Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Роберт пошевелил в воздухе указательными и средними пальцами рук, заключая в кавычки слово «мое». Еще одна его привычка – дистанцироваться от собственных высказываний, закавычивая их. Однако молодой человек делал так нечасто, жест этот не был предсказуемым или раздражающим. Бетон вполне нравился.

– Теперь я просто для развлечения играю.

– И ты каждый день играешь с тем парнем из Сараево?

– Да, мы с Бранко поигрываем. Почти каждый день. И только по одной партии. Мы встречаемся на сайте для шахматистов, когда здесь одиннадцать утра, а у них в Сараево девять вечера.

– И сколько длятся ваши партии?

– Недолго. Минут тридцать, сорок пять.

– А я тебя за этим ни разу не застала.

– Мой брандмауэр действует. В реальном времени отслеживает местопребывание босса.

– Ага, и меня заодно ты все время водил за нос!

– Каждому ведь нужно о чем-то еще думать помимо аятоллы. Вот ты – что бы ты без Финна делала?

– Ты сказал – аятоллы?!

– А ты вспомни, как он свои рубашки застегивает под горло. Ох уж мне его костюмчики!

– О, он еще меньшее из двух зол. По крайней мере это тебе не полоумный Компьютерный Мессия.

Роберт точно воспроизвел, правда, тактично понизив голос, скрипучий смех Джеффа Безоса. Бет захихикала.

Роберт поднял руки – сдаюсь мол, сдаюсь – и сказал:

– Виноват, ни в коем случае не следовало о нем заводить речь. Давай не будем о Стиве, а то весь ужин пойдет насмарку.

– Хорошо. Так что там насчет твоего приятеля-серба, Бранко?

– Он парень остроумный.

– А, вы еще по телефону общались, да?

– Нет, я имею в виду его манеру играть. Я над ходами Бранко вечно ухахатываюсь.

– Разве можно смешно играть в шахматы?

– Ну да. – Ответ Роберта прозвучал несколько озадаченно. – Я и не разговаривал с ним никогда… Мы только вместе отвисаем.

– И выходят идеальные взаимоотношения. Когда просто с кем-то «отвисаешь».

Бет пришло в голову, что на протяжении последнего часа с небольшим она и Роберт как раз этим и занимались – «отвисали».

– И я того же мнения. Ну, слон D3-C4. Король G8-H8. Ферзь E4-F4…

– Шах и мат?

– Спасский сдал ту партию. В 1972-м, в Рейкьявике. Классическая встреча. Но не возникает особого желания пообщаться, скажем, с Бобби Фишером. Или со Спасским. – Роберт засмеялся. – Настоящие шахматисты – психи будь здоров.

На десерт съели одно на двоих мороженое с кусочками банана. Бет, на несколько сантиметров переставив ногу под узеньким столиком, коснулась колена Роберта. Ни один из них не придвинулся ближе, но положения они также не изменили. В принципе их ноги даже не соприкоснулись; соприкасались, думала Бет, скорее джинсы. Она не была уверена, заметил ли Роберт вообще этот контакт.

Принесли счет, и он сказал:

– Ну, я пойду, наверное, а то опоздаю на автобус в Кэпитол-хилл.

Неуверенности в его словах как раз хватило для того, чтобы Бет произнесла:

– Можешь в любой момент приземлиться у меня. Я живу через дорогу. Финн сейчас у моего бывшего мужа – свободная комната есть. В общем… если хочешь…

Да – робко и очень вовремя – он хотел.

Полиция в доме. Полисмены в форме складывают и складывают что-то в прозрачные целлофановые пакеты. Уже забрали компьютер Тома, каталог детской одежды из магазина «Гэп Кидс», целый конверт фотографий купающегося в ванне Финна. Женщина-полицейский показывает своему коллеге книгу, название которой Том не видит. Женщина перелистывает страницы, и на лице мужчины возникает явное отвращение.

Том пытается говорить, но, похоже, от ужаса он онемел. У него выходит лишь сдавленное «ахххх!», совершенно не привлекающее внимания посетителей. Мужчина и женщина продолжают укладывать вещи Тома в свои пакеты.

