Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Маленький Том выполнял роль семейного переводчика. Наедине друг с другом родители говорили по-венгерски. В бухгалтерии «Раунтриз» Ференц Дженвей ежедневно пользовался языком цифр, не ведающим языковых барьеров. В отношении английского взрослым был Том, а детьми – его родители. Когда им приходилось иметь дело с торговцами, адвокатами, врачами и учителями, он становился послом в коротких штанишках, который бойко вел переговоры с девушкой из компании по продаже радиотехники или с газовщиком, а потом переводил все на упрощенный «кухонный английский». Родители громко восторгались тем, как мальчик легко пользуется идиоматическими выражениями, в основном почерпнутыми из книг и бывшими в ходу двадцать – тридцать лет назад.

– «Вот так петрушка», – повторял отец, неуверенно, словно пробуя фразу на вкус. – «Просто бомба!»

Том, однако, замечал легкое удивление на лицах других людей. Говорил он не менее бегло, чем родившиеся в Эссексе ровесники, однако звучание его речи чем-то легко и неуловимо отличалось. Английский не был для Тома в полном смысле слова вторым языком, но и родным тоже не являлся. Под влиянием родителей мальчик стал относиться к нему как к чему-то необыкновенному и только своему, подобному сундучку с сокровищами, который можно спрятать у себя в комнате вместе с удочкой и набором юного авиамоделиста из магазина «Кейл Крафт». У отца с матерью был свой язык, а у Тома свой, он любил его интонации и фигуры речи, по целым часам сосредоточенно пополняя и совершенствуя знания. Во время уроков миссис Атертон в начальной школе на Роуз-лейн одноклассники Тома зевали, когда учительница заставляла их по многу раз твердить наизусть словарные упражнения. А вот он – совсем другое дело. Мальчик прибавлял к своей коллекции каждую новую драгоценность из книги для чтения: шумных грачей и тихих мышек, чириканье воробьев и соловьиные трели, веселых скворцов и радостных жаворонков, даже стаи львов и выводки куропаток.

Сразу за углом, в библиотеке на Блумфонтейн-авеню, Том действительно погружался в другой мир, наблюдая за группой чудесных ребят, совершенно непохожих на илфордских. Все они вместе с многочисленными родственниками жили в огромных загородных домах с поварами, садовниками, егерями и собаками. Мальчики учились в пансионах – пестрых веселых республиках, управление которыми полностью находилось в детских руках. Том услышал их восхитительный жаргон: они говорили о «малышне», что прислуживает старшим школьникам, об игре в шарики и вспоминали, как кто-то крикнул «я пас!», а еще награждали директора самыми нелестными прозвищами. Том грезил о Приготовительном Классе. Во время грандиозных летних каникул эти невероятные дети катались на лодках, раскрывали тайны, ловили форель, ездили верхом (у девочек были собственные пони) и выдумывали головоломные розыгрыши.

Читая «Ласточек и амазонок» [88]88
  «Ласточки и амазонки» – детская книга английского писателя Артура Рэнсома (1884–1967).


[Закрыть]и безуспешно пытаясь вообразить, что будет, если девочка по имени Титти вдруг попадет на урок миссис Атертон, Том впервые понял: Англия – это другая страна и Лейдисмит-роуд не столько ее часть, сколько колония, населенная низшими существами. Англия настоящая, описанная в книгах, начинается где-то в Лондоне и уходит дальше на запад, в яркую, живописную местность с зелеными холмами, дубовыми рощами и заросшими ежевикой тропками. Там есть деревеньки как в эпоху Тюдоров: за низенькими дощатыми заборами ютится простой люд, а каждый шорох в ночи выдает крадущегося браконьера, который затеял недоброе.

В Илфорде отсутствовали холмы, живые изгороди и природа как таковая, если не считать пруда, куда отец ходил рыбачить и брал с собой Тома. Одни муниципальные микрорайоны, ряды магазинов и одинаковые длинные улицы с покосившимися домами наподобие того, где жили Саньи. Когда им случалось всем вместе выбраться в Лондон на целый день, Тому казалось, что он у самых дверей, ведущих в легендарную страну, а ему дозволено лишь заглянуть в щелочку.

