Текст книги "Тайна "Сиракузского кодекса""

Автор книги: Джим Нисбет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

ПОТЕРЯ

IV

Я пересказал все, что сумел припомнить. Сколько я здесь пробыл? Всякий, у кого в голове есть капелька мозгов, мог бы понять, что мы с Рени развлекались к обоюдному удовлетворению и расстались по-хорошему. Можно бы сказать и сильнее.

– Слишком жирно, Орешек.

От большого усталого копа пахло проблемами со здоровьем. Он молча выслушал всю историю, прикуривая одну сигарету за другой. Прервав мою коду, он закурил свежую сигарету и оседлал стул, опершись локтями на спинку, прямо передо мной. Сигарета была с фильтром, по он временами снимал с кончика языка воображаемые крошки табака, пристально изучал и отбрасывал их, словно видел в них подобие моей неправдоподобной истории.

Наконец он встал. Задумчиво отодвинул стул и прошелся по комнате, заглядывая в лица троих или четверых помощников и заглянув через плечо стенографистки.

Наконец он разразился лаем и шипением – полусобака, полугадюка, полная клеветы, то оскорбительной, то грубой, то проницательной и толковой, и необычайно рискованной – направленной в меня, словно я был установленной в углу плевательницей.

– Совершенно дерьмовая история, Кестрел. Ты думаешь, парень безупречной наружности никогда не съедает орешка из своей кока-колы?

Я не успел ответить на эту бессмыслицу, как он заорал:

– Заткнись! Мне лучше знать. Ты никогда не бывал на ферме, где выращивают земляные орехи? Так, приятель? Тем более не копал их. Ты никогда не копал арахиса. А я? Было время, я немало накопал земляных орехов. Прежде, чем мы перейдем к дальнейшему, представь себя таким орешком. Одним из тысячи. Настало время собирать урожай. Тот, кто копал арахис, набрал довольно самолюбия.

Резко развернувшись, он спросил:

– Знаешь сказочку про Одиссея и его последнее приключение?

«Отис», – вспомнил вдруг я и выпрямился на стуле.

– Вообще-то я…

– Не паникуй, – прикрикнул Бодич. – Я и сам не знал. Пока сержант Мэйсл, вот она тут сидит, меня не просветила. Улисс должен был уходить от моря с веслом на плече, пока не найдет людей, не знающих, что такое весло. Пришлось пройти долгий путь от берега, Орешек. Все еще трясешься? Так быстро попался, ясное дело. Можешь перечитать «Одиссею» в камере смертников. Освежишь в памяти напоследок. Хорошая идея. Можешь читать его по-гречески. В этом штате утверждение приговора – долгая волокита. Колесики в колесиках. Наши либералы растягивают твою агонию по капелькам, но штат неумолим. Лет через десять-двенадцать эти колесики сойдутся на каком-нибудь шприце…

– Отис… – опять начал я.

– Заткнись. Но арахис – это новый мир. Итак, он раскрыл ладонь, – берем вилы для орехов. Та же история, что с веслом. Один парень – это был я – отправился с вилами для орехов на плече и шел, пока не повстречал другого парня – который не знал, для чего эта штука нужна. Хороший вопрос, я тебе скажу, ты для меня прямо как вилка в заднице, коль вылез с ним. Слушай дальше! Ты втыкаешь зубья в землю у самого стебля, поближе к корням. С листьев скачут сверчки там разные, кузнечики, даже жучки-светлячки в промозглых сумерках. Ты выкорчевываешь весь куст, вместе с корнями. И вот они – маленькие грязные клубеньки истины. Грязные, зато питательные. Правда нам на пользу.

– Теперь я могу высказаться? – спросил я.

– Нет, – ответил Бодич.

Он раздул горячий конец сигареты и показал мне.

– Видел? Прижжешь краба сигаретой, он сразу пятится. То же самое и с правдой, вот в чем штука.

Я обвел глазами комнату и снова взглянул на него.

– Я не верю.

– Да? Ну, это просто метафорический винегрет, только и всего. Новая техника допроса. Пытка, можно сказать. Выдавай смешанные метафоры, пока у допрашиваемого не закружится голова и его не стошнит – такая у меня работа. Метафора предназначена, чтобы нести, а нести она должна смысл. Я не стану прижигать тебе задницу спичкой, но тебе покажется, что я это делаю.

