отдал бутыль дальше, так и не отпив.

У себя в палатке он спал беспокойно, вздрагивая и просыпаясь от жутких видений. Смех снаружи затих, костер погас. В минуты бодрствования человек по имени Чинк, лежа на пропахшей нефтью земле, слушал полицейские сирены, бешено завывавшие сверху, над палаточным лагерем. Машины спешили на неотложную встречу с кем-то, но сегодня ночью – не с ним.

– Расскажи про мистера Гадкера.

Папа у Финна умел замечательно рассказывать, и почти все его сказки были про мистера Гадкера, носившего черную шляпу со сломанным верхом, который открывался и закрывался, будто крышка, а также черный пиджак, черную шелковую сорочку, черные брюки и черные остроносые ботинки, украшенные кисточками. Галстук-бабочка радужной расцветки начинал вертеться, как пропеллер, стоило мистеру Гадкеру повернуть потайной выключатель у себя в кармане. Он обитал в пентхаусе, в Пайонир-сквер [55]55
  Пайонир-сквер – исторический квартал Сиэтла.


[Закрыть]. Финн толком не знал, что такое пентхаус, но из огромных окон этого самого пентхауса мистер Гадкер видел каждого жителя Сиэтла. С помощью сверхмощного бинокля Гадкер мог заглянуть прямо в комнату Финна на Квин-Энн-Хилл. Закадычная подружка мистера Гадкера, ведьма по имени Мойра, жила вместе со своим котом в плавучем домике на озере Юнион и частенько невидимкой летала над городом, оседлав волшебный пылесос.

– По своему обыкновению… – начал Финн.

– По своему обыкновению, в субботу, в полдень, мистер Гадкер все еще валялся в кровати, и была на нем черная пижама…

– …и пил он шампанское…

– …и курил толстую сигару с золотым ободком.

Мама рассказывала Финну сказки про маленького индейца по имени Веселый Ручеек, но мистер Гадкер нравился мальчику гораздо больше.

– И так же, по своему обыкновению, он читал рекламу в сиэтлской газете «Пост-интеллидженсер». Красной шариковой ручкой мистер Гадкер аккуратненько обвел одно особенно интересное объявление. Оно гласило…

– «Распродажа старых „Боингов“?

– Нет. На сей раз – „Супер-Клей-Порошок“. Продается оптом, грузовиками. Пятнадцать долларов тонна». И мистер Гадкер стал размышлять о многих, многих гадостях, которые можно было бы устроить с целым грузовиком «Супер-Клей-Порошка».

Финн вдумчиво ковырял в левой ноздре. Папа никогда не обращал на это внимания, тем более перед сном в кровати.

– План – вполне замечательный план – созревал в гадостно изобретательной голове мистера Гадкера.

– И какой же план, пап?

Пряча под одеялом руку с тем, что удалось извлечь из носа, Финн уютно прижался к мишке.

– Терпение! Чуточку терпения, Финик. Мистер Гадкер снял трубку черного беспроводного телефона, стоявшего у кровати…

– Сейчас Мойре позвонит!

– Верно. И после второго звонка Мойра ответила. «Эмброуз?» – спросила ведьма…

– Это она по волшебству узнала.

– Нет, у нее определитель номера.

– А раньше ведь не было.

– Но теперь-то есть. Получен в четверг по почте, в картонной коробке – новая Мойрина игрушка. Мойра может всех удивлять – она говорит, кто именно ей сейчас позвонил. «Опять шампанское утром пьешь, – сказала Мойра, – я точно знаю, у меня же определитель номера». А мистер Гадкер чокнулся с трубкой и прокричал: «Эге-гей, до дна пей!» На другом конце, в плавучем домике посреди озера Юнион, Мойра скорчила рожу. Вот такую. «A-а, „Боллинжер“ 79-го года, – протянула ведьма, – ну, я шампанское терпеть не могу. На вкус – точно моча кошачья».

Финн захихикал.

– А откуда она знает?

– Говорю же тебе, у нее определитель номера. Однако вернемся к замечательному плану мистера Гадкера. «Мойра, – заговорил он, – сегодня же после обеда на озере Юнион – большая гонка парусных лодок, да?» «Ага, – отвечала Мойра, – а на берегу будет веселье. Я тут как раз пироги пеку с жабьими потрошками». Тогда мистер Гадкер сказал: «Нельзя терять ни минуты. Иду за клеем». И прямо из кровати впрыгнул в свою черную шелковую сорочку.

– А я знаю, что дальше! Он клея в озеро насыплет. И станет не озеро, а сплошной клей!

– Точнехонько, Финик. Но в сказках-то самое главное не чтопроизойдет, а какпроизойдет. И вот мистер Гадкер…

Финн закрыл глаза. Ребенок, убаюканный гадкерскими похождениями, через минуту уже спал.

Общаться в неформальной обстановке.Стало ясно, что Стив Литвинов под этим подразумевал, когда в 6.45 утра Бет увидела у себя перед компьютером, прямо на клавиатуре, плотный кремовый конверт, на котором ее имя было выведено необычным петлистым почерком ассистентки Стива – Лизы Мэйо. Внутри обнаружилась открытка с на описью «Северо-западный фестиваль старинной музыки», а в ней – напечатанное на матовой рисовой бумаге приглашение на обед в дом Юргенсенов, где в качестве гвоздя развлекательной программы выступит ансамбль старинной музыки из района Сиэтла Мадрона Доуленд. Гостей принимают Сорайя и Билл Юргенсены, а также Джойс и Стивен Литвиновы. Сверху Лиза приписала: «Для Элизабет Руркс супругом», и рядом Стив нацарапал: «Надеюсь, вам удастся прийти. Стив».