В магазине игрушек «Хэмли» белокурый мальчуган одного с Томом возраста громко, звонко и настойчиво о чем-то спрашивал продавщицу, будто та была не посторонним взрослым человеком, а обслугой. Мать ребенка, худощавая надушенная женщина в рубчатом жакетике и твидовой юбке, с рассеянной улыбкой поглядывала на свое чадо. «Ну в самом деле! – говорил малыш, и у него получалось „всамделе“. – Может, принесете нам каталог игрушечных поездов? Мы ведь не можем тут целый день выбирать».

Такова была Англия. На площади перед Букингемским дворцом происходила смена караула, а Том с родителями стоял в толпе людей, тянувших шеи, чтобы краем глаза увидеть трубы, барабаны и медвежьи шапки. Звуки оркестра тонули в жужжании камер и разноязычном гомоне туристов. Том подсознательно чувствовал: место его семьи среди этих приезжих, замерших от восхищения, послушных гидам и воспринимающих Англию некой мистерией, наблюдать которую можно лишь с почтительного расстояния.

Домой, на Рождество, после первого семестра в Сассексе, Том ехал поездом от Ливерпуль-стрит и смотрел, как за Стратфордом, Форест Гейт, Уонстед-Флэтс и Мэнор-парком постепенно вырисовывается из мглы и копоти величественный Лондон. Свирепый восточный ветер, дувший со стороны Северного моря, гнал дым из труб над самыми крышами домов. У Севен Кингс поезду вслед глядела лисица, притаившаяся за темным глиняным холмиком. На гладкой шкурке зверька кое-где виднелись проплешины. Хотя тепловоз шел основательно, со всеми остановками, до дома было от силы десять – одиннадцать миль пути. В детстве то же расстояние представлялось Тому огромным, а Лондон казался зачарованным городом за тридевять земель, но теперь молодому человеку пришла в голову удивительная мысль: он ведь рос лондонцем, сам того не зная. А ощущение провинциальной отдаленности столица преподносила гражданам в качестве своеобразного дара, заставляющего каждого из них помнить свое место.

Тем декабрьским вечером, втаскивая вещи в дом на Лейдисмит-роуд, Том чувствовал себя чужим, однако уже по-другому. Багаж его состоял из двух одинаковых чемоданов, которые мать отыскала на летней распродаже, – производства фирмы «Антлер», в яркую шотландскую клетку, – Том их стеснялся. Не успел он позвонить, как Каталин широко распахнула дверь и расцеловала сына прямо на пороге. Коротко подстриженные, растрепанные волосы матери уже начали седеть, а при виде паутинки морщин у нее на лице Тому совершенно некстати вспомнилась знаменитая физиономия поэта Одена, похожая на неровный лунный ландшафт.

Радость матери сковала Тому язык. Каталин уже готовила традиционный для особых случаев обед: гуляш с клецками и помидоры с паприкой; а из буфета в столовой успели извлечь, заметил Том, бутылку эгерского вина «Кровь быка». Мать шинковала лук, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и ее возбужденная речь лилась непрерывным потоком. За десять недель, проведенных среди коренных англичан, Том привык к правильному произношению и теперь едва поспевал за смыслом сказанного.

– Ай, dragam [89]89
  Dragam ( венг.) – мой дорогой.


[Закрыть], Papi [90]90
  Papi ( венг.) – папа.


[Закрыть]рано прийти сегодня, он вьедь так… Да что же ты совсьем не снимьешь пальто, как и не дома вродье, или холёдный здесь тебье? Vekoni [91]91
  Vekoni ( венг.) – тонкий, худой.


[Закрыть]! А худой-то! Papi очень много хотьел говорить с тобой. Он деньги копить. Я знай, всю ночь о политике будьет больтать. Ох, Тамаш, egyetmista [92]92
  Egyetmista ( венг.) – студент.


[Закрыть]уже, поверить трудно! Чуть-чуть – и професцор! Голёдный ты, да? Что покушать будьешь? Piritos [93]93
  Piritos ( венг.) – тосты, жареный хлеб.


[Закрыть]? Тости?

Том сидел с виноватой, лицемерно-покорной улыбкой, глядя на царившие вокруг бедность и беспорядок отрешенно, будто посторонний. У кухонной стены громоздились, чуть не падая на пол, стопки «Манчестер гардиан уиклиз», сотни и сотни экземпляров, начиная с 50-х годов. Порывшись в этих пожелтевших газетах, можно было прочитать о Карибском и Суэцком кризисе, о собаках, летавших в космос, и об убийстве Кеннеди. Каждое воскресенье отец медленно одолевал очередной номер, штудировал его от корки до корки, как учебник, а потом отправлял на кухню, в отсыревший архив.