Полицейские спускаются ниже, вот уже почти обыскали второй этаж, и рано или поздно они найдут то, что спрятано в подвале. Том давно знал: оно там – просто никому не говорил. Нет, сам он ничего не сделал, вернее, ничего не помнит, однако ему известно о свершившемся, и значит, скоро на него наденут наручники и увезут в специальной машине с зарешеченными окнами. От вины никуда не деться. Том, видимо, всегда втайне догадывался – так и будет, и вот теперь он понесет ужасное наказание.

Один из полицейских прошел мимо, неся пакет, доверху набитый одеждой Финна.

– Все с тобой ясно, парень, – сказал полисмен, удивив Тома лондонским акцентом.

На офицере – черная каска с огромной серебряной восьмиконечной звездой впереди.

Полицейский пошел дальше, вниз по ступенькам, а Том вяло размышлял: что лондонский констебль делает здесь, в Сиэтле?

Нет, невозможно. Том почувствовал волну облегчения, когда стало ясно – происходящее ему снится. Он умел спасаться от страшных снов. Надо набрать в легкие, а потом с силой вытолкнуть из себя воздух, пропустив его через сомкнутые стенки гортани. Просто-напросто требуется напряжение воли.

Полицейские с пакетами продолжали ходить по спальне Финна и комнате Тома, но теперь понятно: они – химеры. Том сделал усилие, вдохнул полной грудью и с громким криком освободился от кошмара.

Проснулся в пустом доме – полиция уже ушла. Однако это не его спальня, это подвал. В воздухе – тошнотворный сладкий запах, как от гнилой рыбы, и, несмотря на позднюю ночь, Том одет и держит черный электрический фонарик с резиновым корпусом.

Он посветил на паутину под балками, на кучу коробок с разным старьем, на потрескивающую печку. Собравшись с духом перед тем, что вот-вот случится, Том шагнул в прямоугольник утоптанной земли, где Чик когда-то устроил себе жилище.

Вот оно, как Том и представлял: грязный сверток размером с упитанного младенца, завернутый в перепачканную синюю клеенку и обвязанный грубой веревкой. Измятая клеенка, практически не освещаемая фонарем, оказалось, протекла. Темное пятно неправильной формы расползалось по земляному полу слева от свертка, и неровные края пятна образовывали рисунок, напоминавший мысы и фьорды. Оно появилось недавно, это точно. Том опустился на корточки, направив луч фонарика на землю вокруг свертка. Черные катышки – крысиный помет. Пару лет назад Бет вызывала сотрудников эпидемстанции, но крысы, видимо, вернулись. Вблизи зловоние было невыносимо. Ощущая горечь во рту и подавляя тошноту, Том попытался развязать веревку. Она вся растрепалась, узла и не найдешь. Черная крыса с прилипшей к тельцу мокрой шерстью выскользнула из свертка и прошмыгнула мимо печки в темноту.

Том закричал. На сей раз, пробудившись, он руками и ногами цеплялся за несуществующие выступы на твердой поверхности, круто уходившей вверх. Ощупью Том обнаружил, что лежит поперек кровати, в изголовье, и лицом прижимается к стене. Темная спальня была словно продолжением страшного подвала, поскольку в воздухе повисло слабое эхо вырвавшегося у Тома крика, наверняка разбудившего соседей и напугавшего Финна.

Из коридора не доносилось ни звука. Еще не совсем выкарабкавшись из кошмара, Том неловко накинул на плечи халат Бет и, поеживаясь, заковылял к полуотворенной двери в комнату сына.

В призрачном свете ночника – голубой луны – Финн разметался на кроватке, прижавшись щекой к мишке и замотавшись в одеяло. Том, не дыша, прислушался к дыханию сына. Пришлось совсем низко склониться к постели тем ухом, которое «работало» лучше, и вот он уловил мерное посапывание, легкое, как слабый ветерок над водой. Том подтянул одеяло и укутал плечики Финна. В картонной, бывшей винной, коробке, стоявшей у кровати, зафыркали – значит, и щенок тоже жив-здоров.

