Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

В конце вечера Скотт-Райс отвечал на многочисленные вопросы, не выходя из роли. Слушатели называли его Дэйвом, и говорил он именно так, как подобало «Дэйву»: чуть гнусавой, слегка небрежной скороговорочкой. Жаждущие автографов выстроились в извилистый хвост, протянувшийся через всю комнату и напоминавший замысловатую фигуру папуасского танца. И только в отеле, где в баре его поджидал Том, Скотт-Райс опять заговорил неторопливо, с привычным оксфордским акцентом, к которому примешивался легчайший оттенок говорка лондонских окраин. Последнее было неизлечимо.

Поздравив Скотт-Райса с успешным выступлением, Том спросил:

– А как книгу приняли в Англии?

– Там она еще не вышла, – ответил Скотт-Райс, – предпринят маркетинговый ход. Ждут, пока о книге заговорят в Штатах.

Он поспешил сменить тему, и этот факт, а также сам тон Дэвида, все вместе выглядело очень подозрительно, но Том не стал ни о чем допытываться.

Вскоре Скотт-Райс увлеченно принялся терзать бараньи ребрышки внушительным ножом с деревянной ручкой. Он наколол на вилку аккуратный ломтик розового мяса и взмахнул им в воздухе.

– А вот ты все темнишь, – сказал Дэвид. – Что у тебя там, а? Уже прячешь где-нибудь рукопись в пятьсот листов и только запятые утром ставишь, а вечером вычеркиваешь? Навел последний глянец? Или приближаешься к заключительной сцене? Соотечественники в нетерпении!

– Ох, не знаю, – ответил Том. – Много всякой всячины… Может, из нее когда-нибудь и сложится книга. Но все это никак… не оформится.

– Знаешь, после «Тоннелей» я было подумал – ты так и останешься автором одного романа. Он же просто нечто. Чертовски здорово написан. И я даже не видел, какое тебе теперь взять направление. Будто сама вещь завела тебя в тупик. Я еще сказал себе: «Вот уж точно дописался, что дальше некуда». А тут вдруг новый роман, на военную тему. Пальчики оближешь.

– Пока, боюсь, твоим пальчикам это не грозит.

– И замысел твой носит название…

В коробке, куда Том бросал заметки, выписки, черновики диалогов, газетные вырезки и остальное, что никак не могло оформиться, раньше была бутылка вина из айдахского винограда. Сбоку на коробке красовалась этикетка «Шардоне урожая 1994 года, Чертов Каньон».

– «Чертов каньон», – засмеялся Том.

– О, заглавие сильное. Крепкое, я бы сказал.

– Эх, боюсь, книга будет его недостойна. Терпеть не могу названия, которые неоправданно много обещают. Когда мне было четырнадцать, я взял в библиотеке «Говардс-Энд». Я-то думал, это книга о парне по имени Говард и что кончил он свою жизнь плохо [15]15
  «Говардс-Энд» – роман классика английской литературы Е.М. Форстера (1879–1970); в данном случае имеется в виду игра слов: end – конец (англ.) и End в названии романа.


[Закрыть]. А читать пришлось про какой-то несчастный дом, да еще находящийся в Хартфордшире помимо всего прочего. В общем, тоска. Но мне понравился «Грозовой перевал», насколько вообще могут нравиться произведения о чьих-то домах. Другие авторы успели расхватать действительно стоящие и в то же время непритязательные названия, вот в чем беда. А на самом деле мне очень бы хотелось написать, к примеру, «Ничей дневник» или, скажем, вещь о «Человеке без свойств». И наверное, лучшей моей книгой стала бы такая, в которой если хоть что-нибудь происходит, то это уже хорошо.

Кроме Тома и Дэвида Скотт-Райса, в ресторане никого уже не оставалось. Японец давно ушел, а их официант переходил от стола к столу, многозначительно обмахивая каждый салфеткой. Между взмахами паренек бросал сердитые взгляды на Скотт-Райса, и англичанин в результате все-таки решил попросить счет.

– Сколько здесь обычно дают на чай?

– Дважды налог с продаж.

– А я умножал на три. Пусть нашего жуткого молокососа совесть замучает.

– Не дождешься.

– Ну что, по последней?

Противно несло дымом, хотя Скотт-Райс и не доставал свой «Кэмел». Том уже решил тряхнуть стариной и выпросить у Дэвида сигарету – только так удалось бы перестать ломать голову над тем, кто же здесь заядлый курильщик и где он все время скрывается.

