Текст книги "Тайна "Сиракузского кодекса""

Автор книги: Джим Нисбет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

– Ублюдок, – захлебываясь, выговорил Дэйв, – с ихтиофаллосом.

Я прижался губами к самому его уху и спросил:

– Есть здесь оружие?

– Рыбий кровосмеситель, – еле слышно выдохнул он. – Хрен иглы-рыбы, затрахавший собственную сестру.

– Оружие, – настойчиво повторил я, но услышал в ответ только недоуменное «кха-кха-кха», которым Дэйв оценил свое состояние.

Я ударил по дросселю и перекатился дальше, чтобы перерезать буксир ялика. Обвисший конец волочился за кормой вдоль левого борта, на дальней от причала стороне.

Стрельба началась снова. Я, думается, в первые же секунды сообразил, что звук выстрелов совершенно не походит на выстрел израильского пистолета, но эти секунды показались мне очень долгими. Потом Тедди издал крик, какой мне не раз приходилось слышать в прошлом, и умер.

– Проклятые сучьи дети! – выкрикнул мужской голос, и снова загрохотало оружие, намного более тяжелое, чем израильский пистолет. – Вы убили мою жену!

Завизжала женщина. Пролаял израильский пистолет.

– Питающиеся йогуртом ублюдки!

Четырежды грохнуло тяжелое оружие. Свинец ударил в деревянные корпуса лодок, в оцинкованное железо, в алюминиевые мачты и раскатился по причалу множеством шариков. Но, видимо, в «Рамми нэйшн» никто не целился.

Внезапно выстрелы смолкли.

У Дэйва из уголка рта стекала кровь. В темноте она казалась черной.

– Кха, – совсем тихо выдохнул он.

– Смейся-смейся, – прошипел я, выглядывая через планширь.

Над причалом расплывался пороховой дым. Два фонаря над верстаком Дэйва распускали вокруг себя паутину лучей. Там, где лежал на причале Тедди, мне видна была одна свисающая рука. Тедди можно было списать со счета. За грудой яликов шла невнятная дискуссия. Голоса звучали хоть и напряженно, но вполне рассудительно. Потом три заряда картечи ударили в перевернутые лодки. Щепки взлетели в воздух и осыпались на причал и в воду. Стреляли от верстака, за которым я различил теперь человека с помповым ружьем. Ствол лежал поверх разбросанных деталей и инструментов. Коробка патронов с откинутой крышкой пристроилась поверх красного корпуса насоса.

– Крамер! – выкрикнула из тени миссис Ренквист. – Давайте поговорим!

Крамер Ноулс?

Бесполезный заряд дроби выбил из лодочных корпусов шестидюймовые щепки. Ноулс умело выбросил использованные гильзы, не сбив прицела.

– Хватит с тебя разговоров, подлая сука!

Он осыпал пулями причал и лодки, пока не кончились заряды.

Миссис Ренквист визжала, но ее истерику почти заглушил грохот стрельбы. Хотя визг был так пронзителен и красноречив, что можно было с уверенностью предположить: продолжение атаки сведет ее с ума – уже окончательно.

– В чем дело? – завопил Ноулс, хладнокровно загоняя патроны в магазин. – В тебя раньше не стреляли?

Закончив, он три раза выстрелил не целясь. Этим лодкам уже никогда не плавать.

Я выбрался из-под Дэйва и прополз на корму, прихватив с собой нож. В это время снова заговорил израильский пистолет: стреляли из-за груды лодок, поверх них. Аттик стремился просто произвести впечатление, и его выстрелы, направленные в сторону крана, и близко не ложились к цели. Они только выбивали искры из металлических деталей, сваленных на верстаке Дэйва. Клочья резины отлетели от поцарапанной крановой шины прямо в лицо Ноулсу. Тот откатился от верстака, прижав к груди помповуху, как обученный морской пехотинец. Следующие два его выстрела погасили рабочие фонари.