Том, пошатываясь, прошел наверх, сел за кухонный стол и закрыл лицо руками. Торжество жизни в комнате Финна должно бы было его приободрить, однако бодрости он не ощущал. Пятно на земле, голубая клеенка, веревка, завязанная узлом, – едва ли все это ушло вместе со сном. А вдруг сон и не закончился?.. Запах чувствовался по-прежнему – густой, жирный аромат, – в первый момент его можно спутать с благоуханием какой-нибудь невероятной гибридной дамасской розы. Возможно – во всяком случае, такая возможность не исключена, – началась третья часть кошмара, и Том вскоре проснется от собственного крика уже в новом эпизоде, причем каждый последующий кусок будет обладать обманчивой реальностью теперешнего.

Надо развязать узел и узнать, кто завернут или что завернуто в клеенку. В бесформенном свертке запросто могут оказаться слипшиеся, смердящие части расчлененных тел: туловище одной жертвы, обрубок ноги другой. Если и есть там какая-то часть трупика Хэйли Топольски, то явно содержимое свертка этим не ограничивается. Да, Том проявил потрясающую невнимательность в тот вечер, но неужели только отсюда происходит острое, гложущее чувство вины за случившееся с девочкой, пусть даже во сне? Или это из-за Финна? У ребенка ведь не стало семьи, она погибла из-за легкомыслия и небрежности отца, точно растение, которое забывали поливать. «Да» – следует ответить на первое предположение, и «да» – на второе. Однако остается еще нечто большее и худшее.

Невинным людям не снятся сны убийц.

– Папочка?

Том понятия не имел, давно ли Финн стоит на пороге. Мальчик держал на руках мишку и казался напуганным. То были не обычные ночные страхи, что исчезают, стоит лишь покрепче обнять малыша. Финн боялся отца. Встревоженное заспанное личико ребенка побелело, глаза широко раскрылись. Финн будто бы все знал.

– Что такое? – вырвалось у Тома из пересохшего горла.

Не успел мальчик ответить, как мишка стал корчиться и пищать.

Бет проснулась первой. Она лежала тихонько и рассматривала Роберта – насколько удавалось разглядеть его в предрассветных сумерках, к тому же одним глазом. По-мальчишески растрепанные волосы, густые и светлые, неровной челкой падали на лоб. Выражение легкой насмешки застыло на лице, словно губы умели улыбаться лишь иронически. Бет прислушалась к напоминающему шум прибоя гудению первых машин на скоростной автостраде и нашла Роберта без очков невероятно привлекательным, почувствовала себя недостойной этой красоты. Так, бывает, проснешься в номере отеля, а тебе по ошибке принесли на завтрак деликатесы, предназначавшиеся другому человеку, однако кушанья от этого не становятся менее заманчивыми. Бет осторожно вытащила руку из-под одеяла, взглянула на часы. Времени оказалось больше, чем хотелось бы.

Она шепнула:

– Роберт…

Ни звука. Ресницы у него тоже светлые-светлые.

Женщина попробовала еще разок:

– Роберт, милый…

Открылся один глаз. Потом другой. Роберт широко улыбнулся. Он совершенно – как приятно! – не удивился, увидев ее.

Бет улыбнулась в ответ и спросила:

– Помнишь Чикаго?

8

– Томас?

На другом конце провода не говорили, а хрипло шептали.

– Да, слушаю.

– Пол Нэйджел. У меня инфекция. И кое-какие новости. – Судя по его тону, можно было решить, что звонит он со смертного одра. – Хэйли обнаружили.

«Так я и знал», – подумал Том, а вслух спросил:

– Она жива?

– Нет.

– Ох…

– Мерзкие подонки. Бросили тело в ручей около озера Мозес. Оно по другую сторону гор. Останки принесло течением только сегодня.

– Вы сказали: бросили, они?

– Мужчина и женщина, если их можно так называть – я бы, например, не стал. Им от двадцати до тридцати лет. Белые. Нам известен номер машины и, по описаниям свидетелей, внешность преступников. Люди посчитали их родителями девочки. Вероятно, они действительно кем-то доводятся Хэйли, сейчас это выясняется. В Айдахо у нее вроде есть дядя. Над девочкой… надругались.

– Как мне жаль.

– О чем тут жалеть? – Шепот зазвучал гневно и нетерпеливо. – Вы свободны и избавлены от подозрений. Ах да, у вас даже имеется чертово алиби, хоть вам и ненужное, да и мне оно также ни к чему.

– Не понимаю вас…

– Первое января, девять ноль-ноль! Хэйли находилась в Эленсберге, установлено абсолютно точно. Она была жива, пропади все пропадом! А вы где находились, Томас?