Жадно глотая арманьяк, Скотт-Райс спросил:

– Кажется, в этом твоем университете приезжим писателям дают подзаработать? Многих пригласили?

Разморенный алкоголем, Том соображал с трудом.

– Мы бедные. У нас на подобные предприятия обычно денег не хватает. Но тут недавно пролился золотой дождик, теперь пытаемся залучить Дона Делилло [16]16
  Дон Делилло (род. в 1936 г.) – американский писатель и драматург.


[Закрыть]на месяц.

– Дождик золотой, говоришь?

– Прямо настоящий ливень, – заплетающимся языком пробормотал Том, – четыре с половиной миллиона долларов. Есть один… делец, связанный с Интернетом. Он стал финансировать университетскую программу, ни с того ни с сего, с бухты-барахты. Основал фирму, которая занимается механизмами запуска веб-сайтов. Фирма находится в Менло-Парке, в штате Калифорния, но здесь, на озере Вашингтон, этот делец строит дом и обещает пожертвовать населению ровно столько денег, сколько вложит в свой особняк.

«Контакт с социальной средой» – вот его выражение. Утверждает, будто с юных лет влюблен в литературу. А еще он индийского происхождения.

– Краснокожий, что ли?

– Да не индейского, а индийского. И в Харроу [17]17
  Харроу – престижный английский колледж для мальчиков.


[Закрыть]когда-то учился.

Скотт-Райс аккуратно застегнул пуговицу на рубашке.

– Тогда он должен благоволить английским авторам.

– Английским, японским, южноамериканским – каким угодно. Он хочет, чтобы Вашингтонский университет оставил «глобальный след» в области современной литературы. Таковы планы нашего благотворителя.

– Он, значит, в Харроу учился?

– А потом, кажется, поступил в Стэнфорд. Или в Миддлберийский колледж. Куда-то туда.

– Сколько вы пообещали Делилло?

– Тридцать пять тысяч для начала, но, возможно, придется выложить больше.

– Боже. – Таким голодным Скотт-Райс не выглядел даже в начале ужина.

Трудно будет ему объяснить, подумал Том, что под словом «писатели» Шива Рэй подразумевал лауреатов Нобелевской премии или по крайней мере вероятных претендентов на нее, а не публику вроде Скотт-Райса. Даже на Дона Делилло индуса еле-еле уломали.

Скотт-Райс улыбнулся, мутными глазами взглянув на рюмку.

– А разве у веб-сайтов бывают механизмы запуска? Я и не знал…

– Я тоже не знал. Бет мне объясняла, да я все позабыл.

– Четыре… с половиной… миллиона, черт меня дери.

– Добро пожаловать в Америку – страну, которую вы презираете.

– И как же Делилло должен отработать свои денежки?

– Публичное чтение – раз. Вечерние занятия со студентами – два. Ничего особенного. Главное, почаще мелькать на людях, показываться им. Ну, если нам вообще удастся его заманить, конечно.

– И вы поднимите оплату на… на сколько? На пятнадцать? Двадцать тысяч?

– Приблизительно. А еще мы связываемся с Беллоу [18]18
  Сол (Саул) Беллоу (род. в 1915 г.) – американский писатель, лауреат Нобелевской и Пулитцеровской премий за 1976 г.


[Закрыть]. – Том решил все же дать Скотт-Райсу понять, что к чему. – И с Тони Моррисон [19]19
  Тони Моррисон (род. в 1931 г.) – американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе 1993 г.


[Закрыть]. И с Гюнтером Грассом [20]20
  Гюнтер Грасс (род. в 1927 г.) – немецкий романист и эссеист, лауреат Нобелевской премии 1999 г.


[Закрыть].

– И вы оплачиваете расходы, проживание и прочее?

Том печально кивнул. Соглашение с университетом, которое уже должно было быть подписано, до сих пор находилось в руках юристов Шивы Рэя.

– Сейчас закидываем удочки.

– Еще по одной? – Скотт-Райс уже подавал бармену знак рукой. – И Делилло, конечно, полетит первым классом?

Том вывел свой «фольксваген» со стоянки около полуночи. Дождь давно перестал, но мокрые улицы еще блестели, а где-то над головой дрожали под ветром огни светофоров. Опасаясь увидеть в боковом зеркале полицейскую машину – мало ли, все-таки счету издателя они со Скотт-Райсом нанесли немалый ущерб, – Том медленно доехал до конца квартала и осторожно свернул на Первую авеню.