Штурвал был до отказа вывернут влево. Я прокрутил его до отказа вправо и сдвинул дроссель. «Рамми нэйшн», хоть и отошла уже от причала, норовила подставить ему корму. Оставленная на произвол судьбы, она, вероятно, обогнула бы задом наперед конец пирса и подошла к причалу с другой стороны. Я намеревался установить штурвал так, чтобы продолжать пятиться к востоку, подальше от берега, может быть до самого Сакраменто, по возможности прикрываясь корпусом суденышка от стрелков. И я уже почти выполнил этот маневр, оставив между носом и концом причала ярдов сорок или пятьдесят, когда понял, что этим полностью лишил Мисси прикрытия.

Мисси, несмотря на полученный удар, умудрилась проползти перед рубкой и перевалиться через левый борт «Рамми нэйшн» в ялик, прихватив с собой «Кодекс». Я не заметил этого за стрельбой, наполовину прикрытый Дэйвом и наполовину – рубкой.

Соскальзывая в беспамятство, едва ли способная что-либо ощущать или даже двигаться, Мисси беспомощно скорчилась на дне ялика. И все же она еще цеплялась за «Сиракузский кодекс». Пока я выправлял штурвал, она умудрилась одной рукой ухватиться за левый борт «Рамми нэйшн», укрываясь за ней от огня.

Мой маневр необратимо и полностью обнаружил ее. Она не удержалась за борт и осталась позади, не более чем в двадцати ярдах от конца причала: превосходная мишень. Свет береговых огней омывал ее лицо. Мисси все еще не верила, что такое могло случиться с ней. Она взглянула в нашу сторону, потом на причал и наконец выставила свой бесценный приз как щит между собой и стрелками на берегу. Наверно, это было самое трудное решение в ее жизни. Дотянувшись до весла, явно преодолевая боль, она опустила лопасть в воду у борта ялика. Она не могла бы грести более неумело, даже будь у нее всего одна рука. Лопасть только напрасно резала воду.

Миссис Ренквист, хоть и была сама в опасном положении, заметила ее. Она взвыла, как собака, на которую медленно наезжает машина. Аттик, несомненно взбудораженный, еще вероятнее – бесстрашный, в сущности безмозглый, верный несмотря ни на что, сменил позицию и забыл об осторожности. Он выскочил из-за груды лодок на набережной и помчался по плавучему причалу. Он бежал, пригнувшись, через плечо посылая пули в сторону Ноулса. Ноулс выпрямился в полный рост и отстреливался стоя, выкрикивая проклятия, словно они могли защитить его от пуль. Искры рикошета сверкали вокруг него, но ему было не до того. Его дробовик выбивал щепки из причала впереди и позади Аттика, звенели металлические скрепы. На красивом твидовом жилете начали распускаться цветы черной крови. Ноулс стрелял метко. Каждый выстрел попадал в цель: семь зарядов по девять дробин в каждом. Аттик, поравнявшись с трупом Тедди, медленно отвел прицел пистолета от Ноулса, хотя дробь продолжала рвать на нем жилет.

Тут у Ноулса кончились патроны. Во внезапно наступившей тишине я за шестьдесят или семьдесят ярдов, уже отделявших меня от причала, казалось, услышал металлический лязг бойка, ушедшего в пустой казенник. Конечно, это было невозможно. Дизель тарахтел в нескольких футах над моей головой. Но я видел, как оглядывался, растерявшись на миг, Ноулс. Потом его взгляд упал на коробку с патронами всего в двух ярдах от него.

Но Аттик теперь нацелился на Мисси, как пылающее яростью божество. Смертельно раненный, он должен был понимать, что его тело непоправимо искалечено. Ударная сила выстрелов развернула его к нам. Из углов рта у него текла кровь.

– Дэнни! – вскрикнула Мисси. – Дэнни!

Уже падая, Аттик поднял свой безжалостный пистолет и опустошил обойму, посылая пулю за пулей прямо в Мисси Джеймс, беспомощно болтавшую веслом в каких-нибудь сорока футах от него. Жизнь покинула обоих еще до того, как Аттик ударился лицом о доски причала.

Я мог только смотреть.