– Я не…

– Ну да, да, конечно. Простите, забыл. Вы здесь были, в этом самом кабинете, разговаривали со мной.

– Так, значит, если…

– Да, верно. Все оказались, черт подери, не в том месте, потеряли только треклятое время. Такие вещи случаются. Отец девочки и словом не обмолвился, что у него есть брат, а никому в голову не пришло его спросить. Нет, нам понадобилось зациклиться на чудаковатых курильщиках, страдающих амнезией. Я тут не шутки шучу, Томас. Ребенок оставался в живых как минимум пять дней после похищения, и от одной этой мысли меня пробирает до самых костей.

Том хотел сказать: он понимает, он знает, в гибели Хэйли есть доля его вины. Только в этой беседе Тому предназначалось амплуа Дурака, и Нэйджел позволял ему говорить исключительно глупости.

– В общем, я понимаю, каково вам.

– Ни черта вы не понимаете, Томас. – Сиплый голос Нэйджела напоминал шуршание сухих листьев на осеннем ветру. – Даже ни вот столечка не догадываетесь, каково мне.

Он положил трубку с мучительным всхлипом – так показалось Тому.

После звонка детектива настроение не поднялось и облегчения не наступило. Том чувствовал: его пробирает до самых костей. Он тупо смотрел в окно кабинета, на частые черные ветви падуба с гроздьями ягод. Том будто раздвоился. Увидел свое второе «я», тянущееся за карандашом и бумагой, составляющее список необходимых покупок для маленькой уродинки – собаки Финна, спавшей тут же в коробочке. Этот другой Том написал: «Клетка (домик)». Потом – «ошейник + поводок». Потом – «брелок для дрессировки?». И «резиновые кости».

Том наблюдал за двойником и угрюмо завидовал его бездушному механическому спокойствию.

– …в этом мире, кроме смерти и налогов, – заключил мистер Дон. Он сидел за столом с вращающейся крышкой, и бумаги постоянно падали с нее белыми хлопьями снега. – Знаешь, кто это сказал, еще до меня? Бенджамин Франклин. Шутник был тот еще. Надо тебе как-нибудь почитать его.

– Да, может, почитаю, мистер Дон.

– Ты его портрет наверняка видел на стодолларовой бумажке.

Чик пришел договариваться насчет мексиканцев. Китаец не особенно надеялся на успех, однако приготовился выложить тысячу долларов за всю бригаду. С первых же минут мистер Дон принялся жаловаться на декларацию о доходах. Хороший знак, по-видимому.

Мистер Дон все брюзжал, сидя спиной к Чику, и царапал на бумаге, царапал, царапал, заставляя китайца ждать. Наконец повернулся вместе со стулом.

– Ну и чем же я тебе могу помочь, приятель?

Чик изложил свои условия. На черепашьей физиономии мистера Дона, мясистой и загорелой, не отразилось ровно ничего; он разглядывал пятнышко на потолке прямо над головой Чика.

– Все, что я могу платить, мистер Дон.

Дон перевел взгляд на собеседника.

– Не хочется мне с тебя деньги брать. Я придумал кое-что получше. – Он бросил сигару в сторону Чика, особо не целясь, и китайцу пришлось присесть и поднять ее с пола. – Мою паровую баржу знаешь?

– Конечно, да.

Это серое судно, находящееся на самом краю дока и похожее на плавучий завод. Его надпалубные сооружения размером с дом того американца, а переходов и мостиков там видимо-невидимо.

Чика баржа давно восхищала своим серьезным и важным видом, хотя китаец не мог себе представить, на что человеку может понадобиться такая громадина. Он спрашивал у Ласаро, и ответ мексиканца – «чтоб пар делать» – лишь добавил судну таинственности, а значит – притягательности.

– Грустная история случилась. Заплатил я на аукционе тридцать пять штук баксов за эту хрень. У военно-морского флота выкупил. Планы строил большие. За границу собирался перепродать. Новенькая паровая баржа таких размеров стоит где-то миллион пять тысяч или миллион шесть. Всех, кто судами занимается, прощупал, штуку баксов на объявления извел. И как думаешь, чем дело кончилось? Никто брать не захотел. А я вот теперь о покупке жалею.