Мать протянула Тому кружку с чаем, и ему пришлось разгребать сваленные на столе счета и рекламные проспекты, ища, куда бы ее поставить. Горевшая под потолком сороковаттная лампочка без абажура не столько освещала кухню, сколько делала резче тени, сгущавшиеся по углам. Каталин сновала туда-сюда, точно барсук в своей норке.

– Три недьели! – восклицала она. – Завтра мы к Джудит и Андрашу. Про тебья они всегда узнавальи, и как там твоя учеба тоже спрашивальи.

Том пробыл дома всего двадцать минут, а предстоящие три недели уже казались вечностью. Он попробовал мысленно сократить срок, вспоминая книги, которые требовалось прочитать к началу следующего семестра: «Гавэйн и Зеленый Рыцарь» [94]94
  «Гавэйн и Зеленый Рыцарь» – английская легенда «Артуровского цикла».


[Закрыть], «Троил и Крессида» [95]95
  «Троил и Крессида» – поэма Дж. Чосера.


[Закрыть], «Наш современник Шекспир» [96]96
  «Наш современник Шекспир» (1974) – книга Дж. Котта.


[Закрыть], «Комус» [97]97
  «Комус» – поэма Дж. Мильтона.


[Закрыть], «Кларисса» [98]98
  «Кларисса» (1748) – роман английского писателя С. Ричардсона.


[Закрыть], «Том Джонс» [99]99
  «Том Джонс», полное название – «История Тома Джонса, найденыша» (1749) – роман Г. Филдинга.


[Закрыть]. Том думал, и уже с нетерпением, о своей квадратной, залитой солнцем комнатке в кампусе на Парк-виледж: там и репродукция с картины художника Хокни на стене, и разноцветные корешки пингвиновских сборников стихов, и покрывало с индийским узором, и аромат фрезий. Последнее принесла с собой девушка по имени Нуала, вот только она все рождественские каникулы проведет далеко – в Ларне [100]100
  Ларн – город в Северной Ирландии.


[Закрыть].

– Papi купиль два билета на футболь, который в субботу. Ты идьешь и он.

– Вот это здорово! А с кем игра?

– Ой, Тамаш, откуда мне знать! Я думала, ты знаешь.

Теперь его близость с отцом держалась в основном на совместно придуманном мифе, что якобы оба – ярые болельщики «Уэст-Хэм юнайтед» [101]101
  «Уэст-Хэм юнайтед» – лондонский футбольный клуб.


[Закрыть]. Несколько раз в течение сезона они предпринимали паломничество на Аптон-парк [102]102
  Аптон-парк – стадион футбольного клуба «Уэст-Хэм юнайтед».


[Закрыть]и в один голос выкрикивали имена Джеффа Херста и Бобби Мура. Сначала Том воображал, будто потворствует помешанному на футболе родителю, потом стало казаться, что все наоборот и отец потакает ему. Совсем недавно он понял: каждый из них догадывался об отсутствии у другого настоящего интереса, и это тайное знание объединяло даже теснее, чем могла бы связать общая страсть к игре.

И вот отец с сыном обвязались шарфами в красно-синюю полоску, причем Том заправил свой так, чтобы его и не было видно, под шинель британских военно-воздушных сил, купленную еще раньше в армейском магазине. Они орали до хрипоты с трибун, когда Мур из центра сделал грандиозную передачу Харсту, а тот послал мяч точно в ворота противника. После этого действительно блестящего гола отец крепко обнялся с сыном, чего никогда не случалось дома.

В Аптон-парке уже не имело значения, что Том скорее всего отправится в Сассекс изучать английский, а не в Кембридж – штудировать математику. Усилия, предпринятые отцом, дабы продемонстрировать сыну логическую красоту линейных уравнений, увенчались провалом Тома на экзамене по математике за курс средней школы. Когда по почте пришли результаты (одиннадцать предметов сдано, один – нет), на лице старшего Саньи читалось трагическое разочарование, как бы говорившее: одиннадцать хороших оценок не значат ничего, а одна неудовлетворительная, наоборот, все. Только в следующую субботу, после выигрыша «Уэст-Хэм юнайтед» у «Арсенала» со счетом 3:2, отец с сыном помирились.