В девять Бет прервала работу, дабы позвонить по указанному в приглашении номеру. «Это Сорайя?» Да, к телефону подошла именно миссис Юргенсен, и когда Бет сообщила, что они с мужем (его фамилию пришлось дважды повторить по буквам) рады принять приглашение, Сорайя объяснила, как доехать от большого междуштатного шоссе, добавив: «Вы, разумеется, вносите сумму по вашему усмотрению, но в среднем каждый нам присылает по тысяче долларов. Здесь будет чудесно! Вы изыскали возможность посетить нас – замечательно! Чек можно выслать прямо сюда, укажите на нем – „для Северо-западного фестиваля старинной музыки“. До встречи двадцатого числа!»

Несколько минут Бет просидела, борясь с дурнотой, потом вытащила из сумки чековую книжку. Женщина страшно злилась на себя. Еще бы, все ведь было до чертиков очевидно: Лиза наверняка сообщает Стиву, когда именно вступают в силу опционы служащих высшего звена, ну а потом, как только человек получает наличные, Стив немедленно привлекает его к участию в благотворительных акциях. А она-то думала, Литвинов тогда имел в виду секс.

В 7.30 Чинк уже крался по ухабистой улице, проходившей мимо широкого канала, высматривая мусорные ящики, чтобы вернуться к ним с наступлением темноты. Шел мимо кранов, лесных складов, лодок и кораблей, стоявших и на воде, и у воды, и – впервые за все время в Америке – мимо рабочих. Вокруг было полно людей в грязных комбинезонах, и Чинк чувствовал себя спокойно здесь, где в воздухе витали запахи опилок, краски и креозота, а со стороны ангаров долетал стук молотков. Названия береговых строений значились на табличке, и каждую Чинк внимательно изучал, упражняясь в английском.

– Чинк!

Он подумал – наверное, кто-нибудь из палаточного лагеря, но оказалось – незнакомец, грузный седоватый мужчина в вельветовых брюках и теплой куртке.

– Работу ищешь?

При слове «работа» мужчина легонько, как бы невзначай кивнул.

– Мексиканцы опаздывают. С асбестом вообще дело имел?

– Немного, может быть.

– А, «немного»? Ну, это ж тебе не ракеты запускать, невелика премудрость.

– Пожалуйста?

– Восемь пятьдесят в час.

Чинк широко раскрыл глаза.

– Восемь долларов. – Мужчина показал восемь пальцев. – Пятьдесят центов. – Он вытащил из кармана две монетки.

– За один час?

– Точно.

В пикапе подъехали мексиканцы, пять человек, и грузный мужчина заговорил с ними на их языке, очень быстро. На все его слова мексиканцы отвечали «си», и «о’кей», и «энтьендо» [56]56
  Entiendo ( исп.) – ясно, понятно.


[Закрыть].

– Чинк, – представил потом новичка грузный мужчина.

– Здорово, Чик, – произнес один из мексиканцев, протягивая руку.

«Чик» – американское имя, оно ему встречалось раньше, в фильмах. Он подумал: «Ладно, теперь я – Чик».

По одному прошли они вслед за мужчиной вдоль узкой деревянной пристани к серому, похожему на военное, судну, даже не катеру, а целому кораблю, и взобрались на борт. Мужчина провел их вниз по трапу во мрак машинного отделения, включил свет, ничуть не рассеявший темноту, и хлопнул по переплетающимся трубам, покрытым изоляцией и образующим извилистый трубопровод, со словами: «Асбест, асбест, тут один асбест».

Требовалось срезать теплоизоляционный материал и складывать его в черные мешки для мусора. Мужчина выдал всем ножи и показал, как поступать с трубами: надо смочить каждую из них, прежде чем сделать первый надрез. Мексиканцы, лица которых были закрыты красными платками, напоминали бандитов. Чику мужчина принес белую маску.

Один мексиканец ткнул пальцем в Чика и бросил: «Эль пуэрко!» [57]57
  El puerco ( исп.) – скотина.


[Закрыть], и другие рассмеялись, а он занял свое место среди них, пристально наблюдая за каждым их действием.

В машинном отделении стоял запах дизельного топлива, и будто гнилыми овощами несло трюмной водой. Вонь, промозглость и тусклый свет заставили Чика подумать о тюрьме. Мексиканцы снимали мешковину, скрывавшую асбестовую изоляцию, при этом брызгались и орали, как мальчишки. Чик ударил по трубе ножом, взметнулось белое облачко. Крошечные волоконца повисли, не падая, а позже завертелись и закружились, подхваченные потоком воздуха. Наверное, миллионы волокон кишели на фоне электрической лампочки, словно соломинки на ветру во время жатвы. Хотя асбест постоянно смачивали, пыль все густела, пока помещение не погрузилось в белый плотный туман. Чик охапками выдирал и засовывал в мешки разлезающийся пух.