Мистер Дон постучал сигарой по старой латунной плевательнице, служившей ему пепельницей.

– Понимаешь, вот я и подумал, если мы с тобой станем партнерами, я б мог сократить свои убытки. На рынке отходов – швах, но можно еще сбыть цветные металлы. Десять штук выручить за латунь, за медь – и того больше, да прибавь сюда свинцовый балласт. В общей сложности тридцать пять тысяч. Все это добро с баржи выдаиваем, а саму чертову махину потом продаем. Это, может быть, еще двенадцать. Въезжаешь в расчеты?

Въезжать-то Чик въезжал, однако сами расчеты не произвели на него впечатления.

– Проблема в одном. Чтобы просто добраться до самих металлов, а потом их узаконить, надо убрать всю проводку – и ее тоже можно потом продать. А еще асбест. Там, на барже, асбеста до хрена и больше. Одна обшивка парового котла чего стоит. Три полных грузовика этого дерьма наберется, а то и поболе, – я имею в виду, не пикапов, а самых больших фургонов на колесах, какие только можно арендовать. Придется найти какое-нибудь глухое место, скажем, на севере Каскадных гор, в Национальном парке, или у озера Росс. Если осторожность не соблюдать, живо за решетку загремишь. А страсть как неохота.

Чик почувствовал себя оскорбленным. Получалось не сотрудничество, а те же 12 долларов в час или даже меньше, какими бы там цифрами мистер Дон зубы не заговаривал. Чик повертел в пальцах незажженную сигару, изучая пятнышко на потолке над головой мистера Дона, и ответил:

– Я не совсем согласен.

– Я тебе еще гвоздь программы не выдал.

– Гвоздь программы?

– Ага. Владельцем баржи станешь ты. Вот тебе и гарантия. Не могу же я продавать то, что не мое, это противозаконно.

– Не пойму.

– Дело вот в чем. Допустим, мы становимся партнерами, и каждый из нас получает в итоге около двадцати трех штук, правильно? Для тебя сумма подходящая, для меня не очень. От таких делишек мне самому себя жалко становится каждый раз, когда вижу в зеркале свою малопривлекательную физию. Помнишь ведь, я уж выложил тридцать четыре за эту посудину. Да еще где-то с год она там болтается на якоре, а я оплачивай аренду территории в сто пятьдесят футов. Убытки не мешало бы возместить. Если я тебе сейчас продам баржу, удастся списать со счетов разницу между тем, что ты заплатишь, и тем, что я заплатил, и плюс к тому– расходы на аренду.

– Мне не нужен паровая баржа, мистер Дон.

– Я еще цену тебе не назвал.

– И какая цена?

– Сто баксов. Одна бумажка с Беном Франклином.

– Для чего вы это хотеть?

– Ради личной выгоды, приятель. Ты приобретаешь право владеть судном – я зарабатываю шестьдесят восемь тысяч, в два раза больше, чем отдал. Я сохраняю право владения за собой – зарабатываю всего двадцать три. В общем, если купишь баржу, принесешь мне навар в сорок пять тысяч долларов.

– Вроде как беспроигрышный вариант.

– Верно. Ты в выигрыше, и я в выигрыше. Латунь, медь, свинец, баржа – я все выкупаю у тебя за полцены. Тебе и покупателя подыскивать не надо, вот он я, здесь сижу. Ты нанимаешь мексиканцев на сколько надо: на три недели, на месяц – со следующего понедельника. Но сначала пусть закончат работать на меня. Потом можешь сам заботиться об их медицинских страховках и налогах на социальное обеспечение.

Чик хихикнул.

– Истинная цена, которую ты заплатишь за баржу, – вроде как скидка при оплате съемной квартиры, если ты ее держишь в порядке. Однако Внутренняя налоговая служба о подобных скидках слыхом не слыхивала.

Еще совсем недавно, подумал Чик, его бы сбила с толку логика полученного предложения, однако теперь он все четко понимал. Похоже на валютный рынок, суть которого мистер Киу из банка ему разъяснил: японская иена падает, японцы плачут, а ты смеешься, ведь ты скупаешь их денежки по дешевке благодаря взлетевшему швейцарскому франку. Убыток работает на прибыль. Потеряй деньги, и ты заработаешь. Веем крупным американским компаниям о том известно: их вес на рынке измеряется размером убытков, и чем больше убытки, тем богаче становится фирма. Даже собачонка за пятнадцать долларов вписывается в эту схему. Мистер Дон хочет продать ему судно, чтобы заработать больше денег, и по той же самой причине Чик купил мальчугану щенка. Точно мистер Дон говорит – беспроигрышный вариант!