Смешно, подумал Том, выключив пылесос: и Джефф Херст, и Боб Мур, выбыв из Первого Дивизиона футбольных команд в Англии, оказались здесь, в Америке, став престарелыми звездами «Сиэтл Саундерс». Ян Тэтчелл наблюдал, как в конце семидесятых они играли перед реденькой толпой эмигрантов-англичан и любопытствующих американцев. «Коленки у футболистов были забинтованы, а бинты иногда разматывались, получалось похоже на побег мумий из Британского музея».

Еще Тэтчелл утверждал, будто видел Бобби Мура, капитана английской сборной и героя Кубка мира 1966 года, в очереди к кассе супермаркета «У Кена». Там он стоял, одинокий и никем не узнанный.

– Что покупал? – поинтересовался Том.

– Упаковку из шести банок пива, коробку сухого завтрака да замороженную пиццу.

Все хозяйственные усилия Тома произвели не больше эффекта, чем когда-то действия матери. Победило закоренелое убожество жилища. Сколько ни переставляй мебель в комнатах, все равно впечатление отталкивающее. Не было такой вещи, которая не вызывала бы в памяти распродажу, на которой Том с Бет ее отыскали. Это то же самое, что подбирать бездомных котят или усыновлять русских ребятишек, изъятых из своих семей вследствие жестокого обращения: бездомность не скрыть, а хмурый отпечаток сиротского приюта остается на детских лицах еще долго после того, как малышей оденут в костюмчики из магазина «Гэп Кидз» и станут кормить бутербродами с джемом и арахисовым маслом. Похоже обстоит дело и с мебельными отщепенцами. Заброшенность с самого начала неотъемлемо присутствовала в них, это всегда чувствовалось. Разглядывая стоявшее в гостиной кресло-качалку с тростниковой спинкой (распродажа в Университетском квартале, 1993 год), Том понял, почему Бет практически ничего отсюда не взяла и приобрела обстановку в «Икее».

Он задвинул пылесос назад под лестницу. Даже таким необыкновенно ясным зимним днем в комнатах нижнего этажа приходилось зажигать электричество, чтобы рассеять гнетущий сумрак. Добавить к деревянным панелям сбруйные бляхи да охотничьи рожки, и здесь будет совсем как в трактире на мрачном постоялом дворе эпохи Тюдоров – «Телец и лоза» или «Конь и подкова». «Темновато», – сказала когда-то Бет после осмотра дома. Темновато? Настоящий склеп, черт возьми! Странно: чтобы заметить это, Тому понадобилось восемь лет, а Бет хватило одного беглого взгляда.

Однако теперь он все увидел, и его волновала новизна ощущения: оказаться на месте жены, посмотреть на вещи ее глазами. Осторожно, словно вор, не желая разрушить чары, Том двинулся по комнатам, подмечая то, что, должно быть, видела Бет, пока он разговаривал в подвале с риэлтором.

Давность постройки дома (а в столь юном городе девяносто лет – уже исторический возраст) Том неизменно связывал с постоянством и солидностью, но теперь вся эта древность ассоциировалась у него лишь с ветхостью и гниением. Кому нужно жилье, где в L-образной кухне, наверное, было проглочено столько обид и не высказано столько мучительных горестей, а вверх-вниз по лестнице ходило без счета докторов и гробовщиков?

Том помнил, как сверху доносились шаги Бет по голому деревянному полу, – пока агент распространялся о сходстве дома с кораблем. Пытаясь повторить ее путь, Том замечал детали, на которые до того почти не обращал внимания: тонкая трещина в кирпичной кладке камина, наклонный пол – точно перед глазами у пьяного, двери навешены косо, причем все. Вот здесь Бет остановилась и подумала: «Что за чертова развалюха». Том был просто в этом уверен.

Он дошел до площадки между двумя лестничными маршами; на пыльном подоконнике, у высокого окна с цветным стеклом лежала мертвая оса. Освинцованный переплет отливал алым и темно-зеленым, все вместе наводило на мысли о разворованном церковном имуществе. Солнечный свет превращался в густые разноцветные сумерки, так что в качестве окна это застекленное отверстие было бесполезно, однако, может статься, оно и пригодилось бы, приди вдруг хозяевам охота пасть на колени и помолиться. Том ощутил острую неприязнь жены к жалкой претензии на церковный стиль и вспомнил, как именно из-за окна, придававшего дому величественный вид, и решился на покупку. Почему они не избавились от всей ненужной ерунды несколько лет назад? Жилище требовало света, и хватило бы единственного листа обычного стекла, чтобы рассеялся мрак на первом этаже. Том подыщет стекольщика. Работа здесь несложная, самое большее – на полдня.