В просвете между быстро несущимися облаками мелькнул подернутый дымкой месяц, совсем бледный над огромным черным заливом. В этот час фешенебельные улицы Сиэтла принадлежали нищим, которые плелись по одному и по двое, съежившись от непогоды, мимо освещенных бутиков, магазинов, торговавших восточными коврами, и галерей с древностями из Океании. На каждом крыльце спал какой-нибудь оборванец. Бездомные, шедшие по тротуару с рюкзаками и одеялами, щеголяли неопрятными клочковатыми бородами и засаленными широкополыми шляпами. Нищие напоминали старателей-неудачников, оставшихся здесь со времен «золотой лихорадки».

Притормозив у светофора на перекрестке улиц Первой и Пайк, Том увидел двух таких бродяг; они шли прямо перед его машиной. На одном была фуражка летчика-истребителя, на другом – чуть ли не настоящая ковбойская шляпа и прочие элементы старомодного костюма: цветной платок на шее, грубая куртка, джинсы и разбитые сапоги. За спиной у бродяги болталась гитара, он толкал тележку из супермаркета, нагруженную жалким скарбом, скорее всего общим для двух нищих. Со стыдом вспомнив недавние небрежные рассуждения о миллионах, Том отыскал кошелек, вытащил две двадцатидолларовые бумажки и опустил окошко автомобиля.

– Эй, ребята, вам не пригодится?

«Летчик-истребитель» шагнул к машине и взял деньги.

– Спасибо, приятель. Дорога мокрая, осторожно езжай.

Он помахал купюрами в воздухе, демонстрируя их товарищу, и тот, окаменевший реликт Дикого Запада, сделал Тому знак рукой – «о’кей!». Том поднял два больших пальца в ответ. Уличный фонарь осветил довольное лицо бродяги, и стало видно, что это выходец с островов Тихого океана, возможно, с Самоа. Когда загорелся зеленый, раздалось громыхание тележки по булыжнику тротуара, который вел к рынку на Пайк-плейс и мусорным бакам, где было чем поживиться. Самоанец, разглядев полученную двадцатку, прокричал:

– Удачи тебе, старик!

В удаче Том пока не нуждался. Новая американская жизнь – и теперь, восемь лет спустя, он удивлялся сохранившемуся в ней оттенку новизны – наступила, как если бы в детстве Рождество вдруг пришло летом. Женитьба и рождение сына явились большими подарками для Тома, человека, очень долго жившего в одиночестве, которое порой нарушали загулы и случайные связи, яркие, но призрачные, словно фейерверки в Ночь Гая Фокса. Работа (если так можно назвать должность преподавателя, ведущего творческий семинар для начинающих писателей и отмеченного фантом компании «Уэйерхойзер») избавила Тома от тихой паники и необходимости перебиваться скудными случайными заработками, и теперь он мог в полной мере наслаждаться неожиданно щедрыми и роскошными дарами жизни.

Приезжим из Лондона и Нью-Йорка его привязанность к городу могла бы показаться надуманной, однако ему действительно нравилось в Сиэтле, и неопределенность, присущая данному месту, Тома вполне устраивала. Не мегаполис, но и захолустьем не назовешь. Город, хотя и удаленный от центра – северо-западное побережье Тихого океана было чем-то вроде Внешних Гебридских островов для Британии, – одновременно находился в самом сердце большого мира. В этом смысле и Лондон парадоксальным образом казался «периферией», если воспользоваться словечком Скотт-Райса, которое Дэвид то и дело применял именно к Сиэтлу. Только в Сиэтле (и больше ни в одном из прочих американских городов, виденных Томом) действительно существовало собственное здесь.Здесь, где серебристые чайки мешали водителям, все улицы вели к морю, а старинные здания явно строились людьми, страстно увлекавшимися архитектурой Древнего Рима; здесь, где буйная растительность – ежевика, виноград, разная зелень – упрямо вылезала из любой трещинки на каждом пустыре, будто бы наперекор неоправданным римским амбициям основателей города.