– Как я покупать ее у вас?

– Ну, для начала даешь мне стодолларовую бумажку. Или даже лучше, я тебе ее одалживаю. Затем мы составляем договор купли-продажи. Идем в банк рядом с Рыбным хозяйством и заверяем договор. И – есть! – ты приобрел право владения.

Ближе к вечеру Том повез Финна с Душечкой в зоомагазин, и мальчик купался в лучах славы, которую приносил ему беспокойно елозивший на руках щенок. Косматая шерсть и, мягко говоря, необычный экстерьер почему-то лишь добавляли собачонке популярности. Женщина, приблизительно возраста Бет, остановила Финна и спросила, кто там у него, «собачка-мальчик или собачка-девочка», а две девушки на кассе, оживленно воркуя, накормили Душечку разноцветными сахарными косточками. Щенок цапнул лакомство будто тасманийский дьявол – Том видел в «Планете животных», как хищное сумчатое набрасывается на тушу мертвой овцы.

Они уехали из магазина, увозя в багажнике накупленные на 160 долларов собачьи принадлежности первой необходимости, а также книгу «Собака в вашей жизни». По дороге Финн предпринял героическую попытку почитать ее вслух.

– Щенок – в – доме – это – час… Не разберу.

– Скажи по буквам.

– А, м, е, р, и, к, а, н, с, к, о, й…

– Американской.

– Это час Американской Мачты.

– Мечты?

– Ага, щенок в доме – это часть Американской Мечты!

– Молодчина, Финик.

Пока мальчик и собака шумно возились на кухне, Том поднялся наверх к компьютеру. Буквально несколько минут назад пришло письмо от Бет:

Я прочла заметку в «Таймс». Насчет девочки – ужасно, но написанное о тебе порадовало. Они даже извинились, а такое нечасто случается, все говорят.

У нас просто сумасшедший дом. Давай я не приеду за Финном севодня вечером, пусть он у тебя останется, а? Может, смогу забрать его завтра, но точно пока не знаю. Зависит от здешней степени сумасшествия. (Чикаго!)

Б.

Том, со страхом ждавший одинокого вечера, заполненного угрызениями совести, ответил, что будет рад оставить Финна на несколько дней, и пусть Бет не волнуется. Он собирался зайти на сайт «Таймс» и тут услышал донесшийся снизу крик Финна.

– Ой, нет, нет! Ай, Душечка! Плохая собачка! Плохая!Папа!

В гостиной щенок, рыча, расположился в гнездовье из рваной бумаги.

– Что случилось?

– Просто я в туалете был… – Финн поднял собачку и прижал ее к груди, испуганно глядя на отца. – Это очень-очень плохо, да?

– Нет, Финик, нет.

По лицу сына Том понял: ребенок страшился чуть ли не умерщвления своей любимицы за то, что она сотворила с произведением миссис Троллоп «Домашние нравы американцев». Том поднял изжеванный клочок:

благородное судно,

как их называют были

чная веранда, затененная навесом, кресла и

сын, почти каждая пассажирка проводила весь

ту корабля находилась та самая леди Франклин. Я, кстати

«Идея книги все равно ни к черту, – подумал Том. – Фанни Троллоп – чепуха». Он рассмеялся.

– Это собака – литературный критик. И собака-патриот, Финн. А куда ты, кстати, убрал ее еду?

– У, друг! – Плечи Ласаро, обычно понуро опущенные, теперь тряслись от смеха. – Знаешь, как он звать тебя? Онассис. – Смуглое рябое лицо мексиканца никогда еще не было столь оживленным.

– Смешной тип. – Чик резко и смачно сплюнул на асфальт.

– Он заставить тебя купить дерьмовый посудина.

Оба посмотрели за верфь, на паровую баржу, темный силуэт которой заслонял все прочие суда.

– Он не «заставить». Мы с ним заключать сделка. Ему выгодно, мне выгодно.

– Он выгодно, друг. Он всегда выгодно.