В комнате Финна сразу стало понятно: блеклые бежевые стены никуда не годятся. Выкрасить их белой краской под силу даже Тому с его ограниченными возможностями во всем, что касается ремонта. Финн будет помогать. Том пересек холл и открыл дверь их с Бет спальни. Сразу бросились в глаза тяжелые темно-золотые гардины, купленные вместе с домом, сломанное подъемное окно, подпертое книгой, туалетный столик «под чиппэндейл» с потускневшим овальным зеркалом (распродажа в районе Баллард, 94-й год), которым Бет никогда не пользовалась.

Том вернулся в холл и вдруг почувствовал: то ли душа его отделилась от тела, то ли произошло нечто в этом роде, столь же сверхъестественное. В полумраке, на расстоянии приблизительно десяти футов, он отчетливо разглядел себя самого, босиком, в мятой джинсовой рубашке и мешковатых вельветовых брюках. Взъерошенный призрак шел наверх, в рабочий кабинет на третьем этаже, этакий самодовольный тип. Помещение, куда он направлялся, – единственное место с достаточным естественным освещением во всем доме.

Вот призрак поднимается, намереваясь провести еще один день в заоблачных высях.

Ну разумеется, что Бет съехала. Заметь Том раньше то, что видела жена, он и сам бы съехал. Кооперативная квартира – ее сигнал, прекрасно им понятый и до конца расшифрованный. Бет дала Тому возможность ненадолго увидеть со стороны, насколько он ушел в себя и еще гордится этим. Том был потрясен и одновременно испытывал благодарность. Первой мыслью стало позвонить ей и рассказать о своих открытиях – мол, посмотрел теперь на все ее глазами и так… Но лучше показать, чем рассказать. Да, конечно! Том легко спускался по лестнице, переполненный энергией, в голове теснились замыслы, и он вздымался на гребне воодушевления, словно серфингист на высокой океанской волне.

Том остановился напротив злополучного окна. Сквозь выщербленные ромбики цветного стекла ничего не видно, а вычурной конструкции свинцовые средники занимают оконное пространство почти целиком. Пуритане в семнадцатом веке порицали цветные стекла, узрев в них попытку отвлечь всевидящий Господень взор на суетную мишуру. Внезапно Том почувствовал, что мыслит так же, как Кромвель и Коттон Мазер [103]103
  Коттон Мазер (1663–1728) – представитель церкви конгрегационалистов, крайний пуританин.


[Закрыть]. Будь под рукой кирпич, он с радостью запустил бы им в проклятое окно.

Больше света!

С наступлением темноты квартиры Беллтауна превращались в частые соты освещенных комнат, каждая из которых дерзко открывалась на всеобщее обозрение. Хотя на окнах, как и подобает, висели жалюзи цвета слоновой кости, их редко задвигали, только в спальнях, поздней ночью. В любой момент можно было увидеть: люди в прекрасной спортивной форме без устали упражняются на беговых дорожках и велотренажерах; на экранах компьютеров открываются электронные странички; в домашних кинотеатрах идут знакомые фильмы; в картонных коробках доставляют пиццу; фигуры, похожие на дирижеров несуществующих оркестров, отчаянно размахивают руками; мужчины ласкают мужчин, женщины ласкают женщин, а иногда – мужчина ласкает женщину. После публичной прелюдии щелкает выключатель, и любовная сцена (а любовью в Беллтауне занимались охотно) тает во тьме, чуть реже – растворяется в беловатой дымке задвигаемых жалюзи.

Поскольку обитатели этих квартир поочередно становились то наблюдателями, то объектами наблюдения, каждый испытывал удовольствие от все возрастающей утонченности ночных представлений. В чем угодно: в горестях и любовных утехах, физических упражнениях и полуночном бдении за компьютером, да и в простых посиделках с приятелем – везде присутствовало четкое ощущение зрительского присутствия, так что в Беллтауне даже серьезные несчастья приобретали профессиональный сценический блеск.