Живя в Ислингтоне (в действительности – Холлоуэе, но все соседи утверждали, что это Ислингтон), Том никогда не испытывал подобных теплых чувств по отношению к Лондону, близкой столице. По-настоящему дома он ощущал себя в Лондоне, описанном в викторианских романах, в Лондоне «Тоннелей», его первой книги, и даже кратковременное вторжение, скажем, на Пентонвилл-роуд образца 1980 года заставляло Тома чувствовать себя беженцем. Он нервно шмыгал от магазина к магазину, практически ничего не замечая вокруг и подняв воротник до самых ушей, а потом поспешно скрывался в квартире с видом на Арундель-сквер, стремясь очутиться поближе к своей темно-зеленой печатной машинке «Оливетти», к переполненной пепельнице и Лондону года приблизительно 1850-го, городу Сент-Джайлских притонов и трущоб, где погиб Билл Сайкс из «Оливера Твиста» и началась великая эпидемия холеры 1849 года; городу Джека Блэка, королевского крысолова, городу Тайберна и Маршалси [21]21
  Тайберн – место публичной казни в Лондоне, Маршалси – лондонская тюрьма.


[Закрыть], а также старого клуба «Гаррик» [22]22
  «Гаррик» – лондонский клуб актеров, писателей и журналистов, основан в 1831 году.


[Закрыть]на Кинг-стрит, куда захаживали Теккерей, Троллоп [23]23
  Антони Троллоп (1815–1822) – известный английский писатель викторианской эпохи.


[Закрыть]и Миллс [24]24
  Джон Эверетт Миллс (1829–1896) – английский художник-прерафаэлит.


[Закрыть]… По этому туманному миру грязноватых пабов, нищенских съемных квартир на окраинах и благоухающих гостиных Вест-Энда Том, при прочих благоприятных условиях, перемещался уверенно, с видом важного и несколько самодовольного горожанина. А вот Лондон за двойным оконным стеклом продолжал оставаться дымчатой серой тайной.

Только в Сиэтле Том научился наконец жить в настоящем, более или менее. Конечно, случалось, он выпадал из реальности, но в основном находился непосредственно в 1999 году.

Ему было известно, где магазин «Костко». Том любил подолгу гулять с Бет и Финном по торговой галерее Нортгейт. Завтракал в кофейне «Старбакс». Они с Финном смотрели матч с участием «Маринерс» [25]25
  «Маринерс» («Сиэтлские мореходы») – бейсбольная команда.


[Закрыть], проходивший на стадионе Кинг-доум за несколько недель до того, как его разнесли в щепки. Хотя Том еще иногда вспоминал о своей «Оливетти» и порой увлеченно за нею работал, машинка в основном пребывала на заслуженном отдыхе – на книжной полке. А Том, засев за новенький «Компак Пентиум-3», описывал или пытался описать жизнь здесь и сейчас. В литературной рубрике, которую Том вел на радио, он называл себя «виртуальным гражданином цифрового мира», но это была лишь маска ложной скромности. Да, не успел стать обитателем реального мира, а уже превращался в виртуального человека.

Том еле тащился на третьей скорости вверх по Каунтербэлэнс – когда Бет давала ему уроки вождения, он панически боялся переключать скорость на этом участке дороги, зато теперь знал наизусть все соседние улицы: Алоха, Уорд, Проспект, Хайленд, Комсток. Добравшись до улицы Гейлер, Том повернул налево, а дальше машина, казалось, сама нашла дорогу домой.

На Десятой Западной он припарковался прямо под большим платаном, росшим возле дома, поскольку гараж с недавних пор оккупировала новая темно-фиолетовая «ауди» жены. После грозы на тротуаре и мостовой лежали огромные мягкие кучи листьев. Дул теплый соленый ветер, он шелестел в ветвях деревьев над головой и ворошил листья на земле, переворачивавшиеся как в беспокойном сне. Свет в доме не горел, лампочка над крыльцом тоже погасла. Роясь в кармане в поисках ключа, Том встал под одним из тех газовых фонарей, что недавно были в большом количестве установлены местными властями во время очередного прорыва к благосостоянию граждан.

Ключи Тома представляли собой, как говорила его жена, «изрядную проблему». Надетые на два огромных металлических кольца, соединенных вместе, они оттягивали правый карман брюк звенящей грудой. «Ты до ужаса трясешься над всяким хламом, это уже не смешно, – жаловалась Бет. – У тебя ключи при ходьбе перевешивают. Из-за них от кармана скоро ничего не останется. И нужный ключ пока отыщешь, целый час пройдет. Не проще ли собраться с духом и выбросить штук тридцать самых нелюбимых?»