Он глубоко затянулся сигаретой.

– Не давай мне сбить тебя с толку. У тебя есть что сказать? Давай, выкладывай. Когда доходит до правды, никакого времени не жаль.

Я не успел заговорить, как он перебил:

– Заткнись. Мы говорили об арахисе. Мелкая монетка за маленькие, крошечные, незаметные пустышки – такой ты и есть, орешек: никто.

– Отис, – сделал я новую попытку.

– Мы тебя проверяли. Ты никто и ничто. Все удивлены, что такой пустой тип, как ты, остается жить в этом городишке. Плата за квартиру – сам знаешь. Неизбежное расслоение общества. Пустые люди вытесняются. Времена переменились. Но вот такой Орешек, как ты, временами дает старому сборщику орехов вроде меня случай встряхнуть всю инфраструктуру. Вот я тебе прямо в лицо скажу…

Он нагнулся ко мне так, что мы оказались нос к носу.

– …Вот тут грязный клубенек ждет, чтобы его выкопали и съели целиком, зеленым, если мне вздумается. Вот тебе мое мнение. Ты, сдается мне, очень зелен, орешек. Зелен, как рог, что у квакши между ног.

Он прошагал к стене, вернулся назад.

– Заберешься подальше в лес, парень, так это лакомство.

Он снова прошелся по комнате, повернулся:

– Ты залез в самую чащу нашего леса. – И вдруг предложил: – Закуришь? А мне разрешишь?

– Эти служаки над тобой смеются, Орешек. Не надо мной. Над тобой. Ты и тот фильм смотрел? «Дикие сердцем»? В том кино «Орешек» – любовное прозвище. Говорят, есть и такой роман, хотя кроме сержанта Мэйсл его никто не читал. Сержант у нас отвечает за связи с культурой. Связь между штабом и всякой ерундой за его пределами. С теми девяноста процентами человеческого мозга, в которых никто ничего не понимает. Она отсеивает эту чушь. Ты уж мне поверь. Правда, бывает, и она не срабатывает. Поскольку девяносто процентов мозга полная чушь, то понятно, что с мозгами не справиться. Помалкивай. Меня что интересует – не сумеют ли они устроить фильтр прямо в голове. Вроде как вспомогательный. Я так целиком «за». И все равно, нам приходится хоть краешком в этом понимать. А потому хоть в деле сержанта и сказано, что она стенограф и специалист по судебной антропологии со степенью в филологии, а на самом деле она наш фильтр для дерьма. Она смотрит все фильмы. Она читает все книги. Она слушает всю музыку, какая есть. Если Камилла Палья что-то такое сказала, сержант может ее процитировать. И культуре это на пользу. Здесь под культурой понимается что-то другое. Здесь «культура» – это то, что держит машину на весу, пока мы крутим колеса. Понял?

Он опять встал нос к носу со мной.

– Извини уж, коль от меня несет табаком и салями, но я собираюсь раскрутить тебя.

– Скорее несет мокрыми пеленками, – поправил я.

Бодич переждал смешки в тени за своей спиной и только потом склонился ко мне, навис в шести дюймах над моим лицом и тихо заговорил:

– Похоже, я влюблюсь в тебя до смерти, морда ты этакая. До самой иголочки. Чувствуешь запашок спирта? Это тебе дезинфицируют сгиб локтя. Ах, парень, ни один укол не сравнится с летальной инъекцией. Она пробивает либеральный дым, как пожарный шланг на полной мощности.

Когда Бодич выпрямился, в его позвоночнике явственно хрустнул шейный позвонок – как сучок в горячем огне.