Обозревая освещенные комнаты, новоприбывший мог решить, будто он или (это более вероятно статистически) она видит саму жизнь Беллтауна, но яркие живые картины были скорее рекламой, чем самим товаром. Об эффективности роликов вполне красноречиво свидетельствовали доходы: беллтаунские квартиры стабильно возрастали в цене, на 35 % ежегодно, легко и ненавязчиво обходя престижных конкурентов – прочую недвижимость на берегу озера Вашингтон. Вот так интимные ласки, беговые дорожки, коробки с пиццей и редкие минуты недостойного отчаяния упрочивали благосостояние беллтаунцев, большинство из которых теоретически давно уже стали миллионерами.

На одиннадцатом этаже дома под названием Белгрейв Пуант жалюзи в комнате Финна были плотно задвинуты, зато вся остальная квартира просматривалась, являя собой одно из многих мест действия всеобщей буффонады. Случайный зритель принялся бы, наверное, искать глазами разбросанные по полу игрушки, а в дальнем углу – стопку картонок, однако вместо них взору представали два одинаковых зеленовато-голубых пуфа по обеим сторонам низкого тростникового столика со стеклянной крышкой, где помещался керамический кувшинчик с дюжиной белых роз, раскрытый ноутбук и новогоднее издание журнала «Вэнити фэр». На пуфах сидели две женщины, одна – кудрявая брюнетка, другая – очень коротко стриженная блондинка. Между ними стояла открытая бутылка «Бланк де бланкс», но вина убавилось всего ничего, а собеседницы уже принялись за черносмородиновый чай.

– Его постоянно тошнит, – говорила Бет, – не пойму, в чем тут дело.

– А лекарства он пьет? – спросила Дебра Шумахер.

– Какие? «Алка-зелцер» или ибупрофен? Он же докторов боится, много лет не ходил к врачу.

Встреча с Деброй внизу у лифта стала приятной неожиданностью. Обе женщины были раньше штатными сотрудницами «Пост-интеллидженсер», и тогда еще Бет с Томом и Дебра с Джоэлом выбирались время от времени поужинать вчетвером, испытывая при этом некоторую неловкость. Дебра, недавно разведясь с мужем, теперь работала в «Oroonoko.com», а именно – на женском сайте по экстремальному туризму, и жила на пятнадцатом этаже в небольшой квартирке-студии, которую Бет еще предстояло посмотреть. Цветы и вино пришли от Дебры вместе с открыткой: «Вспомним о лучших днях нашей жизни (незамужней!). Целую, Д.».

По идее Том с Джоэлом могли найти общий язык: в конце концов, и тот и другой – педагоги, однако общение у них как-то не клеилось, и Том всегда заговаривал с Деброй, а Джоэл – с Бет. Так дамскую беседу постоянно прерывали скучающие, требовавшие внимания мужчины. «Пусть бы уж лучше важничали и выпячивались каждый на свой лад», – сказала однажды Дебра после неудавшегося вечера в баре «Георгин», и Бет немедленно представила двух мужей в виде кулдыкающих индюков: бороды алые и на ногах шпоры. Тот ужин оказался последним.

– Окно я помню, – говорила Дебра, – мне оно нравилось.

– И мне. Через него свет проникал в дом такими цветными квадратиками… Я просто потрясена.

– И что там Тому взбрело в голову?

– Гете.

– Что?

– Я пришла за Финном, а тут он со своей несносной улыбочкой. Только и сказал: «Больше света!» Последние слова Гете. Последние, да не совсем – об этом мне пришлось выслушать порядочно. Если верить Тому, на самом деле Гете сказал что-то вроде «Пожалуйста, отворите ставни», но после его смерти фразу сократили, вот и осталось «Больше света!». Ты представляешь? На улице темно, в стене – здоровенная дыра, сквозь нее ветрище холодный задувает, Финн окоченел в своей маечке с покемоном, мобильник разрывается – стекольщик все никак не договорится насчет нового стекла… И тут я выслушиваю лекцию по немецкой поэзии.

– Ох, боже мой, ну точно как Джоэл…

– Он что, тоже вдарился в Гете?

– Нет, в Великого Человека. Эта одержимость знаменитостями – Гитлером там или Иисусом – бывает у всех маньяков. А мой бывший муж помешался на Франклине Рузвельте. Магистерское исследование Джоэла касалось «Нового курса» [104]104
  «Новый курс» – система экономических реформ президента Ф. Рузвельта, направленная на преодоление Великой Депрессии.