Добрая половина пуль попала в нее. При ударе пули с полыми наконечниками раскрываются шляпками грибов, оставляя пробоину, в которую пройдет бильярдный шар. Они ужасно, смертельно искалечили Мисси. И причинили столь же смертельные повреждения «Сиракузскому кодексу». Большая часть пуль, прежде чем попасть в Мисси, попадала в коробку, так что ее тело, на уход за которым тратились такие средства, было изуродовано не только горячими кусками свинца, но и дождем пластиковых осколков и, может быть, летящими частицами бумаги.

Досталось и маленькому ялику. Хватило бы и одной пробоины ниже ватерлинии, но их оказалось несколько. Мертвая, вцепившись в осколки своей мечты, Мисси Джеймс вместе с яликом и «Сиракузским кодексом» погрузилась в воду залива. На поверхности остались лишь осколки крушения, от которых расплывались по воде чернила и кровь: нестойкие волокна мечты, которая наконец доказала свою смертность.

XLIII

«Рамми нэйшн» задом пропятилась через периметр буйков и въехала прямо в верхушку мачты затонувшего «Полосатозадого окуня». Винт прокрутился в остатках такелажа и встал, намотав его на себя. Лязгнув трансмиссией и взвизгнув цилиндром, заглох маленький дизель.

Дэйв из глубины гаснущего сознания почувствовал неладное. Его губы слабо шевельнулись. Тело его было совсем неподвижно.

Так мы и болтались. Около шестидесяти ярдов воды отделяло нас от причала. Слышен был только шум волн. Ртутные лампы высоко над госпитальным судном неплохо освещали цель. Стояла такая тишина, что я подумал: работы в сухом доке приостановились. Может, у нас появились зрители? Может, они вызовут помощь? Или они решили, что мы здесь не стреляем, а снимаем фильм?

Перегнувшись с кормы, чтобы удостовериться в безнадежности положения, я услышал голоса. Обернувшись, увидел перед разбитыми лодками Ноулса. Слов я не разбирал, зато ясно расслышал два хлопка – как от детских хлопушек. Ноулс взревел и выстрелил от бедра. Тишина. Ноулс загнал в камеру новый патрон. Он опустил ствол. Он еще раз выстрелил. Потом он медленно опустился на колени.

Я бросил взгляд на восток, на башни верфи в двухстах ярдах от нас. Над одним из кранов, на двести футов над заливом, клубился в свете прожекторов пар. Механическая лебедка взвыла, замолчала и взвыла снова. На железную палубу опустился груз двутавровых балок. Секунду спустя я услышал удар. Как видно, в сухом доке продолжались работы. Неужели никто не обратил внимания на стрельбу?

Я выглянул поверх стены рубки, сквозь ветровое стекло.

Ноулс, спотыкаясь, брел по причалу, неуверенно ставя ноги на покачивающиеся от волн доски. Он наклонялся вперед, как бы преодолевая встречный ветер. Звякнули петли, когда он неуклюже, словно одеревенев, переступил с одной плавучей секции на другую. Заскрипели, натягиваясь на волне, чалки, скреплявшие всю конструкцию, и Ноулс едва удержался на ногах. Фал, проложенный вдоль алюминиевой мачты, загудел, как струна, и смолк.

Ноулс боком обошел тело Тедди и подобрался к Аттику, лежавшему поперек причала, одной ногой в воде. Дулом дробовика он потыкал Аттику в глаз, но труп, будучи трупом, ничуть не возражал.

Ноулс взглянул в сторону того, что осталось от Мисси. Продырявленный ялик погрузился и ушел из-под нее, оставив за собой жуткие останки. Волна уже начала разгонять клочки – большие и малые – Мисси Джеймс и «Сиракузского кодекса», вместе с пустой канистрой, пенопластовым холодильником, пивными бутылками и всплывшим подошвой вверх резиновым сапогом.