– Дерьмо! – отчетливо выговорил он и схватился за шею. – Все учтено? – он почти кричал. – Это старая дрянная история, Орешек. Подвозишь женщину домой. Она пьяна. Ты с ней совершенно не знаком. Выбран из нескольких других незнакомцев. Все равно девка тебе дает. Это не так легко проглотить. – Он растирал шею. – Посмотрим-ка. Тебя приглашают на стильное суаре. Ну и что? Ты мастеришь для них рамы. Это не причина, чтоб они делились с тобой своими женщинами. Тут классовый вопрос, Орешек. У них есть, а у нас нет. Чтобы ты оказался с ней, это все равно как если бы я с ней оказался, а это так же вероятно, как если бы Роланд Кирк сыграл на шести саксофонах – да простится мне культурное сравнение, которое может прямиком дойти до твоей башки. Да, Орешек, вот сержант Мэйсл у нас просто обожает джаз. Она водит нас на семинары. Культурный «винегрет» сбивает подозреваемого с ног, так. Путает его историю. Он – это ты. У нас здесь в штаб-квартире разработаны две-три техники, и одна из них в том, что мы весь допрос бросаемся культурными метафорами, пока у тебя крыша не поедет и ты не загадишь комнату мелкими грязными комочками правды. Ну, не пора ли тебе закашляться, Орешек? Не то тебе предстоит долгая ночь любви. И, знаешь, Орешек, бьюсь об заклад, что еще до рассвета ты будешь визжать, как туалетная дверь в дешевом отеле. Это потому, что в нашем заведении любить – все равно как трахать правду. И, слушай, Орешек, как обыденная, нормальная будничная концепция она необратима. Ясное дело, она ужасна и заливает все светом. Так вот, если ты снизойдешь, или сломаешься, или просто сдашься и признаешься в убийстве миссис Рени Ноулс, то избавишь многих из нас от пассивного курения. Мы нашли у тебя в кармане ее телефонный номер, и ты ее сцапал, прости за мой прямолинейный судебный жаргон. Анализ на ДНК будет готов через несколько недель, но что из этого? Мы берем тебя как убийцу, простачок. Твой телефонный номер подписан «Отис», но все равно он твой. Признавайся, и мы дадим тебе время объяснить эту странность.

«Отис», – думал я. Отис.

Бодич кивнул на стенографистку.

– Смотри, сержант начинает нервничать. Как порхают над клавишами ее лакированные ноготки! Она нервничает потому, что знает: если бы я на минуту заподозрил ее в преступлении, я бы ее прижал к полу и сам взял у нее кровь. Она меня уважает, потому что знает, какой девиз выгравирован на стволе моего пистолета, откуда вылетает пуля: «Подается справедливость средней поджаристости». – Он усмехнулся: – Это довольно длинный ствол.

Он отошел на пару шагов, подтянул штаны, развернулся и заявил:

– Два зеленых, что ДНК твоя.

Из кармана он вытащил несколько купюр и показал их всем присутствующим.

– Кто-нибудь принимает?

Я не стал поднимать ставку.

– Против вас не стану, шеф, – сказал кто-то.

– Шеф всегда прав, – добавил кто-то другой.

– Признавайся, Орешек, – заключил Бодич, – и живи.

Я ни в чем не признался. Бодич пожал плечами и убрал деньги.

– Это почти так же славно, как обходить особые обстоятельства, а, Орешек? Все в порядке. – Он самодовольно ухмыльнулся. В штабе они подчистят все что надо. – Он ткнул в меня пальцем.

– Кстати, я забыл поблагодарить тебя за философическую стойкость, с какой ты сопротивлялся анализу на ДНК, так что понадобилось всего четверо, чтобы тебя держать, и пятый, чтобы вытянуть два шприца крови. Шприцы, признаюсь, подошли бы для слона. – Он улыбнулся: – До суда рука наверняка заживет. – Улыбка исчезла. – К слову о повреждениях, у тебя палевом бедре синячки, точь-в-точь совпадающие с большим пальчиком миссис Ноулс.

Это было правдой.

Бодич вздохнул.

– Нам всем станет лучше, Орешек, когда ты расколешься. Понимаешь, я устал, по не настолько, чтобы метафорический «винегрет» достал меня раньше, чем тебя начнет тошнить. Я профессионал. У меня острый ум и крепкий желудок. Мои синапсы плюются, как мухобойка на заднем дворе. Язык у меня на вкус, точно коврик для ног в массажном кабинете. Но правда – она липкая, Орешек, даже больше, чем дверная ручка порнолавочки. Стоит тронуть ее рукой, она прилипает.

Он потер пальцы, понюхал их и сунул мне под нос. Запах соответствовал его сравнению.

– Даже самый слабый запашок цепляет мои нейроны легавой, и они раскачиваются, как бильярд в море. Но правда? Ничто не прочищает мозги лучше правды – разве что ощущение, как игла входит в вену: это ведь тоже одни из видов правды.

Он принялся задумчиво растирать сгиб своего локтя.