[Закрыть], поэтому на Рузвельте он собаку съел. Знает его первую инаугурационную речь наизусть. Я поначалу до смерти пугалась, когда слышала, что, оказывается, бояться следует только одного – самого страха.

Дебра, поджав босые ноги, сидела будто на жердочке и чай пила, точно пугливая птичка – дождевую воду.

– А любимое кресло Джоэла! Он передвигался на нем по комнате, будто в инвалидной коляске, и курил воображаемую сигарету. С мундштуком.Джоэл терпеть не может курить, и мне пришлось бросить, как только мы начали встречаться. Но когда на него находило, он все затягивался и затягивался своей несуществующей сигаретой, пока и в самом деле не начинал хрипеть.

– Да уж, забавно.

– Теперь может быть, но не в те минуты. Знаешь, вообще-то Джоэл – скромный и приличный школьный учитель, и учитель хороший. Дети его любят и поддерживают с ним связь еще долгое время после окончания школы. Он то и дело получает письма по электронной почте от тех учеников, которые выбрали историю как специализацию уже в колледже. Джоэл разбирает их курсовые и советует, что прочесть. О, как учитель он просто чудо! И все-таки каждый год, перед самыми летними каникулами, Джоэл будто специально подгадывает и становится настоящим Годзиллой.

Голос у Дебры сухой, дребезжащий, и говорит она с западным акцентом и интонациями фермерши. Снаружи на ее кабинке в редакции «Пост-интеллидженсер» Дебра прикрепила заказной номерной знак «ДЕБРА!», дабы заявить, что она родом именно из Южной Дакоты. Одной из обязанностей Дебры была подгонка «Лакомого кусочка» – пятничной рубрики, посвященной шоу-бизнесу: спонтанные россказни о голливудских размолвках и браках, судебных процессах и подозрениях о раке груди у актрис, многомиллионных контрактах и чудесах омоложения в клиниках Аризоны. Вся информация набиралась в пресс-релизах и бульварных газетенках. Бет, которой иногда приходилось заменять Дебру, никак не удавалось взять нужную, фирменную интонацию рубрики, где к головокружительно легкому трепу о жизни звезд примешивались нотки вселенской скорби. Дебра же писала в подобном стиле, абсолютно не напрягаясь. Слушая ее сейчас, Бет подумала: «Это же „Лакомый кусочек“. Да она просто в очередной раз кропает свою милую рубрику».

– …Так и раздувается. В буквальном смысле. Прямо на глазах. И потом от него несет – он до ужаса озабочен проблемой мирового господства, тут и душ принять недосуг! А Том доходит до такого состояния, когда и сон ему не нужен?

– Да нет, со сном у Тома проблем никогда вроде не было.

– A-а, это другой важный симптом. Когда Джоэл на подъеме, он не спит по два, по три дня. Я встаю ночью в туалет, а он в своей дурацкой «инвалидной коляске» делает затяжки и талдычит мне про мозговой трест – ну как же, выдающиеся умы – вроде него, верно? Нет, говорит он совсем как нормальный, да ты бы в этом и не сомневалась, если б не знала наверняка – муж мой того. В общем, урок истории в аду.

– Я на нескольких поприсутствовала.

– Знаешь, какой у психов бывает жуткий взгляд? Когда кажется, что они говорят тебе: «Это все не я, это кто-то другой»? И правда, там их двое. Один совершенно сумасшедший, а другой лишь невероятно печальный, и он как бы просит: «Вытащи меня отсюда!»

Нет, подумала Бет, Том вовсе не такой, никогда не был таким. Он вечно погружался в себя, сам того не замечая, – вот его проступок. И оправдания душевной болезнью Том не заслуживал. Чтобы без помех радоваться квартире – а Бет здесь очень нравились пустые пространства и стерильная чистота, – женщине была необходима твердая уверенность в полнейшей разумности мужа.

– Я ходила к нему, Бет. Ты уже устала мне сочувствовать…

Дебра икнула, довольно громко, и Бет увидела, как черты ее лица, всегда столь резкие, вдруг смягчились, щеки мелко задрожали.