У Тома имелись ключи от гостиничных номеров, лондонских квартир, куда он не наведывался уже лет двадцать, камер хранения на вокзалах, давно выброшенных чемоданов, теннисных кортов, картотек, старого родительского дома в Илфорде, собственной студенческой каморки в Брайтоне. Просто каждый ключ неизменно напоминал о том единственном замке, к которому некогда подходил. Том не мог объяснить себе, как это выходило, но ключи непостижимым образом до сих пор открывали перед ним те старые, забытые двери. Так он хранил ключ от квартиры Сью на Онслоу-сквер, хотя Сью давным-давно вышла замуж и переехала куда-то в Хэмпшир. Том уже пытался отделить европейские ключи от американских и отправить европейскую коллекцию на поселение в ящик стола, однако ключи упрямо держались вместе. Без их привычной тяжести Том ощущал себя до странности ненастоящим. Он не спеша перебрал ключи от американских автоматических замков и английских замков «Чабб», пока не нашел Нужный Ключ. Этот был самым дорогим.

Когда они впервые только-только увидели дом, проезжая мимо, Бет еще и притормозить не успела, а Том уже знал: вот то, что им нужно. Среди внушительных обновленных строений, отделанных под необожженный кирпич, с высокими окнами, полукруглыми балконами, голубыми черепичными крышами и подземными гаражами, дом этот походил на единственного честного человека в толпе проходимцев. «Постройка типа „сельский домик“ образца 1910 года, требуется мелкий восстановительный ремонт» – гласило объявление о продаже, однако Тому всюду виделись величие и прочность: широкий свес крыши, массивные деревянные колонны крыльца – во всем ощущалась искренняя и незамысловатая американская уверенность. Такой дом заслуживал доверия. И денег на него было не жаль, пусть даже машину после пришлось покупать подержанную.

Осматривая вместе с риэлтором цокольный этаж, куда сверху едва доносились шаги Бет, Том любовался грубыми еловыми сваями, врытыми в земляной пол.

– Подобных свай больше не делают, – говорил агент, – эти сидят глубоко, держатся прочно.

Самое оно.

Агент рассказал Тому, что дом возведен известным сиэтлским кораблестроителем. И правда, строение неуловимо напоминало чем-то солидное деревянное судно: обшитые панелями стены, высокие потолки с балками из бука, крепкие рамы.

А еще черный резной камин, который неплохо бы смотрелся и в огромном елизаветинском особняке. Указав на внушительный треугольный стеллаж, встроенный в угол гостиной, риэлтор заметил:

– Вот, подойдет для фарфора.

Да, подумал Том, фарфор нам нужен, и тут же мысленно заполнил стеллаж старинной посудой.

Задние комнаты выходили на бухту Эллиот и залив Пьюджет-саунд. На третьем этаже помещалась спальня с одной кроватью и коническим окном; комната располагалась будто на высокой скале, откуда виднелся миниатюрный островок в центре города, водное пространство в солнечных искорках, острова побольше, похожие на плавучие кустики мха, и над ними – зазубренные вершины гор, даже в середине августа покрытые снегом. Стоя рука об руку с Бет в самой верхней комнате необыкновенно уединенного дома, Том объявил: «И я согласен», улыбнувшись своим словам, потому что нечаянно процитировал строчку из Ларкина [26]26
  Филипп Ларкин (1922–1985) – английский поэт.


[Закрыть], в данной ситуации звучавшую комично. Но это пришлось бы долго объяснять.

Уже в машине Бет упрекнула мужа:

– Ты даже не стал торговаться!

За дом просили 192 500 долларов – почти столько Том выручил от продажи своей купленной когда-то на правах аренды лондонской квартиры в грязном оштукатуренном доме, напоминавшем именинный пирог, изгрызенный мышами. И вот теперь Том, произнеся всего три слова, можно сказать, обратил свинец в золото, а начни он сейчас торговаться, от волшебства не осталось бы и следа.

– Пожалуй, в доме темновато, – заметила Бет, но Том видел лишь сверкающий на солнце снег и мечущиеся по воде блики.

Тихонько вступив в темный коридор, он натолкнулся на старый велосипед Бет, который рухнул на пол с оглушительным грохотом, грозившим перебудить спящих. Том прислушался, но наверху вроде бы не проснулись. Включив свет, он отвел велосипед подальше от входной двери осторожно, будто тот был стеклянный. Цепь у велосипеда отсутствовала, а переднее колесо, похоже, заклинило намертво. Бет уже много лет не садилась на него, и тем не менее велосипед сделался частью обстановки, как и стеллаж, все же оставшийся без фарфора. Теперь там чего только не валялось: плюшевые игрушки, книги в мягких обложках, компакт-диски, настольные игры и кассеты с диснеевскими мультфильмами, и вдобавок был еще Орландо, золотая рыбка, одиноко плававшая в круглой банке среди ярко-зеленых пластмассовых водорослей.