– Не знать ты ни хрена. У меня право владения.

– Ему выгодно с налоги, у тебя только с проблема и выгодно. – Ласаро чуть снова не расхохотался.

– Что имеешь в виду?

– Он по уши в дерьме – экологи, береговая охрана, да еще городские власти. Дамочка писать письмо, говорить, баржа ей вид поганить. Дон сказать на той неделе – собираться вытащить свою посудину на буксире в море, далеко, очень далеко и потопить ее. Только бояться – береговая охрана заметить.

– Тогда распрощаться он с хороший цветной металл, – презрительно ответил Чик. – Есть латунь. Есть медь. Есть свинец. Плюс баржа сам. Следи за расчет!

– Только проблемы и есть, друг.

– Бизнес есть.

– Экологи приходить, смотреть. Береговая охрана, и из город тоже. Надувать он тебя ради свой выгода.

Чик недоверчиво хмурился. Потом вроде поверил – и снова разуверился. Его бесила глупая ухмыляющаяся физиономия Ласаро. Китаец прикрыл веки и с усилием растянул губы в улыбке.

– Может, он так считать.

– Говорить я тебе, друг, конец месяц, Дон требовать плата за швартовку,минимум тысяча доллар. Ты не платить, он приказать – вышвырнуть этот козел с моего судна! Ты владеть! Делать надо что-то! Как ты уметь крутиться? Он нагреть тебя!

– Дон так говорить?

Том совершил вылазку в университет – настоящий полет на малой высоте, когда ты засечен неприятельским радаром. На фоне горы Рейнир кампус, залитый лучами февральского солнца, смотрелся не по сезону мило. Том шел быстро, опустив голову. Он – движущаяся мишень.

Огонь зенитной артиллерии настиг его в Пейделфорд-холле, при входе в лифт. Расс Ван Стрэнд тоже ехал наверх. Доцент отыскал чрезвычайно интересную царапинку на лакированной деревянной панели и подвергал ее всестороннему семиотическому анализу. Небольшой ярко-фиолетовый рюкзак Ван Стрэнда, туго набитый не то книгами, не то продуктами, выглядел новехоньким. Двери лифта задвинулись, и доцент пробормотал:

– Рад снова тебя видеть.

Не найдя подходящего ответа, Том спросил:

– На прогулку собрался?

– Нет, а что?

– Ну, так упаковался.

На третьем этаже Ван Стрэнд пулей вылетел из лифта, словно борзая, несущаяся за электрическим зайцем. Он свернул направо, Том налево. Унылый пустой кабинет, чисто вымытый за время отсутствия своего владельца, вызвал в памяти неприятное воспоминание о мрачноватом рабочем месте Пола Нэйджела в департаменте шерифа округа Кинг. Том написал на листе бумаги график приемных часов и кнопками прикрепил его к доске объявлений за дверью, а рядом с графиком поместил небольшую приписку, гласившую: «Начало занятий по расписанию с 03.02.00». Затем оповестил по электронной почте одиннадцать своих студентов, будущих магистров искусств, посещающих семинары по литературе. Потом снял с полки «Сестру Керри» и делал вид, что читает Драйзера, пока собирался с духом перед тем, как пересечь коридор и зайти к Бернарду Голдблатту.

Если неприятности, приключившиеся с Томом, разбудили призраков из прошлого Бернарда, то теперь было ясно одно: заведующий кафедрой изо всех сил пытается их унять. Стоило ему увидеть в дверях Тома, и лицо Голдблатта стало встревоженным, а в глазах появилась мольба. Не успели они обменяться любезностями, а Бернард уже заговорил о «спорном вопросе» с «Ассоциацией» Рэя. Некоторое время назад Том высказал в электронном письме предложение, что университет мог бы в порядке благотворительности все же выполнить свои обязательства по отношению к писателю, явно имевшему поклонников в студенческой среде.

– Абсолютно невозможно. Абсолютно. – Бернард наградил Тома своей иронической оксфордской улыбкой. Косой луч солнца, освещавший кабинет с окнами на юг, играл на серебристых прядях парика. – Это же годовая зарплата классного специалиста по литературе средних веков! Я хочу сказать – вспомни, кто у нас сейчас преподает Чосера.

Том понятия не имел, кто сейчас преподает Чосера, и не собирался спрашивать.

– Учитывая обстоятельства, Дэвид наверняка согласится на меньшее… или мы могли бы пригласить его на один семестр преподавателем за те же самые деньги.

– Писатели-романисты прямо-таки наводняют университет.

Том прекрасно понимал Бернарда – вот оно, подтверждение словам заведующего кафедрой – здесь, повсюду. Кабинет Голдблатта был от пола до потолка забит томами в одинаковых переплетах: Остен, Бенн, Берни, Эджворт, Филдинг, Радклифф, Ричардсон, Смоллетт, Стерн… И точно так же кабинет наводняли поэты. Они, правда, занимали меньше места. Из-за представленной здесь коллекции доказательство значительности Скотт-Райса становилось делом весьма трудным. «Тристрам Шенди» [174]174
  «Тристрам Шенди» – роман Л. Стерна.


[Закрыть]и «Хрустальный дворец»: сравните и сопоставьте.

– Я имею в виду, ты мог бы читать курс викторианской литературы, по крайней мере на младших курсах. Нет, я действительно выяснил все в отделе развития, и лучшее, что мы можем сделать, – это убедить Скотт-Райса принять наши искренние извинения и чек на тысячу долларов.

– С ужасом предвижу реакцию Дэвида.

– Отдел развития очень озабочен самой формой извинения и предпочел бы не извиняться вовсе. В любом случае придется еще проконсультироваться с юристами, прежде чем отправлять Скотт-Райсу какие-либо письма. И остается вопрос: как нам обосновать выдачу чека, если, конечно, он понадобится.

Отчаявшись достучаться до Бернарда-человека и затронуть таким образом его лучшие качества, проявляющиеся в критических ситуациях, Том понадеялся, что скорее достигнет успеха, воззвав к Бернарду – любителю собак. Почтительным тоном новичка, ищущего совета у признанного собаковода, Том поведал историю о щенке Финна. Уловка не подействовала вопреки ожиданиям.

– Кларисса скончалась. На следующей неделе будет год. Рак мочевого пузыря.

– Извините. Я не знал.

– Знали практически все. Я получил довольно много открыток с соболезнованиями.

Значит, так тому и быть. Уже у выхода Том сказал:

– Я хотел вас поблагодарить за…

– Ерунда, – отрезал Бернард, закрывая тему и освобождая Тома от дальнейших умственных усилий.

Дома ждало потрясение. Все утро Чик покрывал новое крыльцо и колонны серой грунтовкой, и дом теперь словно щерился на окружающих огромными, торчащими вперед зубищами, а фасад походил на лицо с выражением безумной – нет, даже маниакальной бодрости. Никакой темно-зеленой краске не стушевать этой чудовищной усмешки. Подрядчик будто бы придал дому сходство с самим собой.

Внутри щенок тоненько завывал в своей конурке, обвиняя хозяина в непростительном эгоизме и небрежности. Том выпустил собачонку, та немедленно сделала на ковре лужу. Он стал вытирать, а Душечка наблюдала за ним, и на ее нелепой мордочке читались печаль и недоверие. Этот взгляд был знаком Тому. Никогда ему не удавалось задобрить обладателя такого взгляда, а теперь, когда грустно и укоризненно смотрела собака, и подавно непонятно, с чего вообще начинать. Том продемонстрировал ей миску, наполненную сухим кормом, однако собачонка презрительно обнюхала еду и попятилась. Том достал поводок. Смутно припомнилось слово, которое произносят в подобных ситуациях:

– Гулять!

Тому показалось, он видит некоторое понимание в Душечкиных темно-коричневых глазах. Собака позволила пристегнуть поводок к ошейнику и с видом почти дружелюбным потрусила к двери.

На улице Тому хотелось рассмеяться над самим собой. С таким же успехом он мог бы везти на веревочке утенка на колесиках, с той лишь разницей, что у Душечки поминутно пропадало желание продолжать путь, и тогда слышалось царапанье когтей по бетонному покрытию, ибо Тому приходилось волочь упирающегося щенка волоком. «Душечка! – постоянно повторял хозяин вполголоса, – Душечка, нельзя!» На «Душечку» собака не реагировала, зато пару раз вопросительно задирала голову при слове «нельзя», будто именно это и была ее настоящая кличка.