Ноулс, конечно, должен был ждать подвоха от нарастающего кругом безумия, но сам он, поглощенный совершением возмездия, не отвлекался на мелькающие рядом отблески богатства и славы. И справедливо было, что он выжил в этом смертоубийственном кошмаре. Он стоял, покачиваясь, опустив ствол ружья на сгиб локтя, как полупьяный охотник на уток, и плевать ему было на невозвратно пропавший в море «Кодекс». Часть листов еще лежали на поверхности воды, слабо мерцая в неверном свете. Другие чуть светились, зависнув в зыбком равновесии между поверхностным натяжением и недвусмысленным давлением глубины. А третьи, смирившись с неизбежностью, мотались на глубине футов, а то и ярдов, неумолимо уходя вниз. Со временем все они опустятся на дно, и никто уже не прочтет и не увидит их.

Ноулсу плевать было на «Сиракузским кодекс». И теперь, и прежде.

Он снова упал на колени. Видимо, перемена положения застала его врасплох. Приклад дробовика глухо стукнул о дерево, когда он оперся на него, чтобы удержаться.

Ноулс смотрел на груду лодок. Те корпуса, что были на виду, пострадав от всей этой пальбы, являли взгляду множество щербин и дыр. Если там осталось судно, способное удержаться на воде, оно было глубоко зарыто под другими. Ноулс был тяжело ранен. Взрывы хлопушек, услышанные мной, издал стрелковый пистолет Джона Пленти, который Аттик оставил в руках миссис Ренквист. Когда Ноулс встал над ней, она выпустила в него две пули. Обе попали ему в низ живота. Тогда он убил ее. Но не за это.

Ноулс упер приклад ружья в причал и взял прицел примерно на тридцать градусов выше. Он со смехом выпустил заряд в сторону «Рамми нэйшн». Мгновенье спустя дробинки осыпались на крышу рубки и в воду вокруг нас.

Я не ощущал себя под огнем. Мы отплыли далеко за пределы досягаемости выстрела даже из длинноствольного оружия. Ноулс это понимал. Я это понимал. Тем не менее я оттащил Дэйва под прикрытие рубки. Его рана всасывала воздух, но это означало, что он еще дышит.

– Они убили мою жену! – слабо выкрикнул Ноулс.

Ему пришлось нелегко, но он все же сделал еще один выстрел в нашу сторону.

Ничто, кроме прямого попадания в глаз, не могло повредить нам на таком расстоянии. Дробинки защелкали по ветровому стеклу, не разбивая его. Свинцовые шарики отскакивали от крыши, стучали по палубе на носу и по цинковому тазу на корме, поднимали фонтанчики, падая в воду.

– Они убили мою Рени! – Боль в его голосе эхом отдалась от разделявшей нас полоски воды.

Ноулс неловко перезаряжал ружье, отчаянно глядя на плававшее среди клочков «Кодекса» тело Мисси Джеймс. Быть может, потеряв жену, не говоря уже о собственном здоровье, он в отместку собирался расстрелять весь мир?

На мой взгляд, это было бы вполне справедливо.

Он поднял приклад к плечу, прицелился в «Рамми нэйшн», покачнулся и завалился на левый бок.

Чуть опередив его крик, включился громкоговоритель.

– Говорит оперативная команда департамента полиции Сан-Франциско, – спокойно сказал голос. – Бросьте оружие и заложите руки за голову.

Голос Бодича через усилитель звучал спокойно и равнодушно, как интерком над площадкой для распродажи подержанных машин, предлагающий продавцу пройти в четвертый ряд.

По лодочной гавани зашарили лучи фонариков.

– Бросьте оружие, Ноулс, – рявкнул электронный голос раздраженно, устало и непререкаемо. – Они все мертвы. Вы победили. Руки на затылок и повернитесь к свету.

Ноулс не реагировал. Я видел, как его рука мучительно нашаривает курок дробовика. И все-таки он сумел его поднять.

Раскатился над водой единичный выстрел. Крошечный гейзер щепок взлетел над причалом в каком-нибудь футе от плеча Ноулса.

– Это у вас за кормой, мистер, – сказал громкоговоритель.