– Одной мысли об этом хватит, чтобы вызвать рвоту. – Он повысил голос. – Ты подловил эту Ноулс, Орешек. Она могла взять такси. Но ты хитростью навязал ей свои услуги. Ты подобрал подвыпившую красотку на лужайке и заманил в свою развалюху. Если кто в галерее это и заметил, так почувствовал только благодарность и облегчение. Правду сказать, сколько я могу судить, ее смерть им тоже была бы до лампочки. Но это уже другая история, Орешек. Твоя состоит в том, что полчаса спустя на подъезде к собственному дому она сказала «да». Моя говорит, что она сказала «нет», поэтому ты ее изнасиловал. Очень просто. Пока ты мучался «печалью после соития», она сбежала. Ты догнал ее, когда она уже открыла переднюю дверь. Ударил так, что ее развернуло. Опять изнасиловал. Эксперты говорят, что ты ее насиловал уже мертвую.

Я попытался встать.

– Ты сам не знаешь, что несешь, мудоголовый!

Бодич широко улыбнулся:

– Мудоголовый! Это надо же! Кажется, мы сердимся?

Из темноты протянулась рука, прижавшая меня к стулу.

– Некрофилия! Да ты маньяк! Поищем твои следы в других нераскрытых делах.

Он помолчал, пока закуривал следующую сигарету.

– Я хочу от тебя правды, Орешек. Понял? Тебе никуда не деться от моей привязанности к правде. Ты – мертвечина, а я – трупная муха. Я питаюсь падалью. Она для меня как магнит. Я собираюсь отложить яйца тебе в глаза. И, так же верно, как вишенка в коробке конфет, где-то в тебе найдется правда. – Он выдохнул дым мне в лицо. – И я ее добуду, даже если мне придется съесть целую коробку этого шоколада. Он повернулся и отошел от меня. – Психологический профиль эксперта говорит, что, если копнуть поглубже, найдутся и другие примеры. Ты такое уже проделывал. Есть набор признаков. В этом нам повезло. Школьница из Беркли в прошлом году? Кажется, в тебе мы видим парня, который воистину «любит до смерти».

Он прочистил горло, подавился и раскашлялся чуть не до рвоты.

– Сигарета…

Он ногой выудил из-под стола корзину для мусора и пнул ее в сторону.

– Старушка все уговаривает меня бросить курить. И бросить службу заодно. Это она насмотрелась «Коломбо» по телевизору. Ты смотришь телевизор, Кестрел?

Я игнорировал его вопросы.

Он игнорировал мое молчание.

– Этот парень, забыл, как его зовут, здорово играет Коломбо. Личность точно соответствует характеру. Тютелька в тютельку, как говорят профессионалы. Полностью входит в роль, даже играя в этих фильмах Вима Вендерса. Хотя он там чуть ли не ангел. – Бодич вытер губы грязным белым платком. – Но знаешь, это хороший пример объяснения, почему эти культурные метафоры так часто дают разгадку преступления. Возьмем «Коломбо». Ты смотришь фильмы – следишь за моей мыслью, Орешек? Слушай внимательно. Ты часто смотришь кино? В конце концов, рано или поздно ты обращаешься к дьяволу. Я прав? – обратился он к комнате. Комната ответила одобрительным шепотком. – А? Рано или поздно – дьявольщина. Рано или поздно тебе надоедают «Музыка Мира», мастурбация, романы Пола Остера и все такое, и ты обращаешься к настоящей классике. Это называется реверсионной терапией. А если не называется, так надо бы назвать. И вот он готов! Наш Коломбо – в дьявольщине! Парень что-то крадет. Плащ, обезоруживающе мрачные манеры, да хоть бы и сигару! Теперь он может претендовать на единство со своим образцом. Он описывает полный круг, пока не оказывается снова передо мной, прижав руки к щекам. – Неужто это я? Этот дьявольский тип. Французский актер?

– Шарль Ванель, – подсказал кто-то.

– А, да, – пискнул другой. – «Плата за страх».

