Текст книги "Тайна "Сиракузского кодекса""

Автор книги: Джим Нисбет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

XIX

– Незаконный сын Феодоры, – повторила Мисси, – остался жив?

Бодич кивнул.

– Можно сказать и так.

– Но Гиббон пишет, что сын явился во дворец, и больше его не видели. Гиббон, должно быть, вычитал об этом у Прокопия, который был там. Вы же сказали, что он там был.

Бодич кивнул.

– Гиббон действительно узнал об этом из Прокопия.

Он добыл из чемоданчика аудиокассету и, прищурившись, прочитал этикетку.

– Тезисы доклада на магистерскую степень по филологии сержанта Мэйсл называются «Сиракузский кодекс». Мы с ней не раз обсуждали его за последний год или около того. Но, – он кивнул на коробку, запихнутую на книжную полку, – я вижу, здесь есть магнитофон. Жаль, что мы не сможем просмотреть слайды.

– Да черт с ней, с техникой, – перебила Мисси. – Расскажите сами!

– Право? – с наигранным простодушием спросил Бодич.

– У вас хорошо получается.

– Глупости, – сказал Бодич.

– Ну, в самом деле, попробуйте, – подхватил Дэйв. – Вы нас всех поймали на крючок.

– Ну, я полагаю, я…

– Давайте же, лейтенант!

– Потрясите нас своей эрудицией, кха-кха-кха.

– У вас, должно быть, есть веские причины зубрить эти сведения. Почему бы не попрактиковаться на нас?

Бодич рассматривал кассету.

– Ладно. Когда я собьюсь или охрипну, в зависимости от того, что случится раньше, мы перейдем на запись.

Он положил кассету на коробку и выкопал из чемоданчика студенческую тетрадку для сочинений.

– Я делал заметки.

Мне хотелось спросить, какое отношение все это имеет к моей гипотермии и к смерти Рени Ноулс, но Мисси подтолкнула меня в плечо, не дав высказаться.

– Давай дослушаем историю. Ты же никуда не торопишься.

Бодич предложил:

– Если что-то в этом повествовании отзовется звоночком у кого-то в памяти, говорите сразу. Ко времени, когда я закончу, вы поймете, почему я обращаюсь ко всем вам.

Дэйв удивился:

– И ко мне тоже?

Бодич открыл свою тетрадку и расправил ее на кухонном прилавке.

– Если вы видели Ноулс на Семидесятом причале – да, это относится и к вам, определенно.

Дэйв поставил табуретку снаружи от стойки и, проходя мимо Бодича, позаимствовал еще одну сигарету. Блюдце он поставил между собой и Бодичем вместо пепельницы, а кофе – на таком расстоянии, чтобы было легко дотянуться. Он пристроил пятки на перекладину табурета, оперся локтями о стойку, охватил ладонью кулак, небрежно зажав в пальцах сигарету.

– Самая естественная поза на свете, – удовлетворенно заметил он.

Бодич перелистнул взад-вперед свои заметки, разгладил ладонью страничку и начал.

– Существует рукопись. Впервые обнаружена в библиотеке разграбленного замка в разгар террора во Франции, в 1794-м, потом исчезла снова в 1830-м, когда ее похитили из витрины Национальной библиотеки в Париже вместе с мелкими предметами византийской древности: монетами, статуэтками, керамикой, поясными пряжками, оружием и тому подобным. Со временем удалось вернуть лишь немногое из похищенного. Но главная ценность, унесенная похитителями, – рукопись, названная «Сиракузским кодексом». В ней содержится история сына императрицы Феодоры, иногда называемого Иоанн, хотя настоящее его имя было Теодос.

– Отлично! – воскликнула Мисси.

В своем докладе сержант Мэйсл в первую очередь указывает на обстоятельство, которое она обозначает как историческую аномалию. Иоанн упоминается Прокопием в его «Анекдотах», которые мы называем «Тайной историей», а Прокопий – авторитет, на которого ссылаются все, включая Гиббона. Есть, конечно, и другие авторитеты, но Иоанна упоминает только Прокопий. Больше почти ничего не известно. Несмотря на это, основываясь лишь на одном отрывке из Прокопия, один автор зашел настолько далеко, что сочинил целый роман об этом Иоанне. Мы оставим пока в стороне вопрос об именах, замечу только, что сержант Мэйсл разбирает вопрос об «Иоанне» Прокопия в приложении, где довольно убедительно доказывает, что в то время, когда, как предполагают, «Иоанн» исчез в Константинополе – а этот момент установлен, – Прокопий находился в Италии с великим Велизарием, у которого служил секретарем. Следовательно, Прокопий – не прямой свидетель происшедшего. Однако ради научной строгости сержант Мэйсл полностью приводит отрывок из Прокопия. То же сделаю и я.

Бодич открыл свой том «Тайной истории» на второй розовой закладке.

Случилось так, что когда Феодора еще выступала на сцене, она забеременела от одного из любовников и, необычно поздно распознав свое состояние, постаралась всеми привычными ей средствами произвести выкидыш. Но как ни старалась, она не смогла избавиться от нежеланного ребенка, поскольку к этому времени он был уже недалек от совершенного человеческого облика. Так, не добившись ничего, она принуждена была оставить свои усилия и родить дитя. Когда отец младенца увидел, что она вне себя от досады, потому что, став матерью, не могла больше продавать свое тело как обычно, он, не без оснований опасаясь, что она дойдет до детоубийства, взял дитя, признал его своим и назвал мальчика Иоанном. Затем он уехал в Аравию, где проживал. Когда пришло время его смерти, а Иоанну было немногим более десяти лет, мальчик услышал из уст отца историю своей матери и, когда его отец расстался с жизнью, исполнил над ним все положенные обряды. Вскоре после того он прибыл в Византию и дал знать о себе тем, кто в любое время имел доступ к его матери. Те, не подозревая в ней чувств, отличных от свойственных другим людям, сообщили матери о прибытии ее сына Иоанна. В страхе, что это известие дойдет до ушей ее мужа, Феодора приказала привести мальчика к себе. Когда он появился, она только раз взглянула на него и предала в руки личного слуги, которому обычно поручала подобные дела. Каким образом несчастный мальчик был изгнан из мира живых, я сказать не могу, но никто с того дня не видел его, даже после кончины императрицы.

– Почти слово в слово Гиббон, – отметила Мисси.

– Верно, – продолжал Бодич, закрывая «Тайную историю». – И до начала девятнадцатого века ничего больше о ее сыне Иоанне известно не было. Потом обнаружился «Сиракузский кодекс» и открылись подробности.

– А что с той замковой библиотекой? – спросил Дэйв.

Бодич поднял руку, останавливая его.

– Все это работа одного мошенника-книготорговца, сговорившегося с шайкой мародерствующих по замкам санкюлотов.

Он указал на кассету.

– Оставшуюся часть истории вы сможете прочесть в книге сержанта Мэйсл.

– Что?

– У нас на это нет времени.

– Но вы…

Но Бодича не удалось сбить с темы.

– С точки зрения археологии, – твердо подытожил он, – «Кодекс», когда его видели в последний раз, выглядел вполне подлинным. Если бы нам сейчас удалось получить в руки оригинал, с помощью современной технологии и знаний мы могли бы точно датировать его – гораздо точнее, чем это было возможно в 1830 году.

Бодич пробежал пальцем по странице с заметками.

– Второе приложение к тезисам сержанта Мэйсл датирует «Кодекс» по греческому языку, на котором он был написан. Там, говорит она, использовалась скоропись, с ударениями, знаками придыхания, заглавными буквами и разделением на слова, что представляло исторически определенные нововведения в греческом письме. До того слова писались без пробелов, без знаков ударений и диакритических знаков и одними заглавными буквами. Строка шла через страницу слева направо, затем следующая под ней писалась справа налево.

– Бустрофедон, – вставил Дэйв.

Мы втроем оглянулись на него. Он описал сигаретой короткую синусоиду в воздухе.

– Как бык пашет, кха-кха-кха. Мне редко выдается случай применить это словечко, – добавил он скромно. – Я как-то испытал его на западном флоте, но, – он пожал плечами, – без успеха.

– Да, в «Сиракузском кодексе» не применялся бустрофедон, – подтвердил Бодич, споткнувшись на произношении. – Но это и не минускул – письмо, которое вошло в обиход тремя столетиями позднее предполагаемой даты написания «Кодекса». Кроме того, он был написан на листах простого пергамента, а не на свитке папируса или тонкого пергамента. Это серьезный аргумент в пользу его подлинности. Исторический переход от пергаментных свитков к несшитым листам, настоящим страницам определенного размера, устанавливает время создания. «Кодекс» – это переплетенный набор таких листов. Иными словами, «Сиракузский кодекс» – это книга. Никто из наших современников никогда не признавал, что видел его, во всяком случае не признавал открыто. Сержант Мэйсл делала свой перевод по греческой копии, хранящейся в Национальной библиотеке.

– Эта полисменша переводила с греческого? – переспросил пораженный Дэйв.

– Сестричка старалась для себя, – заметила Мисси.

– Ладно. Так мальчик… Ну, Теодос не был уже мальчиком. Прокопий пишет, что, когда он появился во дворце, ему было немногим больше десяти, но «Кодекс» дает ему семнадцать. Теодосом назвал его отец, которого звали Манар, – он любил мать мальчика, несмотря на то, что она в ярости отвергла их обоих. Иоанн Креститель был в то время в Константинополе яркой звездой, и Манар дал ему это приметное имя только на то время, какое требовалось, чтобы в целости увезти ребенка от матери. На самом деле Манар не был христианином.

Как и его родители, Теодос был «богато одарен»: хорош собой, сообразителен, умен и, что неудивительно при таких обстоятельствах, честолюбив. Его отец, как намекает Гиббон, был человеком состоятельным. Он был дамасским купцом. Вот почему, когда юноша явился в Константинополь, чтобы заявить о себе матери, при нем было достаточно денег и личный слуга. Надо признать, что никто из участников драмы не был ни вполне беспомощным, ни совершенно наивным. Репутация Феодоры была известна по всему Востоку, далеко за пределами ее империи. Страх перед ней был ничуть не меньше восхищения, и один только Юстиниан доверял ей. Слугу звали Али. Это он спас жизнь Теодосу, только чтобы мальчика на его глазах… ну, до этого мы еще дойдем. И годы спустя именно Али, сам не лишенный способностей, но уже умирающий, продиктовал свою версию истории Теодоса греческому писцу в городе Сиракузы на острове Сицилия. Надо упомянуть, что очень долгое время почти все жители Римской империи общались на греческом. Латынь была языком закона, двора и западной, то есть римской, части христианской церкви. Можно также отметить, что хотя империя все еще называлась Римской, ее столица и правительство находились в Византии с тех пор, как в 330 году нашей эры туда перебрался Константин и переименовал ее. Двести лет спустя страна, которую мы теперь называем Италией, постоянно переходила из рук в руки, чаще всего в руки остготов, и это непостоянство сохранялось все тридцать восемь лет правления Юстиниана. За годы, когда он был императором, город Рим осаждали трижды, и человек, которого мы теперь знаем как папу, был сравнительно мелкой фигурой, проводившей большую часть своей карьеры в стенах осажденной Равенны. Поэтому текст рассказа Али дошел до нас на греческом, а не на латыни и не на арабском или, ну, не знаю – на коптском. Это, в свою очередь, одна из многих причин, почему «Кодекс» остался неизвестен Гиббону, который, будучи настолько осведомлен в истории, насколько это было возможно в восемнадцатом веке, вынужден был иметь дело с источниками, правда обширными и разнообразными, но не вполне попятными и в действительности включающими немалую долю фальшивок и дезинформации.

– Особенно, – добавил Дэйв, – во второй части «Упадка и разрушения», то есть в истории Феодоры, не так ли? Многое в ней опровергнуто современной наукой, в особенности главы, относящиеся к так называемой Аравии.

Мы все уставились на Дэйва.

– Когда я подписался на «Тантрик Байпасс», который шел из Нью-Орлеана в дельту Меконга, – пояснил тот, – с грузом крема для ботинок и макарон, на борту оказалось больше двух тысяч пятисот долгоиграющих пластинок и пять тысяч книг. Шкипер все время твердил, что если чертова посудина уйдет на дно, то он утонет вместе со своей библиотекой – как ни неприятно признать, так оно и произошло.

После короткого остолбенелого молчания Мисси обижено проговорила:

– Хорошо вам, но у кого еще теперь есть время заниматься древней историей?

– Уж конечно, не у тех, кто так усердно воспроизводит ее в жизни, – хмыкнул я.

– Ох! – пискнула она, – удар ниже пояса!

– Не говоря уж о том, – добавил Дэйв, – что Гиббона побудил заняться историей интерес к происхождению христианства: так что, естественно, он исключал из рассмотрения Аравию, тем более после возникновения ислама.

Тишина.

– Появление ислама, сколь мне помнится, отсчитывается от бегства Магомета в Медину около, ну, шестьсот двадцать второго года.

Общее молчание.

– Всего семьдесят пять лет, – помог нам Дэйв, – после того как Феодора покончила счеты с жизнью.

Молчание.

– Вы думали, я простой алкаш, да?

– Нет, – сказал Бодич, – я думаю, вы пьяны. Сколько вам лет?

– Шестьдесят три.

Бодич ошеломленно взглянул на него.

– На два года старше меня.

Дэйв прищурился.

– Вам стоит почаще смотреться в зеркало, лейтенант. Синеватый оттенок губ указывает, что у вас в крови недостаточно кислорода.

Бодич тронул рукой губы.

– Вам могут помочь антиоксиданты, – любезно добавил Дэйв. – Попробуйте класть побольше оливок в свой мартини. В оливках полно витамина Е, кха-кха-кха.

– Я д-думал, это у меня синие губы, – сказал я.

– Существует каталог библиотеки Гиббона, – продолжал Дэйв. – Вам это известно, лейтенант?

– Вообще-то, – кивнул Бодич – сержант Мэйсл провела исследование каталога, чтобы подобрать материал по этой истории – как я пытался вам сказать.

– И?.. – спросила Мисси.

– Ничего, – ответил Бодич. – Очевидно, если бы Гиббон знал о Теодосе, Али или «Сиракузском кодексе», он бы на него сослался.

– А теперь, – задумчиво проговорила Мисси, – если я правильно экстраполирую намеки… «Сиракузский кодекс» нашелся?

– Ага, – сказал Бодич.

– И вы расскажете нам, что произошло?

– Все в свое время.

Он перевернул страницу заметок.

– Мальцу с большим трудом удалось добраться до Феодоры; ее охраняли с фанатичным усердием. Как и следовало ожидать, среди ее придворных шло соперничество, образовывались клики и велись интриги, и вся эта толпа окружала ее. Однако в конце концов Али удалось найти дальнюю родственницу, которая служила в дамской свите Феодоры. Интрига тянула за собой интригу. Али, например, чтобы укрепить основание дела, для начала переспал с той дамой, своей собственной родственницей. Он не слишком мучился по этому поводу, пишет он, потому что она была весьма привлекательна. С другой стороны, ни он, ни Теодос не могли знать наверняка, на что идут. Единственное, что они твердо знали – это что Феодора – мать Теодоса и что Теодос может это доказать.

– Доказать? – поразилась Мисси. – Каким образом?

– Его отец завещал ему драгоценный перстень. Это кольцо тогда – и теперь – потянуло за собой много бед. «Кодекс» предполагает, но не утверждает, что это был перстень самой Феодоры, и существует запутанный апокрифический рассказ из другого источника, будто она воспользовалась им, чтобы открыться перед Юстинианом, который затем ради него женился на ней. Хотя это сообщение загадочно расходится с тем, что мы находим в «Кодексе», оно, кажется, коренится в том же недоразумении, из-за которого Теодоса называют Иоанном. Не то чтобы в то время не было других Иоаннов – их хватало с избытком. Как и у их тезки Крестителя, их имени обычно придавалось определяющее прозвище. Иоанн Рубщик, например, был сборщиком налогов и получил свое прозвище за привычку обрезать монеты, проходившие через его руки. Были там Иоанн Каппадокиец и Иоанн Горбун – который, кстати, фигурирует в истории Феодоры. Но я уклонился от темы. Али в своем «Кодексе» упоминает не одно и не два, но три кольца и говорит, что Манар на смертном одре завещал одно из них Теодосу, вместе со взрывным известием, что императрица Римской империи, пресловутая Феодора, – мать мальчика.

Али с большими подробностями описывает перстень с маленьким, но очень красивым аметистом исключительно глубокого красновато-лилового оттенка. «Винно-красный» – вставляет греческий писец, очевидно предпочтя гомеровский эпитет тому, который мог использовать Али. Камень был скромного размера, но необычной огранки – то, что современные ювелиры называют «кабошон», то есть камень без граней, зашлифованный в полушарие или купол. Он был вставлен в золотую оправу, тоже скромную, но необычайно тонкой работы и большой ценности. Перстень был сделан ремесленником, говорившим на дравидийском, работавшим на торгового партнера Манара из Южной Индии.

– Нет, – перебила Мисси, – но как же Манар мог быть уверен, что Феодора узнает перстень столько лет спустя?

– Хороший вопрос, но ответ еще лучше.

– И каков же он?

– Манар знал, что у Феодоры имеется, или имелось раньше, его точное подобие.

– Откуда знал? – спросил Дэйв.

– Он сам его ей подарил, – в один голос догадались мы с Мисси.

– Именно так, – подтвердил Бодич. – У него было два перстня, изготовленных одновременно. Ирония в том, что первый перстень послужил выкупом Феодоре за жизнь сына. Манар заказал перстни, когда она была беременна, но ей показал только один из них. Когда ребенок родился, они заключили сделку.

– Перстень за ребенка. Для такого рода сделок должно существовать название, – сказала Мисси.

– Усыновление в благородном обществе? – предложил я.

– А Феодора знала о втором перстне?

– Очень проницательный вопрос, мисс Джеймс, и ответ на него, по-видимому: нет, – кивнул Бодич. – Не знала, пока не появился Теодос и не показал ей его.

– Семнадцать лет спустя.

– Верно.

– Этот Манар, кажется, сам был довольно проницательным типом, – сказала Мисси.

Дэйв кивнул.

– Он предусмотрел и задумал удар на семнадцать лет вперед.

– Ну, – подтвердил Бодич, – как указывает сержант Мэйсл, Манар был одним из очень немногих известных нам людей, которым удалось взять верх над Феодорой. Она считалась, и считается до сих пор, наиболее коварной фигурой в западной истории, исповедующей макиавеллиевские принципы.

– Все же Манар совершил ошибку, открыв сыну имя матери, – напомнил Дэйв.

– Верно, – признал Бодич. – Однако он, надо полагать, был весьма любопытным типом. К сожалению, как и многие герои этой истории, Манар затерялся во времени, остался мучительной загадкой. Но подкупить Феодору, чтобы она доносила ребенка, было, вероятно, не слишком трудно. Она выросла в балагане. Пожалуй, ей только и требовалось, что крыша над головой, еда два-три раза в день, да, может быть, немного денег. Манар мог быть уверен, что подобная драгоценность ее соблазнит. Кроме того, надо думать, Манар заверил любовницу, что ребенок не будет ей обузой.

– Так, значит, существуют – или существовали – два перстня с аметистами, – заключила Мисси. – Но вы упомянули третий.

– Терпение! – Бодич глотнул кофе, снова перевернул страничку своих записей и прочел:

– Аудиенция у Феодоры.

XX

– Али с ним не пошел. Теодос приказал ему остаться, предвидя возможность предательства со стороны Феодоры. Оба они не сомневались, что никакая любовная связь при дворе Феодоры не могла остаться незамеченной, и, позволив Али спать с родственницей, Феодора просто снизошла к слабости своей прислужницы. Они были уверены, что с наследником трона дело могло обернуться совсем по-другому. В самом деле, через одну-две недели с начала их связи Али ощутил перемену в отношении к нему родственницы, которую та объясняла, как он пишет, противоречием его чувства благопристойности и недостаточной деликатности любовницы.

– В постели, он хочет – хотел – сказать? – уточнила Мисси. – В отношении сексуальных запросов?

– Почти наверняка.

– Подробностей нет?

– Подробностей нет.

– Ну-у, – протянули три разочарованных голоса в унисон.

– Али был обращен в христианство и допускал связь с родственницей лишь постольку, поскольку считал ее своим долгом. Теодосу, пишет Али, было известно о каждом шаге в этой любовной связи – как и Феодоре, конечно. Ослабевший интерес любовницы оповещал о начале махинации, которая должна была привести к встрече парня с матерью. Так что, вероятно, скромность Али была вызвана более соображениями интриги, чем его принципами.

– Агх-ха-ха!

– Как мне это нравится! – воскликнула Мисси.

– Г-господи? Хоть что-н-нибудь в этой истории делалось попросту?

– Дальше! – потребовала Мисси.

– Теодос получил аудиенцию у императрицы. Однако он хитрым способом обеспечил себе возможность выйти из дворца живым. Феодору окружали сотни верных до фанатизма придворных. Али особенно опасался… – Бодич сверился с записками, – ста двенадцати убийц-лесбиянок.

– Это на греческом так? – спросила Мисси.

Бодич пожал плечами.

– Цель перевода – открыть тайны культуры, заложенные в ее языке, передавая их иной культуре via [14]14
  Посредством (лат.).


[Закрыть]ее собственного языка.

Он изящным жестом продемонстрировал: снял воображаемую тайну с одной страницы и переложил на другую.

Мы уставились на него.

– Вы уверены, что вы коп? – спросила наконец Мисси, щурясь, как от яркого света.

– Взгляните на его ботинки, – сказал Дэйв. – Конечно, коп.

– Женская стража набиралась из рядов перевоспитанных проституток, которые жили в монастыре по ту сторону Золотого Рога, содержавшемся на деньги Феодоры, и были безраздельно преданы своей освободительнице.

– Так как же два мужлана из Александрии обошли сто двенадцать убийц-лесбиянок?

– По мановению руки Феодоры, – сказал Бодич, – но важно здесь, что Теодос вошел во дворец, и вошел один. Тем временем он приказал Али скрыться вместе с аметистовым перстнем.

– Ах-х так, – протянул Дэйв.

– Х-хороший ход.

– Но как же Феодора могла без перстня отличить настоящего Теодоса от поддельного? – спросила Мисси.

Впрочем, она тут же взглянула на меня и мы хором воскликнули:

– Третий перстень!

Бодич кивнул.

– Теодос был истиной копией своего отца, походил на Манара как «два глотка вина из одного кувшина», как убедительно выразился писец Али. Должно быть, Теодос очень походил на отца, каким тот был семнадцать лет назад. Феодора не могла не заметить сходства.

– Так что же с третьим перстнем? – настаивала Мисси.

– Парень пошел в отца. Видите ли, когда Теодос прошел в огромные бронзовые ворота дворца, при нем была копия аметистового перстня.

– Дубликат дубликата! – восхитилась Мисси.

– Оч-чень по-в-византийски.

Бодич поднял два пальца:

– Точная копия, за двумя ключевыми различиями. Форма камня и выделка оправы повторялись в точности. Дело было непростое, так что Али возвращается назад, рассказывая, как они с Теодосом разыскивали мастера, способного повторить перстень и при том не проговориться.

– Где же они его нашли?

– Они отправились в Мадрас и отыскали старого партнера Манара. Я забыл записать имя того сукина сына, – Бодич сделал себе пометку. – В общем, тому была известна вся история. Оказалось, это он впервые нашел Феодору, когда она была еще шлюхой на ипподроме. Они не сошлись в цене, и вскоре он передал Феодору Манару, который имел неосторожность влюбиться в нее.

– Рассказ лучше, чем в «Тысяча и одной ночи», – подивилась Мисси. – И получше Пруста.

Она многозначительно глянула на меня.

– П-прошу прощен-ния.

Бодич кивнул.

– Если вам по душе истории, в этой есть все что требуется.

– Индийский купец, к тому времени уже состарившийся, наслаждался жизнью в Александрии. Манар наладил торговые связи с Индией, обогащавшие обоих, через его семью. Но как только до партнера стали доходить слухи о Феодоре и Юстиниане, распространявшиеся так быстро, словно тогда уже изобрели телеграф, а то и электронную почту, он счел, что жизнь в десяти тысячах миль от дома не так увлекательна, как была когда-то. Он свернул дело, распрощался с Манаром и направился обратно в Индию в уверенности, что рано или поздно переезд окажется полезен для его здоровья.

– Предусмотрительный человек – заметил Дэйв.

Бодич согласился.

– Старый партнер Манара благоразумно старался отговорить Теодоса от попытки восстановить законные права. Он бесился, вслух негодуя, какой дьявол подбил Манара рассказать Теодосу о матери. Он призвал астролога, который, как заверяет Али, составив гороскоп юноши, отказался предсказывать ему будущее и поспешно удалился. Старик готов был пойти на все. Он даже предложил Теодосу долю в своем бизнесе. Молодой человек вежливо, но твердо отказался. Как пишет в своем «Кодексе» Али, Теодоса невозможно было отклонить с пути, предназначенного ему судьбой. Он никого не хотел слушать. Не мог слушать. Он составил план, и никакие напоминания, что он смертен, не могли его остановить. Бывший партнер наконец согласился, вопреки своему желанию, помочь скопировать кольцо. Только тогда Теодос рассказал Али о своем честолюбивом замысле добиться участия в делах Феодоры. Он не мог представить, что она способна отвергнуть собственного сына.

– Глупый мальчик, – сказала Мисси. – На самом-то деле ему просто хотелось увидеться с родной матерью.

– Может быть, и так. Но честолюбие не сделало его безрассудным. Он изобрел пару предохранительных клапанов. Изготовление почти точной копии кольца было первым шагом. Али тоже был неплохим союзником.

– Вы сказали: «почти точной»?

Мисси вытянула левую руку ладонью вниз и рассматривала свои чуть согнутые пальцы. Она до сих пор носила три обручальных кольца и еще пару простых.

– Что в этой копии было «почти» точным?

– Теодос заказал копию аметистового кольца своего отца и просил золотых дел мастера соблюдать особую точность в оправе и огранке камня. Но оправа была не золотой, а медной. И аметист в перстне был заменен гранатом. Перстень получился очень похожим, но сравнительно дешевым. Цвета и выделка совпадали настолько точно, что тот, кто однажды видел оригинал, не мог не узнать копию. Но ценность была гораздо ниже… – голос у Бодича сорвался, и он закашлялся.

– Проклятье, – сказал Дэйв, отхлебывая из почти опустевшей пинтовой бутылочки. – Эта история напоминает мне тот случай, когда ураган отнес нас с капитаном Джошем к самой Кубе в тысяча девятьсот семьде…

– Тише, – предупредил Бодич, – это полицейское дело.

– И тогда было то же, – вздохнул Дэйв, – кха…

– Дэвид, – нетерпеливо перебила Мисси, – заткнитесь. Разве вы не видите, что Теодос с Али направляются в пасть смерти?

– В Гаване все было не так плохо, – признал Дэйв.

– Карты предсказывали смерть, – подтвердил Бодич. – В записях, сделанных при дворе Юстиниана, есть намеки на появление Теодоса. Пока дама-прислужница развлекалась и устраивала свидание, Феодора успела составить собственный план. Цель его была очень проста. Сын от кого бы то ни было, кроме императора, мог только подорвать ее положение. Ее особенно беспокоила реакция Юстиниана. Конечно, он хотел сына – какой монарх не хочет? – но Феодора оказалась неспособна подарить ему наследника. Из любви к ней Юстиниан смирился с отсутствием потомства. Теодос мог только раскачать лодку. Помимо всего прочего, Феодора и Юстиниан были исключительно близки. Они обсуждали все – или почти все. Они стремились приумножать состояние – оба были необычайно алчны. Они были изощренны и холодны. Не могло быть и речи о том, чтобы разделить власть, богатство, почести, дозволить нарушить хрупкое равновесие другому человеку. Кстати, Теодос назвался Иоанном в надежде, что под этим именем мать скорее узнает его. Имя было ей памятно. В конечном счете, это и ввело в заблуждение Прокопия, который, как уже было сказано, находился в то время в Италии со своим господином, полководцем Велизарием, и с римской армией. Впоследствии он услышал имя Иоанн, и это имя попало в его «Тайную историю», которая, в свою очередь, оставалась неизвестной – во всяком случае, на западе – еще тринадцать столетий после написания. Феодора, конечно, мгновенно узнала сына; и если бы не хитрые предосторожности юноши, приказала бы убить его немедленно. Только аметистовое кольцо, недоступное для нее, спасло парня. Если бы он не запасся несомненным доказательством ее прошлого и своего происхождения, представив фальшивое кольцо как доказательство существования подлинного, Феодора избавилась бы от него тут же. Капкан был расставлен. Сохранившаяся книга записей двора Юстиниана не объясняет почему, но упоминает, что бронзовые двери, обыкновенно открытые, закрылись за неким посетителем. В ожидании его прихода двух дворцовых львов три дня не кормили. Помимо угрозы, которую оно несло в себе, подлинное кольцо было истинной драгоценностью, а Феодора никогда не упускала случая приобрести что-либо ценное. Ей хотелось заполучить перстень. Теодос на это и рассчитывал. Третья деталь, продлившая жизнь юноши: Феодора знала о существовании Али. Али был для императрицы нежелательным свидетелем. Ее шпионы, заполонившие город, ничего о нем не доносили, и она предпочла действовать с осторожностью. Схватить Теодоса и затем, пыткой и прочесыванием округи, пытаться вывести на свет непокорного слугу – означало дать Али время для бегства. И потому, пустив в дело все свое немалое обаяние, а заодно танцовщиц и добрую трапезу, она, словно бы невзначай, заключила с Теодосом сделку. Хотя доказательство его происхождения выглядит надежным, сказала она, но, не осмотрев аметистового перстня и не сравнив его со вторым, она не решится представить дело перед императором. Он понял не сразу. «Со вторым?» – спросил Теодос. «Ну да, – отвечала его мать, – двойник перстня уцелел. Он давно был единственным и тайным знаком моего материнства. Я не вынесла бы расставания с ним». Затем она без обиняков высказала, что если Теодос подтвердит свои притязания, представив аметистовый перстень для формального сравнения с двойником, она примет его как сына. Она немедля представит его императору Юстиниану, как если бы он был их общим сыном. Было известно, что она обладает огромным влиянием на супруга. Искушение для Теодоса, как и было задумано, оказалось велико. Да, второй перстень. Феодора открыто объявила, что все семнадцать лет хранила его. Когда Феодор представит свой, парный, она прикажет доставить первый, хранившийся, по ее словам, в неком храме, посвященном реликвиям ее жизни до возвышения. Теодос с готовностью согласился на предложение. Однако, сказал он, предосторожности, принятые им, чтобы обезопасить перстень и его хранителя (доказательствами верности которого ее величество уже располагает), настолько сложны, что понадобятся три дня, чтобы извлечь их из тайника. О да, согласилось Феодора, такой верный слуга, безусловно, заслуживает великой награды, и, хитро добавила она, среди нас есть одно сердце, на которое Али стоит только предъявить права. «Я непременно скажу ему, – обещал Теодос и низко склонился, чтобы поцеловать порфир у ног матери. – Ожидай нашего возвращения с главными доказательствами не менее чем через три дня, но не более чем через пять», «Это будут самые долгие три дня в моей жизни», – заверила его императрица. И коснулась ладонью его щеки.