У лестницы Том скинул мокасины, на цыпочках прошел наверх и заглянул к Бет. Лампа у кровати еще горела, а сама Бет свернулась калачиком под стеганым одеялом – виднелся только светлый ежик волос. На ковре валялась раскрытая книга. Том поднял ее. «Ваш гиперактивный ребенок», – гласило название.

– Что гремело? – сонным голосом спросила Бет.

– Извини, твой велосипед свалился.

– Да выкинуть бы его…

Том присел на краешек кровати и ласково погладил Бет по голове.

– М-м-м… – пробормотала она и опять уснула.

Финн почему-то чуть не расплакался, когда Бет пришла недавно домой со своей новой ультракороткой стрижкой, а Том ощутил внезапную волнующую нежность. Что бы там ни говорили о скуке семейной жизни, в их браке Бет всегда удивляла Тома, и именно теперь особенно часто: казалось, каждый новый день прибавлял ей неожиданную привлекательную черточку. Знакомый звук шагов на крыльце до сих пор заставлял Тома радостно трепетать; это был звук новостей из внешнего мира, обещавший радость, веселье, нечто необыкновенное. Раньше Том упорно пытался понять, в чем же заключается любовь, и у него выходило как с тригонометрией в школе: общий смысл улавливал, а детали уяснить не мог. Однако с Бет все стало простым и ясным, как дважды два.

Да, Бет постоянно удивляла Тома, но в последнее время превзошла сама себя: новая стрижка, новая машина, новая работа, даже говорить она стала по-новому. Вот только сегодня вечером жена влетела в дом и объявила: «У нас на работе джихад!» – необычайно напряженная и решительная, этакий маленький исламский фундаменталист. А вчера Том наклонился над Бет, работавшей за ноутбуком, от которого ее теперь не оттащишь, и она, кивнув на экран, сказала: «Информационный шквал!» Муж поцеловал ее, удивляясь про себя. Поразительная Бет.

Спать Тому еще не хотелось, и, стараясь не разбудить жену, он беззвучно прошел в комнату Финна, где в приглушенном голубоватом свете ночника мальчик лежал на спине, с мишкой вместо подушки, раскинув руки, чуть сжав кулачки и наивно приоткрыв ротик. Ну конечно, никакой Финн не гиперактивный. Том подоткнул ему одеяло, и, как всегда, отца тронула доверчивая беззащитность спящего сына. Взрослые так не спят. Он и Бет одинаково съеживались, стараясь принять позу эмбриона, словно защищались от чего-то. Иногда Том прижимался к жене сзади, а его правая рука лежала на ее обнаженном животе, а порой Бет сама придвигалась к нему, кладя на живот свою левую руку. «Почему мы спим так, будто ждем каких-нибудь злобных фурий?» – спросил однажды у жены Том. А вот Финн не боялся фурий. Он ложился как придется и спал, разметавшись, безмятежный и беспечный. На подушке темнел влажный кружок – сюда упала капелька слюны. Том коснулся губами лба мальчика. Эта любовь тоже оказалась несложной, гораздо легче, чем он мог себе представить. В Лондоне отцовство представлялось Тому ношей, которую взваливают на себя другие мужчины и которая совсем не по нему. Но в данном вопросе (как, впрочем, и во многих других) то, что мнилось правильным там, оказывалось ложным здесь. Снова американские чудеса.

Он стоял у окна и смотрел на постепенно стихающую бурю. Неспокойные воды Пьюджет-саунда были испещрены неровными вспышками отраженного света. Последний паром из Бремертона, сияя огнями, на большой скорости пересекал бухту Эллиот, и этот движущийся источник света выхватывал из темноты матовый черный прямоугольник у самого берега – большое судно на якоре.

Оно совсем рядом с домом. Часто набегающие волны очерчивают силуэт корабля, и тень становится осязаемой. Вот два радара над высоким капитанским мостиком у кормы, вот контейнеры, нагроможденные друг на друга почти до самого верха, и массивная фок-мачта ближе к носу.

Том разглядывал темное неподвижное судно, прислушивался к дыханию спящего Финна, и внезапно его потрясла мысль: больше ничего не надо на свете, только быть здесь и сейчас.