– Никогда, – продолжал Бодич, – никогда Ванель не увидит, что творят его фильмы – не говоря о телешоу. Разве это справедливо? Он, может, умер в бреду абсента и героина, замученный собственным талантом, которому не нашлось применения, напевая слезливый дуэт с Ласточкой. Бульвар Монмартр? Приторный сиропчик. – Он раздавил подошвой свою сигарету. – Артисты страдают. А что оправдывает тебя? Не в том дело. Дело – культурно выражаясь… копни поглубже. Вот в чем дело. Тот, кто крадет роль, – мошенник. Нет вопросов. Если ты любишь достаточно сильно, Орешек, ты рождаешь правду. Вот какое дело. Вот что такое секс в нашей штаб-квартире. Никакого распутства. Только ради правды.

Он снова склонился надо мной. Багровые складки у него на шее блестели от пота.

– Окружной прокурор говорит: если ты признаешь насилие и убийство второй степени, мы не станем выставлять предумышленного с подготовкой орудия убийства, назовем это убийством по неосторожности. Сам я против. – Он философски пожал плечами. – Ты, должно быть, за. Отсутствие предварительного умысла и оружия – следовательно, отсутствие летальной инъекции. От двадцати пяти до пожизненного. Ко времени, когда ты выйдешь, твои пристрастия уже не будут ни для кого проблемой.

Улыбка его прочно покоилась на нижней челюсти, как лохань на скамье.

Я только смотрел на него. Неужели такое когда-нибудь с кем-нибудь случается наяву?

– Нет? – спросил Бодич. – Ничего не скажем? Напрасно ты отказался от адвоката. – Он зубами вытянул сигарету из пачки. – Дайте кто-нибудь спичку!

Кто-то дал ему спичку. Бодич затянулся.

– Нет, ни слова?

Он шумно выдохнул дым и сказал, ни к кому в особенности не обращаясь:

– Позвоните медэксперту, кто там дежурит. Скажите, пусть встречает нас внизу.

V

Ее загорелая кожа блестела на зимнем солнце. Неровно вздернутая верхняя губа открывала резец и мраморную десну цвета перележавшей ветчины. Во всем помещении блестела только сережка – вставленная в нежную мочку уха гранатовая бусина с тончайшей золотой оправой. Вторая сережка, как сказал мне Бодич, относилась к уликам.

– Мы нашли ее раздавленной и вдавленной в коврик у двери.

Он стоял, засунув руки в карманы так, что смялись борта пиджака. На груди пиджак оттопырился, открыв коричневую полоску наплечной кобуры.

– Тот, кто ее убил, тот ее и растоптал.

Так вот почему они отобрали мои ботинки. Бодич указал копчиком шариковой ручки и причмокнул губами:

– Эти маленькие, бусинки часто вылетают из оправ.

Сказав это, он взглянул на меня, но во взгляде вместо угрозы читалась только усталость. Он ведь всю ночь был на ногах. И все время пил кофе, так что теперь живот у него надулся, как коробка с консервированным супом. И ему не помешало бы побриться. Те волосы, что у него еще оставались, он отрастил до смешного длинными и зачесывал на арктической пустыне лысого черепа, так что они перечеркивали его вроде следов мигрирующих северных оленей. Он привычно поглаживал эти пряди. Его улыбка – редкая, но сейчас он улыбался – открывала зубы, передававшие все оттенки фильтра выкуренной сигареты.

– Одна маленькая золотая бусинка, застрявшая в подошве ботинка – и твоя задница у меня в руках.

Он отмерил на кончике ручки микроскопический кусочек.

– Не больше, чем членик у вши после обрезания.

Итак, я стоял в носках на холодном полу городского морга. Было четыре тридцать утра, Бодич упражнялся в язвительных преувеличениях, но я его почти не слышал. Доказательств против меня у него не было, а если он думал, что есть, меня это не касалось. Перед нами, под грубой простыней, скрывавшей все, кроме головы, лежал труп единственной женщины, которая за очень долгое время захотела меня коснуться.

– Ну, а не найдете вы крошечной бусинки, – рассеяно спросил я, – тогда что?

Он не пожелал этого даже обсуждать.

– Все равно ты первый подозреваемый.

В соседней комнате хлопнула дверь. Где-то еще дальше послышался крик, возможно из вытрезвителя новой городской тюрьмы в двух этажах над нами.

– Нечего сказать, Кестрел?

Сказать? Я смотрел на лицо Рени, искаженное смертью. Лампа дневного света над головой жужжала, как машинка для татуировки. За полотняной перегородкой на дальней стороне помещения упал на плиточный пол кусок мяса. Было холодно. В фильтрованный воздух пробивался невозможный запах кускового кокаина, подожженного газовой зажигалкой. В далеком туалете с приглушенным шумом спустили воду. Бледное зеленое покрывало цвета неспокойного моря стекало с чуть заметных выпуклостей ее бездыханного тела. Скрипнули петли. По радио прохрипел чей-то голос. У меня на одном носке дырка.

Ощущается отсутствие ее присутствия, ее лицо меняет цвет, послушное игре освещения. Я и прежде видал трупы. Судьба бросает кости, и то, в чем прежде хранились мысли и чувства, становится чем-то совсем другим. Это факт.

– И очень жаль, – сказал я вслух.

– Жалеть надо было прежде, чем ты от нее избавился, – предложил Бодич.

– Знаете, – устало сказал я, – вы уж слишком далеко зашли с этой дурацкой игрой.

Он заинтересованно навострил уши.

– Готов расколоться?

Она не была красива в смерти, но видно было, как хороша она могла быть в жизни. Из всех ее черт только волосы оставались живыми. Черные колечки, удачная стрижка, они блестели и так и просили их погладить.

– Разве я сказал это слово?

– Какое? Признание?

– Красивая.

– Ох, господи, Кестрел, она мертва. Так получается, когда кого-нибудь убиваешь. Они становятся мертвыми. И, на случай, если ты позабыл… – Бодич замолчал и стянул зеленую простыню, открыв мертвое тело до бедер.

Выпотрошенное.

– Такие разрезы обычно оставляет вскрытие, – безжалостно пояснил Бодич, наблюдая за моей реакцией, – но вскрытия еще не было.

Он снова накрыл ее.

Я не мог сдержать чувств, признаюсь. Я понимал, что в таких случаях нечего и стараться, но мне хотелось прийти в себя. Я должен был понять. Волны ощущений захлестывали меня. Я вел сражение. Я ведь в морге и прежде бывал. Мои родители умерли. Я вытащил из разбитой машины женщину, которая прожила еще пять минут. Я нашел три трупа в сгоревшем танке, они не одну неделю пролежали мертвыми в тропиках. В обоих случаях – их разделяли годы – радио продолжало играть. Машина, перевернутая, заливающая траву бензином, продолжала мигать поворотным сигналом. Белье, которое женщина везла из стирки, было разбросано по пустынному шоссе. Кобура на боку командира танка была расстегнута, и в ней виднелся уголок сигаретной пачки.

Это все то же самое. Рени мертва. Здесь тело, личности больше нет. Потом проявится множество глупых подробностей, мгновенно застывших в момент смерти и не имеющих отношения к женщине, которую я знал несколько часов. Даже не будь ее, такие мелочи на время остаются в нашем пространстве, как искорки, сорвавшиеся со звездной оболочки. А потом и они тоже гаснут.

Но здесь было другое. Тех людей я совсем не знал или знал слишком хорошо. Они не касались меня, и я не касался их, или мы касались друг друга досыта, благодарю вас. Другое дело – то, что испытали, или могли испытать, мы с Рени. Еще была подружка, покончившая с собой через много лет после того, как мы расстались, но оставившая после себя обычные неразрешимые вопросы. Друзей и знакомых сбивали лихачи на машинах, или убивала передозировка наркотиков, или война, или переход по неправильному сигналу светофора. Мужчины и женщины, хорошие знакомые или почти незнакомые, падали мертвыми, или их уносило от меня, или они просто исчезали. Не то. Я не знал Рени. Одну ночь мы занимались любовью и чуточку поболтали. Она даже не узнала моего настоящего имени. Может…

– Эй, – окликнул Бодич, – Орешек!

Он щелкнул пальцами у меня перед глазами.

– У тебя азотное отравление?

Я оторвал взгляд от стола и повернулся к нему.

– Вы бы сделали анализ на ВИЧ.

Меня затрясло. Такого давно уже не случалось. Мне надо было собрать все самообладание, чтобы оставить Бодича в покое – хотя бы в смысле рукоприкладства. Зато у меня оставался свободным язык.

– За этим полицейским значком я вижу двести пятьдесят фунтов куриного помета, – заметил я.

Бодич и глазом не моргнул.

– Задолго до твоего рождения, – иронически улыбнулся он, – меня оскорбляли самыми разнообразными словами – от «свиньи» до «палочки Коха»! Я нечувствителен к прозвищам, понимаешь? Мне главное – добраться до вас. Вы, Орешки, все на один лад, – бесстрастно добавил он. – Вы стреляете женщине в спину, даже малость копаетесь в ней, но закон, настигший вас, – куриный помет. Не смеши меня. Я бы мог вскрыть твою рожу дубинкой, как устрицу. Обычно хватает одного раза, – он хлопнул ладонью о ладонь, – и паршивец проваливается, как двухдюймовая какашка в четырехдюймовую трубу. Орет о милосердии, взывает к закону, зовет мамочку. Мне, конечно, не положено этого делать, хотя бывает, задержанный оказывает сопротивление. Но рано или поздно ты окажешься в этой трубе, Орешек. Отпечатки пальцев на внутренней стороне двери, обломок серьги в подошве ботинка, тот пистолет, с которым ты не решился расстаться, ножик, который тебе подарили еще в бойскаутах… – Он щелкнул пальцами. – И ты уже перед лицом Шангри-ла. Когда попадешь туда, не забудь рассказать, какой здесь у нас куриный помет.

Дверь позади нас открылась, и появился один из детективов Бодича, деликатно, за бортик, держащий двумя пальчиками мой ботинок.

– Ну, Эванс? – спросил Бодич, не сводя с меня взгляд.

– Ничего, – покачал головой тот. – Крем для обуви и следы секса с девочкой.

Бодич поморщился.

– Ты Кларенсу сказал…

– Кларенс прочесал подметки частым гребнем, – ответил второй из-за спины Эванса. – Немного белого вина там, где подметка проносилась. Вот, – указал Кларенс незажженной сигаретой. – Ворс коврового покрытия с «тойоты» выпуска середины восьмидесятых, точный год и модель еще не определили.

– Восемьдесят четвертого, модифицированная модель, – подсказал я.

– Спасибо. Еще антифриз, алюминиевые опилки, песок с пляжа, застрявший в швах и в одной подошве. Но ни следа серьги.

– Звучит, как рекламный ролик, – сказал Бодич.

– Сальник течет, – помог я.

Бодич меня слушать не желал.

– Ворс с ковра в прихожей?

Кларенс покачал головой. Он был худой очкарик, куривший сигарету за сигаретой, скелет в белом лабораторном халате и мешковатых штанах.

Бодич настаивал:

– Ручаетесь, что копали достаточно глубоко?

Кларенс устало подтянул манжет. На запястье у него не было часов.

– Черт, который час?

Бодич осклабился:

– Что, и часики достались бывшей женушке?

Кларенс процедил сквозь зубы:

– Формальдегид разъедает кожу, примерно как типы вроде тебя разъедают душу. – Он постучал сигаретой по основанию ладони, пристроил сигарету на нижней губе и произнес: – Я желаю отсюда выбраться.

Бодич оставил последнее слово за собой.

– Верните этому типу его обувь.

Он подал зажигалку Кларенсу, потом закурил сам.

– Воняет кошачьей мочой, – сказал Эванс и протянул ботинки.

– Это не кошачья моча, – вставил Кларенс, – это адреналин, проступивший наружу от острого припадка страха. – Он склонил голову и в одну затяжку раскурил сигарету.

– Чушь, – сказал Эванс.

– Нет, правда, – сказал Кларенс, выдыхая дым, – запах ужаса. – И, помедлив, добавил, словно бы невзначай: – Никто из вас не потрудился заглянуть в его досье, да?

Эванс с новым интересом оглядел меня.

– За парнем что-то числится?

Кларенс кивнул:

– Если знать, где искать.

Я уронил ботинки перед складным креслом и сел. Пустотелые ножки вызывали эхо в пустой комнате.

– Хватит, Кларенс, – я задрал ступню на колено и обтер подошву носка. – Что там такое?

Эванс переводил взгляд с Кларенса на меня и обратно. Бодич смотрел только на Кларенса.

– Не знаю, – сказал Кларенс, – где они держат эти дела, Дэнни.

Я натянул первый ботинок.

– Убей, не знаю.

– Какие дела? – спросил Эванс, глядя то на Кларенса, то на Бодича. – Ты о чем говоришь?

– Мешку пышек сдается, что они говорят о мухоловах.

Эванс нахмурился:

– Мухоловы?

– Молодежные забавы.

Бодич сплюнул.

Кларенс усмехнулся:

– Осторожней, Чарли!

Бодич смотрел на меня.

– Мухоловство – его единственное занятие в свободное время.

Эванс пошевелил запястьем.

– В отстойниках? Или в парке?

– В клубе, – сказал Бодич. – Они соревнуются, кто сумеет загнать привязанную муху в трубку. Потом выпивают и беседуют о Монтане. Не стоит и говорить, что это – суррогат секса.

Эванс нахмурился:

– Хорошо бы кто-нибудь рассказал об этом моей дочке.

– Не помню, чтоб мы там встречались в последнее время, – равнодушно заметил Кларенс.

– Наскучило, – просто пояснил я.

Бодич повернулся ко мне:

– Что, убийство – более увлекательное занятие?

– С выпивкой ничто не сравнится, – сказал я.

– Держись подальше от моего сына, – предупредил Эванс.

Я уже надел оба ботинка.

– У вас есть причины меня задерживать?

Бодич кивнул на труп.

Кларенс твердо решил испортить этот номер в программе Бодича. Он стряхнул пепел в ладонь и размазал его по фартуку.

– Дэнни – ветеран с безупречным досье. Два срока службы, дважды представлен к награде, одно «Пурпурное сердце». Кроме того, он уже двадцать лет сам себя обеспечивает, получил лицензию и даже платит налоги.

Все эти сведения сильно раздосадовали Бодича.

– Ты мне не сказал, что ветеран!

– Пройти через это было достаточно мерзко. С какой стати еще и делиться с вами воспоминаниями? – Я отряхнул ботинки рукавом и поднялся. – Не благодарю.

– Ты мог сэкономить нам уйму времени, поганец.

– Что, по-вашему, если у меня хватило глупости отправиться во Вьетнам, значит, не хватило бы умишка совершить убийство и скрыть следы?

– Морская пехота? – с надеждой спросил Эванс.

– О господи. Выпустите меня отсюда.

Кларенс хихикнул.

– Видел бы ты, как Дэнни гоняет этих мушек, Чарли. Понимаешь, они ведь очень легкие, и паутинная петелька сильно нарушает их аэродинамику. Только крючок что-то весит и…

Бодич послал Эвансу взгляд, от которого тот проглотил смешок.

– Слушайте, – сказал он, – у нас здесь лежит девка, которую срезали в расцвете жизни. Перед нами парень, занимавшийся с ней сексом за пять минут до ее смерти. Если он сам ее не убивал, то почти наверняка видел убийцу, а если не видел, то должен был почуять. Он наверняка знает что-то, что нам пригодится: марку машины, цвет волос, шаги, запах лосьона или чеснока.

– Ничего, – сказал я. – Мне было не до того. Что дальше? Вы закончили?

Бодич затих. Огоньки в его глазах догорали.

– Честно говоря, со мной почти кончено, но к тебе это не относится.

Я стал растирать себе шею.

– Бодич, я не убивал эту женщину. Я ее почти не знал. Мы простояли несколько часов на дорожке к ее дому, так? Конечно, мы отлично провели это время. Конечно, мне это нравилось. Может, и ей тоже. Я бы не заметил, если бы над нами кто-нибудь выпалил из пушки, понимаете? Но на самом деле все было очень тихо. Никто не снимал нас через ветровое стекло. Не подъезжали и не уезжали другие машины. Я не видел ни души, даже кошки. Вы нашли в ее кармане мой номер. Она придумала для меня смешное прозвище. Разве это противоречит всему, что я вам рассказывал? Все сходится. Вы не найдете никого, кто сказал бы, что я был вообще знаком с Рени Ноулс, а как мы уезжали вместе, видели не больше двух человек.

Я взглянул на труп.

– Хотел бы я, чтобы она была еще жива.

Кларенс приблизился к столу и, держа свою сигарету как можно дальше от тела, натянул зеленую простыню ей на лицо.

– И за каким чертом мне ее убивать? – тихо спросил я. – Я ее почти не знал. Бога ради, я даже не видел ее при дневном свете…

Бодич кивал, прикрыв глаза, будто в глубокой задумчивости.

– Знаю, – вдруг устало сказал он, – я знал с той минуты, когда показал тебе рану у нее на животе.