– Черт, извини. – Плечи Дебры затряслись. Она попыталась улыбнуться, получился жалкий оскал, тут же исчезнувший. Стиснутым кулаком Дебра терла глаза. – Мне плевать. Правда. А, линзу потеряла, зараза… Нет, вот нашлась…

Дебра приподняла веко, вставляя линзу, и тут ее вновь забила дрожь. Сначала она словно зашлась мелким смехом, потом стала тихо подвывать, и звук этот походил на отдаленный свисток поезда в ночи.

Бет все не могла привыкнуть к планировке нового жилища: поспешив подняться, больно оцарапала голень об угол столика и перевернула свой бокал. На столешнице образовалась винная лужица, а Бет, прихрамывая, подошла к подруге и смущенно, неловко обняла ее.

– Дебра? Деб?

Она казалась даже легче Финна, совсем бесплотная, словно едва оперившийся птенчик, выпавший из гнезда.

– Я никогда не плачу, – сказал Дебра, – вообще. Наверное, съела что-то.

– Бедная малышка, – сказала Бет. Точно таким голосом она обычно утешала Финна.

– Ну, аналитик, следующая ревешь ты. Решено?

– Решено.

Типичная беллтаунская сцена: голубой пуф, брюнетка в объятиях блондинки – никто бы и внимания не обратил на подобное. Но вот любопытная деталь справа – к низенькой переборке между кухней и комнатой прижался мальчуган в пижамке, с волосами, издали похожими на неровную кляксу над белым пятнышком лица. Он стоит совершенно неподвижно, вытянув шейку, и маленькая его фигурка напоминает паучка. Крошечного, но ядовитого, готового в любую секунду ужалить, показавшись из укрытия.

Под декабрьскими дождями мокли и гнили тыквы, оставшиеся после Хэллоуина; вырезанные на них жуткие лица превращались в мягкое месиво. Над входами в подъезды, по голым вишневым деревьям и рядам чернеющих кипарисов перед Рождеством развесили гирлянды, ослепительно сверкавшие в унылых сумерках. Вступил в свои права упитанный бог-клоун периода зимнего солнцестояния – Санта-Клаус. Санты разгуливали по улицам, звеня колокольчиками. Вылепленные из гипса, они стояли во дворах; пухлые и вспотевшие, трудились в торговых центрах; нарисованные акварелью, красовались в витринах универмагов и правили светящимися санями на плоских крышах пригородных особняков. В краснощеком, с авраамовой бородой Санта-Клаусе было что-то от мудрого старца и от шута-балагура – полу-Иегова, полу-Фальстаф. Том называл его про себя «дедок из преисподней».

Не будучи верующим, Том все же очень скучал по младенцу Иисусу, появление которого вызовет универсальную вакханалию под названием «праздники», а это и ханука [105]105
  Ханука – еврейский праздник, посвященный очищению Иерусалимского храма после осквернения его сирийцами.


[Закрыть], и викканские [106]106
  Викканство – западноевропейский неоязыческий культ.


[Закрыть]святки, и конец Рамадана, и завоз нового божоле урожая 1999 года из Франции, и – лишь между прочим, а не в первую очередь – день разрешения от бремени непорочной Девы в Вифлееме. Под неумолчный звон рождественской музыки ангелы-глашатаи, ясли, пастухи и волхвы отступали на второй план перед радостно заливающимися в упряжках бубенчиками и северным оленем с красным носом. После своей радиопередачи о доведенном в Америке до абсурда «Святом Нике» Том получил столько писем от недоброжелателей, сколько никогда не получал.

Котировки акций на Американской фондовой бирже обещали к концу рождественских каникул превысить 4000, и поэтому даже в самых захудалых ресторанах все залы были заказаны под корпоративные вечеринки. Компания «НайдиДом» праздновала на яхте «Дух Пьюджет-саунда», арендованной Стивом Литвиновым для подлунной морской прогулки в Пулебо. На самом деле никакой луны не наблюдалось, в заливе свирепствовал шторм, суденышко так и не отошло от пристани и стояло на якоре, порой сильно кренясь и создавая помеху торжествам. Тем не менее веселье, как всем казалось, очень даже удалось, и Стив Литвинов во всегдашнем черном костюме, прислонившись к колонне, будто пьяница к фонарному столбу, сделал сюрприз подчиненным. Он объявил о тройном дроблении акций. После суровой проповеди на тему «поддержания ценности акционеров» Стив под одобрительные возгласы сотрудников поднял фужер шампанского и произнес: