Текст книги "Как птички-свиристели"

Автор книги: Джонатан Рабан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Джонатан Рабан
«Как птички-свиристели»

Моей дочери Джулии Рабан

1

– Ноябрь, – проговорил лоцман.

Серые гребни волн вскипали на траурно-черном море. Рваные края дождевых туч почти задевали капитанский мостик. Единственным цветовым пятном был экран радара, на котором береговая линия светилась ярко-медной полоской.

– Движемся верным курсом, – объявил лоцман, – ноль-семь-пять.

– Ноль-семь-пять.

Невысокий коренастый капитан казался сгустком тени у штурвала.

Разговаривали тихо, как в церкви. Сюда, на высоту одиннадцати этажей над водой, из машинного отделения доносился лишь отдаленный гул. Хотя со стороны пролива Хуан-де-Фука дул западный шквалистый ветер, на капитанском мостике не слышались его порывы, потому что судно строилось с расчетом на ураганы и тайфуны, кроме того, простуженное сипение кондиционера заглушало любые звуки бушевавшей снаружи непогоды. «Тихоокеанский возница» водоизмещением в 51 тысячу тонн, направляющийся из Осаки через Гонконг в Сиэтл, был слишком велик для вод, в которых сейчас находился, и только легкая вибрация под ногами свидетельствовала о движении корабля.

– Впереди маяк Дандженесс, кэп, – сказал лоцман. – По правому борту. Два часа.

– Да, вас понял. – Капитан ответил с легким раздражением, так как много ходил по этому маршруту, а вот лоцман появился на судне совсем недавно. Он прибыл на корабль при отплытии из Порт-Анджелеса и стал вести себя чересчур самоуверенно и нахально, вызывая антипатию у капитана-новозеландца. Сейчас лоцман, молодой американец, возился у ближайшего к штурвалу радара, старательно настраивая сигнал.

– Можно перейти на ноль восемьдесят, кэп. Сразу в восьми милях от берега начинается длинная отмель. Приливная волна идет со скоростью три узла в час.

– Мы же увидимся с Дагом? С Дагом Нильсеном?

– Капитан Нильсен взял недельный отгул. По непредвиденным семейным обстоятельствам.

– Жаль.

Впереди за капитанским мостиком выстроились уходящие в темноту ряды контейнеров. Лужицы воды на крышках отражали свет с нижней палубы и блестели, как мокрый асфальт, не давая капитану разглядеть море внизу.

– Лучше снизить скорость до одиннадцати-двенадцати узлов, – посоветовал лоцман, хотя капитан еще раньше решил так поступить. – Никакой спешки нет. Все равно на ночь останавливаться в бухте Эллиот, у Харбор-Айленда нам не разрешат бросить якорь, до пяти – точно.

– Стюард уже приготовил вашу каюту. Дэвид, – капитан повернулся к колеблющейся тени третьего помощника, – раздобудьте-ка нам горячего кофе. Вам тоже кофе, мистер…

– Уоррен, – подсказал лоцман, – Уоррен Кресс. – Он называл свое имя второй раз за последние пятнадцать минут. – Есть без кофеина?

– Без кофеина закончился, – ответил третий помощник. – Могу сделать чаю, если хотите.

– Меня жена за последнее время приучила к кофе без кофеина, – объяснил Кресс. – Ладно, выпью воды.

Он отодвинулся от радара, медленно, словно по частям, распрямился и, встав во весь рост, оказался высоким, как баскетболист.

– Да, такие дела, сегодня хоронили, – раздалось над головой капитана.

– Не понял?

– Внучку Нильсена.

– Неужто маленькую? Даг о ней рассказывал в прошлом плавании. И она… умерла?

– Да, погибла. Пять лет всего. Пару дней назад исполнилось.

– Ох, боже мой. Что произошло? Попала в аварию?

– Кугуар.

«Машина, что ли, которая ее сбила? – подумал капитан. – Какого черта он так сказал?»

– Дикая кошка, – продолжал лоцман. – Кугуар загрыз.

–  Что?

– Девочка находилась в детском саду, в Секвиме. Это одно из заведений, работающих по системе Монтессори [1]1
  Педагогическая система, в основе которой лежит убеждение, что каждый ребенок с рождения – творческая личность. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть], в новом районе, рядом с лесом. Эшли, внучка Дага, играла во дворе одна, отошла далеко от других детей, и кугуар уволок ее в кусты. А воспитательница в туалете была – вот уж не завидую ей, особенно сейчас. Дети говорят: ни криков не слышали, ничего. Просто пропала девочка. Сначала думали: заигралась и забрела куда-то, потом – что ее маньяк украл. И все кинулись искать неизвестного мужчину, а Эшли удалось только через полчаса обнаружить.

Мгновенная смерть – один укус в сонную артерию. И правая рука отгрызена начисто. Гавань номер пятнадцать, капитан, восемь-ноль-восемь.

Лоцман говорил ровно и бесстрастно, как диктор на радио, читающий с листа.

– Зверя нашли. В миле от того места ребята из Службы охотничьего хозяйства загнали пуму на дерево и пристрелили. Найти-то нашли, а вот у детского сада будут теперь крупные неприятности. Двор у них по правилам должен быть обнесен проволочным забором, но организация-подрядчик при строительстве схалтурила. А открылся сад после Дня труда [2]2
  День труда – американский национальный праздник, отмечается в первый понедельник сентября.


[Закрыть], совсем недавно. Семья в суд подает.

По правому борту медленно проплывали низкие темные холмы, усеянные оранжевыми огнями. Секвим.

– Все потрясены. Больше тысячи человек пришли на похороны, так мне рассказывали.

– Проклятие. Бедный Даг, – сказал капитан.

– Да, беда его подкосила. Во время происшествия он был на борту корейского сухогруза, из Такомы шел. Сообщили Дагу перед самым отплытием. А лет-то ему много…

«Уж не больше, чем мне», – подумал капитан.

– …и Даг с тех пор как развелся, жил только ради внучки. Все свободное время торчал у сына, с ней возился. Мы еще над ним подсмеивались: Даг, мол, нянькой заделался.

– А я о разводе и не знал.

– Он никогда не обсуждал эти дела. Жена от Дага ушла года два-три назад и переехала в Санта-Барбару. Ил и в Санта-Фе. В общем, Санта-что-то-там. Сын капитана Нильсена – агент по недвижимости, у него офис на шоссе номер 101. И вот теперь, когда Эшли умерла…

Умерла?Сгорбившись над штурвалом и глядя в темноту, капитан представлял пуму, гибкого рыже-коричневого хищника, беззвучно крадущегося по прелым листьям, и ребенка, поглощенного игрой, тихонько что-то бормочущего. «Умерла» – разве это слово применимо к случившемуся с девочкой? Хотя капитан не знал Дага Нильсена близко, он физически ощущал его горе, чувствуя внутри жуткую пустоту, и ему не нравился небрежный тон юнца-лоцмана.

– Кофе готов, – подошел третий помощник.

Капитан взял с подноса кружку и поблагодарил, рассеянно и невнятно.

– Мы говорили про Дага Нильсена, – объяснил он.

– Капитана Дага?

– Нильсен потерял маленькую внучку. Сегодня ее хоронили.

– Однажды такое должно было случиться, – заметил лоцман. – Старые леса вырубили, среду обитания животных разрушили. Теперь принялись восстанавливать поросль, но там тоже зверью нечего есть. К концу лета, когда они оголодают, одно остается – отправляться в города и бродить по помойкам, ведь жить-то надо. Если пумы нападают на детей во дворе детсада, это уже тревожный симптом. – Несколько секунд он вглядывался под крышку радара. – Тревожный симптом, – повторил лоцман со вкусом, будто сам только что придумал эти слова.

– Вот оно значит что, – проговорил третий помощник, – выходит, пумаее…

– И ладно бы еще на полуострове, в самом Сиэтле то же самое творится. У них в Иссакуа – пумы, в Вудинвилле – медведи-помоечники. Сейчас прямо не местные новости смотришь, а «Планету животных» – конечно, ведь каждый может заснять на камеру дикую природу, не отходя от дома. Раньше енота увидеть было целым событием, а теперь рассказывают о скунсах, рысях и медведях, которым бы по-хорошему в горах охотиться, а они рыскают по свалкам и помойкам на окраине. Что там сигналят? Фарватер открыт, да, кэп?.. Прямо какой-то новый вид зверей появляется, и кормится он остатками пиццы, гамбургеров и картошки фри.

В темноте мелькнул бакен, желтый, как кошачий глаз. Наполовину сбавив скорость и уйдя в воду по самую ватерлинию, тяжело нагруженный «Тихоокеанский возница» медленно сделал правый поворот.

– Один-два-ноль.

– Один-два-ноль.

Судно, двигаясь в юго-восточном направлении, плавно входило в узкий Пьюджет-саунд, а третий помощник капитана наблюдал за пунктирными дугами, возникающими на экране радара. Он мог назвать их: Уилсон, Марроустоун, Буш, Дабл Блафф – отсюда начинались знакомые воды. Воды знакомые, но земля чужая. Никогда особенно не задумываясь об опасностях, сопровождающих моряков, третий помощник настороженно относился к возможным малоприятным неожиданностям на суше. При виде зеленых лугов ему немедленно представлялись быки, яростно роющие копытом землю. Отрадные мысли об отпуске у сестры, живущей в окрестностях Брисбейна, обернулись самыми мучительными предчувствиями, как только третьего помощника предупредили о пауках в туалете.

Рейс был нелегкий, судно преследовали неудачи: ужасная погода, опоздание, поэтому третий помощник с нетерпением ждал остановки в Сиэтле. И хотя он даже не думал удаляться от порта дальше, чем довезет его за десять долларов такси (и то если с ним поедет радист), известие о медведях, замеченных в окрестностях города, ему не понравилось. Дабы побороть страхи, третий помощник всегда убеждал себя в их абсурдности, но сейчас, в этом городе, никакое самовнушение не действовало.

– Взять хотя бы городских койотов… – опять начал лоцман.

«Лучше не брать», – подумал помощник.

– …они скрещиваются с домашними собаками. Да вы посмотрите на здешних псов: какие у них челюсти и как они держат хвосты. Просто удивительно, сколько среди них полукойотов. Помеси койотов с немецкими овчарками, лабрадорами, колли… Не очень-то хочется повстречать ночью такую псинку, точно вам говорю.

Медно-красный берег наползал на корабль. В полутора милях обозначился Буш Пойнт, хотя маяк терялся во мгле. Вглядываясь в темноту, третий помощник населил невидимый берег дикими злобными тварями и ощутил острую тоску по тихим улицам родного Сток-он-Трента, где жили его родители и куда он сам (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить) вернется на Рождество. Отец с матерью всегда ждали необыкновенных историй, а ему редко удавалось по-настоящему их развлечь. Однако теперь третий помощник знал, о чем расскажет за праздничным пудингом, потягивая бренди-баттер [3]3
  Бренди-баттер – напиток из бренди со сливочным маслом и сахаром.


[Закрыть].

В доме на Квин-Энн-Хилл неплотно закрытое окно ванной комнаты то и дело хлопало от ветра. Финн сидел в ванне, пытаясь прилепить к верхней губе и подбородку пушистые хлопья пены.

– Где папа?

– Ужинает с одним своим другом. Другом из Англии.

– Хо, хо, хо! – пробасил Финн голосом Санта-Клауса.

– Он вернется, а ты уже будешь спать, – сказала Бет из-за зеленого полотенца с динозавром. Она понюхала ткань, которая приятно пахла Финном и немного – водой из бассейна и мылом. Сейчас очередь Тома заниматься стиркой, об этом Бет ему напомнит записочкой на холодильнике.

– Знаешь что?

Движением, которое под силу не каждому йогу, Финн вытащил из воды правую ступню, поднес ее к самому лицу и стал внимательно изучать.

– Что, малыш?

Рассматривая нечто у себя между пальцами, он ответил:

– Я думал…

– О чем ты думал?

– Это очень-очень сложно. Где бы я был, если б меня тут не было?

– То есть здесь не было бы, в доме?

– Нет. – Финн, нетерпеливо хмурясь, разглядывал розовую пятку. – Где бы я был, если б меня тут не было?

– Даже не знаю. – У Бет целый вечер болела голова, а внизу ее ждал ноутбук и непочатый край работы. – Где бы ты был?

– Если бы меня тут не было, у меня бы тогда и мыслей никаких не было.

На секунду личико Финна стало таким, каким становилось, когда умирал хомячок или домашняя песчанка: вытянулось и резко опало, словно дом, подлежащий разрушению и взорванный динамитом. Но на сей раз за этим последовало хихиканье. Финн сидел, целиком поглощенный уморительной, лишь ему понятной шуткой. Большим пальцем мальчик лениво протыкал мыльные пузыри.

Бет присела на закрытую крышку унитаза и улыбнулась самой широкой и успокоительной «маминой» улыбкой.

– Ты часто об этом думаешь, маленький?

– О чем?

– Ну, где бы ты был, если не здесь?

– У, все время думаю. – Финн протыкал и протыкал пузыри. – А у меня ногти длинные выросли.

Все говорили, будто у Финна волосы совсем как у отца, но в отличие от седоватых семитских кудряшек Тома, уже начавшего лысеть, волосы мальчика напоминали темные спиральки, жесткие и густые, и его без труда можно было отыскать в стайке дошколят. Бет не давала покоя мысль о том, что вместе с волосами Финну достался и отцовский склад ума.

Волосы Тома по-еврейски курчавились, однако он не был евреем. Несмотря на британский акцент, Том не был и англичанином, по крайней мере был им не вполне. Не являлся он и венгром, хотя в Венгрии родился, и уж конечно, жизнь в Штатах не придала ему даже отдаленного сходства с американцем. Именно эта непринадлежность ни к одному месту в мире или, как думала Бет теперь, неопределенность существования Тома так притягательно подействовала при первой встрече. Том отличался от всех знакомых Бет. Загвоздка заключалась в том, что и после восьми лет совместной жизни она никак не могла понять истинную сущность мужа. Когда по телевизору рассказывали о женщинах, супруги которых нежданно-негаданно оказывались благовоспитанными шпионами или замаскированными серийными убийцами, Бет подсознательно догадывалась, как такое становится возможным.

Подстригая Финну ногти, Бет заметила: ребенок играет со своим пенисом. Сначала она сделала вид, будто ничего не видит, но затем поняла – Финн раскусил ее уловку и смотрит хитро, забавно улыбаясь краешком рта. Вылитый отец.

– Финн Дженвей! – Бет поднялась, разворачивая полотенце с динозавром. – Ну-ка вылезай из ванны!

– Я не Финн Дженвей, – заявил он. – Я Финн Саньи.

Зря Том ему сказал, подумала Бет.

– Это одно и то же, глупышка. Дженвей – тоже Саньи, просто так в Англии говорят.

– А вот и нет. Не одно и то же! Саньи, Саньи, Саньи, Саньи! Я Финн Саньи!

Она взяла его из ванны и завернула в полотенце.

– А можно мне теперь печенья?

Позже, прочитав Финну главу из «Отис Споффорд» [4]4
  «Отис Споффорд» – книга детской писательницы Беверли Клири.


[Закрыть], Бет забралась вместе с сыном в двухъярусную кровать и, лежа под одеялом, слушала, как весь дом скрипит и стонет от ветра. Это жилище на вершине холма, с окнами на юг, было полностью открыто яростным зимним бурям, проносившимся над заливом Пьюджет-саунд. Когда под крышей завывал ветер, казалось, будто ухает сова. Сквозняк гулял по чердаку среди сваленной там рухляди. Срочно нужен кровельщик, а не то крыша улетит в один прекрасный день ко всем чертям. Но помимо крыши еще столько всего требуется отремонтировать, починить, заменить.

Бет считала, что дом больше принадлежит ее мужу. Очень старое, здание разваливалось на глазах, пол в нем был до того покатый, что игрушечный мячик Финна запросто мог сам перекатиться по растрескавшимся лакированным планкам паркета с одного конца комнаты на другой. Во время трех небольших землетрясений, слабеньких предвестников обещанного большого, Бет слышала и чувствовала: массивные деревянные сваи где-то внизу, в жирной грязи подвала, издают такие звуки, словно стая гигантских крыс точит зубы. Пол дрожал, книги валились с полок, картины слетали со стен. Длинная извилистая трещина ползла по штукатурке на стене в ванной. С каждым землетрясением мячик Финна катился по полу быстрее и быстрее. «Мелочи, фундамент оседает», – отмахивался Том, но Бет все это представлялось медленным и неуклонным крушением.

Она осторожно высвободила руку, на которой уснул Финн, подложила ему под голову мишку, выбралась из-под одеяла и тихонько вытащила у мальчика изо рта его собственный большой палец. Ребенок почмокал влажными губками, словно целовал воздух, и стал похожим на открывающую и закрывающую рот золотую рыбку. А потом, перевернувшись на другой бок, отправился в далекое путешествие. Финн засыпал приблизительно так, как взрослые уезжают в Бангкок или, скажем, Ла-Пас. Мальчик улетал в неведомые края, и билет туда был лишь у него одного. И валютой неизвестной страны владел только он. Ребенок оставлял Бет, а она испытывала легкое уныние, будто проводила на самолет счастливчика-приятеля, а теперь ей надо возвращаться в офис в час пик. О своих странствиях Финн рассказывал не более живо и подробно, чем туристы в открытках, предназначенных родным. «Мне приснились собачки», – сообщал он утром, за чашкой сладких хлопьев, но приключения тех собачек оставались тайной.

Налетел страшный порыв ветра, смешанного с дождем, оконная рама оглушительно затрещала. Бет на цыпочках отнесла разбросанные вещи Финна в корзину для белья, глянула на хомячков, Оливера и Нэнси, и на домашних палочников, включила ночник – улыбающуюся голубую луну, затем спустилась вниз, где на экране ноутбука ее поджидал неотредактированный и страшно запутанный материал для статьи.

Дом дрожал от ураганного ветра. Бет, сидевшей внизу на кухне и рассеянно тыкавшей по клавишам, казалось, что по чердаку шастают грабители. Она отыскала справочник «Желтые страницы» и заглянула в раздел «Кровельщики», не рассчитывая, впрочем, на удачу. Да они и трубку поленятся снять. Плохо, когда дом у тебя разваливается, а живешь ты в городе, который непрерывно растет, поэтому в нем все строители-подрядчики так или иначе приделе. Найти здесь человека, готового с огромным риском вложить деньги в новое предприятие, ничего не стоит, а вот надежды обнаружить хорошего водопроводчика или плотника также мало, как встретить стоящего дагерротиписта, пастуха или торговца слоновой костью.

Бет уже оставила сообщения на пяти автоответчиках и набирала шестой номер, когда к ней спустился Финн в клетчатой пижаме в обнимку с мишкой.

– Я проснулся. Там воет. И страшно.

– Ой, малыш, это же всего-навсего ветер.

Бет обняла ребенка, и он принялся сосать палец, устроившись у нее на коленях. Сквозь копну его густых волос она видела строчку на экране:

«…белые воротнички непринужденно общаются с милыми хохотушками и стильными эмансипе в кофейне на углу Двенадцатой и Сезар…»

– Полежи со мной, – попросил Финн и, помолчав немного, протянул вопросительно: – А?

Не успела она подняться вместе с сыном до середины лестницы, ведущей на второй этаж, как раздался звонок. На одно безумное мгновение Бет даже поверила – кровельщик! – и бегом бросилась к телефону, но затем услышала записанный на пленку мужской голос, с устрашающей бодростью возвестивший:

– На вашем ветровом стекле грязь и дождевые капли? «Магнолия-Автостекло»! Звоните по телефону…

– Да пош-ш-шел ты, – пробормотала Бет и бросила трубку.

Финн смотрел на нее со ступенек. Глаза у него сделались огромные, словно у лемура.

– Это папа звонил?

– Ну разумеется, – громко сказал Дэвид Скотт-Райс, улыбаясь по-новому, во весь рот, – эти американцы просто не умеют жить.

Одинокий посетитель-японец, съежившийся в кабинке напротив двух англичан, быстро глянул на них, но, встретившись глазами с Томасом Дженвеем, уткнулся в свою порцию лосося с видом глубочайшей заинтересованности.

– Смешно, я всегда считал, что в искусстве жить американцы достигают выдающихся результатов – как в синхронном плавании.

– Я имел в виду писателей, – обиженно возразил Скотт-Райс.

Они сидели за поздним ужином – поздним, во всяком случае, по меркам Сиэтла, в ресторане «Пестрый стол» отеля «Алексис», где Скотт-Райс мог позволить себе заказывать в долг, а своему нью-йоркскому издателю – все оплачивать.

– Они же настоящие изгнанники в собственной стране, половина уж точно. Сэлинджер, Пинчон [5]5
  Томас Пинчон (род. в 1937 г.) – один из крупнейших американских прозаиков XX столетия, автор «Радуги тяготения» и «V».


[Закрыть], Рот… [6]6
  Филипп Рот (род. в 1933 г.) – известный американский писатель, лауреат Пулитцеровской и Национальной книжной премий.


[Закрыть]Да с кем Роту поговорить там у себя, в Коннектикуте? Живет отшельником. Или этот, как его, Гасс. Нет, не Гасс, другой. Гэддис [7]7
  Уильям Гэддис (1922–1998) – американский романист, автор сатирических произведений.


[Закрыть]. Лачуга эта в каких-то закоулках на Лонг-Айленде…

Сиэтл был десятым и последним из городов, которые посетил во время своего писательского турне Скотт-Райс. Он напускал на себя браваду с налетом легкого безумия – вот результат чересчур длительного пребывания в воздухе и созерцания Америки с высоты 39 000 футов. Пока английские писатели добирались до Сиэтла, у них в головах уже успевал сложиться вполне законченный образ Соединенных Штатов, и эти изнуренные путешественники со сбившимися биоритмами подолгу объясняли Тому, как все обстоит на самом деле в стране, ставшей ему вторым домом.

– Боюсь, Гэддису сейчас немного не до того. Он умер год назад. Однако при жизни слыл весьма компанейским малым.

– Умер? Я даже не знал. Разумеется, тебе все это видится в другом свете, сам-то ты всегда был изгнанником. Сейчас оторванность от мира признается такой стильной. Люди прямо рвутся стать изгнанниками.

– Я – изгнанник? Нет, я не…

– Брось отнекиваться. А как же твоя Чехословакия?

– Венгрия. Мне было всего два годика – возраст, когда дети целиком поглощены сами собой. Знаешь, я ведь совершенно не помню Венгрию, видимо, меня целиком занимали маленькие детские радости и горести. А разве можно чувствовать себя изгнанным из страны, которую даже толком не видел? Ну а здесь все приезжие, значит, чужаком быть просто невозможно. Хотя вот мама – точно изгнанница, самая настоящая. Можешь сходить к ней в гости, у нее теперь квартира в Ромфорде, но не думаю, что ты сочтешь мою мать такой уж стильной.

Скотт-Райс извлек из раковинки крупную олимпийскую [8]8
  Имеется в виду Олимпия – город недалеко от Сиэтла.


[Закрыть]устрицу и принялся вертеть ее на вилке, то поднося к огоньку свечи, горевшей у них на столе, то отдаляя.

– Вот ведь козявки, а? – Он удивленно поглядел на Тома; глаза Скотт-Райса казались огромными за толстыми стеклами очков в металлической оправе. – А знаешь что? Я тебя слышал по Национальному радио, когда был проездом в Миннеаполисе. «Все учтено», правильно, да? В общем, ты говорил о фуд-кортах, забегаловках в торговых центрах. – Тут тон его приобрел комическую суровость. – И ты хвалил их!

– Да. Финн от фуд-кортов просто в восторге.

– А я никогда не слыхал про них. Они меня заинтриговали, и я упросил своего сопровождающего сводить меня в один такой на ленч. – Скотт-Райс наколол на вилку еще одну устрицу. – Сущий кошмар.

– Да, конечно, всякие попадаются.

– Погоди, дай разобраться. По радио ты говорил… – Скотт-Райс изобразил мучительный процесс припоминания: запрокинул голову, поджал губы, прищурил глаза, потом поднял палец и погрозил Тому. – Ты сказал, что эти забегаловки – мультикультурное то, демократическое се, свободолюбивое пятое, творческое десятое. И процитировал, точно тебе говорю, Томаса Джефферсона.

– Я иронизировал.

– А, это ты с целью всех подразнить, верно? Этакая противоестественная страсть к американскому. Фуд-корты! Ну конечно-конечно, ты прибегнул к уловке – как бы специально решил подействовать людям на нервы. – Скотт-Райс рассеянно похлопал себя по пиджаку, затем полез в карман брюк. – Просто у тебя такая фирменная штучка, да? Ты не думаешь всерьез…

– Он тебе не напомнил пикник, как в детстве? Или ты в основном дома играл?

– А? Кто он?

– Ну, твой ленч в фуд-корте.

– Мы там не остались, – надменно произнес Скотт-Райс, – мы нашли восхитительный итальянский ресторанчик. С отличным вином.

Он выудил из кармана пачку сигарет, вытряхнул оттуда одну и дважды постучал ее кончиком по скатерти. «Кэмел» без фильтра, измятая посередине.

Это тоже было новым в Скотт-Райсе. В Лондоне, городе курящих, Том никогда не видел его с сигаретой, тогда как сам он не мог ни работать, ни даже разговаривать без надежных и успокаивающих «Бенсон-энд-Хеджес» под рукой. Том бросил курить «ради Финна», по выражению Бет, но все эти годы не мог избавиться от тяги к табаку. Работая в одиночестве, он до сих пор жевал никотиновые пластинки. Том лелеял тайную мечту: если вдруг объявят четырехминутное предупреждение, он выпросит у какого-нибудь прохожего сигарету и, пока не упадет бомба, успеет насладиться несколькими чудными затяжками.

Пластмассовая зажигалка выплюнула язычок пламени, и Скотт-Райс осторожно задымил. Он курил подобно новичку, торопливо затягиваясь. Том подумал: все это, наверное, делается только, чтобы эпатировать американцев: живешь в Риме – живи как грек.

Из-за пелены притягательного сигаретного дыма, теперь столь чуждого Тому и одновременно близкого, как голос умершего друга, сохранившийся на кассете, Скотт-Райс сообщил:

– Мой дядя, было дело, встретил Гая Берджесса [9]9
  Гай Берджесс – англичанин, тайный агент советской разведки в 1930—1940-х гг. Известен своей нетрадиционной сексуальной ориентацией.


[Закрыть], когда приезжал в Москву. Бедный гомо…

– Сэр, простите, в нашем ресторане не курят.

Обслуживавший их официант, совсем еще мальчик, недоросший, казалось, до своей форменной одежды: черной шелковой рубашки и фартука немного мясницкого вида, возник рядом со столиком и доверительно наклонился к уху Скотт-Райса.

– А?

– Я вас прекрасно понимаю, сэр. Ведь я и сам курю.

– Да ну? – Вовсю сияя ярко-синими глазами, Скотт-Райс взглянул на официанта, поднес сигарету к губам и задумчиво пососал ее.

Официант слегка повысил голос:

– Дело в том, сэр, что здесь не место для курения. У нас курить запрещено.

– Ясно. – Скотт-Райс криво улыбнулся, обнажив крупные сероватые зубы. Он внимательно обследовал поверхность стола, потом легонько ткнул сигаретой в свою последнюю устрицу, и на долю секунды та будто ожила. Как только ее коснулся тлеющий кончик, она дернулась и изогнулась, словно от боли.

– Это можно унести, сэр?

Смятая сигарета быстро темнела, впитывая устричный сок.

– А почему бы и нет? Благодарю.

Японский любитель лосося теперь откинулся на стуле, наблюдая англичан как некое развлекательное представление, полагающееся после ужина, а официант с каменным лицом размашисто прошагал на кухню, унося останки растерзанных устриц. Подол его фартука громко шуршал, задевая брюки.

– Ну разве не чудно они разговаривают? – сказал Скотт-Райс. – Иногда общение с американцами напоминает попытку завязать беседу в парке с автоматом, который определяет вес.

Уже в который раз Том испытал облегчение оттого, что на ужин не смогла пойти Бет. К Скотт-Райсу требовалось привыкнуть. Дэвида нужно было распробовать, как портер или йоркширский пудинг, и Том сомневался, поймет ли Бет, в чем тут, собственно, прелесть. И все же он питал слабость к Скотт-Райсу. Том не смог до конца осилить ни одну из книг Дэвида, но любил скотт-райсовские едкие рецензии и его отдел светской хроники в литературном приложении «Таймс», после упразднения которого редактора обвинили в клевете. Еще в конце восьмидесятых Том с удовольствием смотрел телепередачу «Книжное дело», где Скотт-Райс с добродушной миной громил поэтов, издателей, литературных агентов, романистов, газетных критиков, университетские умы и необыкновенно талантливо стравливал людей, например, Джорджа Стайнера с Гором Видалом [10]10
  Джордж Стайнер (род. в 1929 г.) – английский писатель, литературовед и литературный критик; Гор Видал (род. в 1925 г.) – американский писатель.


[Закрыть]. Настроенный в те дни весьма воинственно и не желающий под кого бы то ни было подстраиваться, Скотт-Райс был буквально вездесущ и повсюду становился объектом нападок и насмешек. Но одновременно он внушал страх, причем в большей степени, нежели люди соглашались признать. Когда в «Обсервере» появлялась его разгромная статья о какой-нибудь книге, все, как правило, принимали ее к сведению, да так, что потом следовала целая серия похожих рецензий, хотя и не столь жестких.

Впрочем, это было давно, и со времени переезда Тома в США имя Скотт-Райса редко попадалось на глаза. Разве только привлекала внимание вышедшая из-под пера Дэвида непривычно снисходительная рецензия в «Нью-Йоркере», его собственная рубрика в «Лондонском книжном обозрении» да несколько прохладных отзывов, все в британской прессе, о двух написанных им романах (Том купил первый из них), вышедших один за другим в начале девяностых. Итак, очевидно, американцы совсем не знали Скотт-Райса, поэтому Том шел на публичное чтение Дэвида в издательство «Эллиот Бэй», ожидая, что пустых мест там будет больше, чем зрителей. Однако Скотт-Райс собрал полный зал. Как выяснилось, накануне он успел побывать на радиостанции «Фрэш Эйр» и в программе Чарли Роуза [11]11
  Чарли Роуз – американский телеведущий.


[Закрыть]. Пришло несколько будущих магистров искусств, студентов Тома – Мэри Эллен Гертлин, Тодд Ливитт, Хильди Блом. Слегка озадаченный Том помахал им через зал.

Перед самым выступлением Скотт-Райса Том купил экземпляр «Хрустального дворца». Сидя в последнем ряду, изучил суперобложку. Скотт-Райс изменил имя – на книге автором значился «Дэйв Райс», а в краткой биографии, помещавшейся сзади, утверждалось, что он родился в 1956 году и «вырос на юге Лондона». Ничего об Оксфорде и Бейллиол-Колледже [12]12
  Бейллиол-Колледж – один из наиболее известных колледжей Оксфордского университета.


[Закрыть]. Ни слова о продолжительной и скандальной литературной карьере. И ни единого упоминания о двух романах, опубликованных в Англии. А вдруг все время после своего южно-лондонского детства до нынешнего появления перед публикой писатель провел за решеткой? Скотт-Райс был новинкой в Америке, и Тома осенило: в минувшее воскресенье в литературном приложении «Нью-Йорк таймс» ему попалась на глаза рецензия именно на «Хрустальный дворец». Однако до этой минуты Тому и в голову не приходило, что буквально в последний момент он получил приглашение сюда от «вспыхнувшей на небосклоне британской литературы новой звезды», открытой журналистами.

Когда «Дэйз Райс» легко взбежал на возвышение, обнаружилось: своими размерами он вдвое превосходит прежнего Скотт-Райса. Светло-вишневая рубашка была расстегнута до середины, и сам ее обладатель напоминал тюленя, привыкшего объедаться рыбой.

Повернувшись к сцене ухом, слышавшим лучше, Том внимал Скотт-Райсу, который с невообразимым акцентом, полуиндийским, полукокни, читал отрывки из своей книги. Прежде чем начать, он зажег противозаконную сигарету и положил ее рядом с собой на блюдце, там она и догорела, нетронутая, превратившись в скрюченного обугленного червячка. Разглагольствуя утробным голосом от имени своего персонажа, некоего Кэза, Скотт-Райс выдал серию вольных импровизаций о новых лейбористах, «Спайс Герлз», культе принцессы Дианы, мотороллерах, сыре бри, эпидемии ящура, лотерее, певице Мадонне, деятельности Лондонской фондовой биржи и упадке футбольного клуба «Арсенал». По сюжету этому самому Кэзу было слегка за двадцать, работал он в сомнительной брокерской фирме, привлекая новых клиентов и продавая ненадежные акции доверчивым пенсионерам. Телефон (во время чтения Скотт-Райс прижимал плечом к уху воображаемую трубку) являлся, как выразились бы студенты Тома, композиционно образующим элементом произведения в том смысле, что роман в основном состоял из телефонных переговоров Кэза с потенциальными клиентами. До и после разговоров, а часто и во время Кэз баловался экстази и потягивал прозрачный, словно горный хрусталь, чистый спирт. Отсюда и название книги.

Скотт-Райс, он же Дэйв Райс, он же Кэз, произвел фурор. Том хохотал вместе с залом, хотя в напечатанном виде книга казалась ему несколько занудной, а сюжет – в лучшем случае слабоватым. Время от времени Том поглядывал на Хильди Блом, студентку, приехавшую из в Спокана [13]13
  Спокан – город в штате Вашингтон.


[Закрыть]и едва ли слышавшую о Питере Мэндельсоне [14]14
  Питер Мэндельсон – член британского кабинета министров Т. Блэра, был уличен в получении незаконного «займа» и растрате значительной суммы денег, принадлежащих кабинету, с целью приобретения дома в Ноттинг-Хилле.


[Закрыть]и скандале по поводу дома в Ноттинг-Хилле. И тем не менее, когда Кэз принялся наскакивать на «Мэнди» и его домашнюю собаку, Хильди прямо задохнулась от смеха, а Том понял, что еще ни разу за два месяца занятий не видел студентку Блом смеющейся. А ведь у нее приятный смех. Попробовать бы ее рассмешить.

Но что самое поразительное, в тот вечер Скотт-Райсу неожиданно сошли с рук штучки, которые американцы обычно не спускают никому. Если бы, например, нью-йоркский писатель средних лет, белый, читал им свою вещь, при этом утрированно подражая акценту черного парня из бедного квартала, люди бы возмущенно задвигали стульями и покинули зал. А вот «Дэйв Райс» сумел покорить публику, она была у него в кармане. Все затаив дыхание слушали, как обрюзгший британец со своей фирменной сигаретой читает наспех состряпанную историйку о крутом уличном мальчишке из Баттерси Райз. По возрасту Скотт-Райс (Дэвид ведь точно родился в 50-м, а не в 56-м) вполне годился половине слушателей в отцы, но непостижимым образом писатель умудрился стать для них кем-то вроде несносного и все же любимого ребенка.