Лодка разворачивалась. Странные звуки доносились с кормы, где такелаж мачты вцепился в руль и винт, пытаясь удержать его. Дэйв лежал на палубе между носом и передней стеной рубки, свернувшись в позе зародыша. Каждый выдох вздувался пузырями у него на губах, и на бороде темнели пятна пены. Я заорал через шлюпбалку:

– Ноулс! Они все мертвы. Кончайте! Бодич! Он ранен. Не стреляйте!

Ноулс не реагировал. Опустилось странная, гулкая тишина, и постепенно ночной воздух снова наполнился скрипом канатов, скрежетом петель, звоном фалов на мачтах и плеском воды у причала и у бортов.

Трое полицейских, прикрывая друг друга, перебегали, пригнувшись, пока не добрались до трех скорченных фигур, растянувшихся по длине причала. Одни склонился над первым трупом, второй – над вторым. Третий остановился рядом с Ноулсом. Он ногой отбросил его помповик, и ружье упало в воду. Полицейский склонился, чтобы нащупать пульс на горле раненого. Потом он осторожно поднял голову, глядя на «Рамми нэйшн», и я узнал сержанта Мэйсл. Она медленно отступала от Ноулса, держа его под прицелом своего служебного пистолета, и говорила что-то в микрофон на плече. В ответ слышалось неразборчивое кваканье.

Ноулс был мертв или умирал. Сержант Мэйсл все еще целилась в него, держа теперь пистолет обеими руками. Но смотрела она не на него. И не на меня.

Сержант Мэйсл не сводила глаз с медленно поднимавшихся и опускавшихся на волнах останков «Сиракузского кодекса».

ВИЗАНТИЙСКОЕ НАСЛЕДСТВО

XLIV

Бодич к тому времени, как добрался до меня, был зол, как Моби Дик.

Объяснять пришлось многое. Пропавший «БМВ» Рени – в том числе. Но с ним дело ограничивалось одними разговорами, поскольку официально никто его не находил. Брошенный в Китайском бассейне, он скоро лишился бамперов и дверей, капота и крыши, двигателя, трансмиссии, дифференциала…

Несмотря на отсутствие некоторых частей и перегоревшую электронику, он все-таки оставался новеньким, с иголочки «БМВ», так что и шасси кто-то быстро поснимал. Все это пропало безвозвратно.

Кларенс Инг нашел перстень Теодоса. Прямо в морге. Он был на безымянном пальце у Герли Ренквист.

Тем не менее Бодич вставил меня в рамочку и готовился повесить на стену. Существенных доказательств для обвинения меня в угоне машины не обнаружилось, и я сумел довольно убедительно доказать, что видел перстень всего однажды, у Томми Вонга. Однако Бодич считал, что вполне сможет приклеить мне обвинение в хранении краденого имущества – «Сиракузского кодекса». Я, разумеется, не упускал случая напомнить ему, что в свете двенадцати или четырнадцати убийств это обвинение выглядело относительно мелким. А потом снова сказал свое слово Кларенс Инг. Он обнаружил одну-единственную золотую бусинку в двух граммах собачьего дерьма, застрявшего в причудливом узоре на подошве дорогих спортивных туфель Тедди.

Эта бусинка как две капли воды походила на оставшиеся в потерянной Рени Ноулс серьге, которую нашли втоптанной в ковер в прихожей ее дома. Это вещественное доказательство практически закрыло дело о ее убийстве.

Бодич, не смутившись, стал наступать на меня еще круче и привлек Дэйва за сообщничество. Между прочим, именно читая ордер я выяснил, что Дэйва по-настоящему зовут Эбсалом Д. Петрол.

Дэйва не заботили ни Бодич, ни ордер. Он был рад уже тому, что остался жив. Он четыре месяца залечивал в больнице большое пулевое отверстие и весело страдал от разнообразных осложнений. Хирурги удалили ему большую часть легкого вместе с желчным пузырем и вынесли строгое предупреждение относительно дальнейшего злоупотребления сигаретами и алкоголем. Впрочем, те же доктора, копаясь у него во внутренностях, объявили его печень неизвестным науке чудом. Они заштопали его и регулярно демонстрировали специалистам как медицинскую диковинку.

Тем временем я закончил резать для Мишель Кантон раму из клена с кровью и обзавелся весьма нелишними наличными. Потом нашлась другая работа, и время потекло быстро.

Но Бодич так и застрял на мысли о «Кодексе». Я отказался говорить с ним на эту тему, и очень скоро к обвинениям против меня добавилось препятствование следствию. При том, что я дал ему нить в убийствах Джона Пленти и Томми Вонга, не говоря уже об Экстази и креоле, при том, что я обеспечил ему тему для выступления в новостях – два массовых убийства и четыре трупа, – Бодич просто вцепился в меня. Так что, закончив раму с ручной резьбой, я вынужден был потратить полученные деньги на адвоката. Парень, разместивший вывеску своей конторы напротив городской тюрьмы, взял деньги, посоветовал мне не беспокоиться и перестал отвечать на звонки.

Среди всех этих дел, затянувшихся на месяцы, меня осенила мысль пригласить сержанта Мэйсл на ужин. Сержант была слабым местом Бодича, Я думал попросить ее замолвить за меня словечко и вразумить его. Не говоря уже о том, что сержант Мэйсл – умная и красивая женщина и обсуждения этой темы хватило бы на два ужина. Если бы она согласилась.

Куда там! К тому времени вышел из печати ее перевод с комментариями – озаглавленный, вполне естественно, «Сиракузский кодекс». Дополненный красочными событиями в Сан-Франциско, ажиотаж, поднявшийся вокруг него, дал сержанту Мэйсл возможность взять в полиции продолжительный отпуск за свой счет. Она объехала со своей книгой США и Европу, и, само собой, ее история произвела сенсацию в Турции. К работе в полиции она уже не вернулась. Смитсоновская лаборатория привлекла ее к составлению каталога крупной выставки византийских древностей, среди которых алмазом сверкал перстень Теодоса, доверенный на хранение музею до выяснения сложного вопроса о праве собственности на него. Его историю Мэйсл тоже превратила в серию статей, а в конечном счете – в книгу. Выставка имела такой успех, что, может, и до сих пор разъезжает из страны в страну. Через год после того, как Дэйва выписали из больницы, я как-то вечером развернул «Экзаминер» и узнал, что наша сержант Мэйсл выиграла «грант для гениев» в двести пятьдесят тысяч долларов от повсеместно уважаемой филантропической организации. Статья была сляпана так поспешно, что в нее вставили фото ее выпуска в полицейской академии. Следующую ее фотографию я нашел в «Нэйшнл джиографик». Она сменила прическу и не носила форму. Она читала лекции о византийских мозаиках, сохранившихся в церквях Сан-Витале и Сан-Апполинаре в Равенне, изображавших, среди прочих, Юстиниана, Феодору и предположительно босса Прокопия – Велизария. Автор статьи подробно описывала, как прибыль от продажи книг и приз «за гениальность» позволили ей основать «Фонд изучения кабошонов» с головной организацией в Париже, за что она была «глубоко признательна». Теперь только ветераны в департаменте полиции Сан-Франциско называли ее сержантом. Впрочем, д-р Мэйсл очень давно не посещала Сан-Франциско.

Намного раньше, месяца через три после фантасмагории в лодочной гавани Майка, Кларенс Инг получил ответы на несколько лабораторных анализов. Он был далеко не дурак: заказал их по наитию и снова добился успеха. Анализы вне сомнения удостоверили, что «Сиракузский кодекс» был фальшивкой.

Три дня спустя, на совещании у прокурора, с Бодичем случился удар.

Он оказался в той же больнице, в которой лежал Дэйв. В другом крыле другого здания, но в том же заведении. Я зашел навестить его, но увидел совсем другого человека. Куда девался стареющий, но еще цепкий бульдог, которого я знал? За месяц он потерял тридцать фунтов и постарел на десять лет. Багровый румянец сменился пепельной бледностью. Пять аппаратов поддерживали в нем жизнь. Перемена так поразила меня, что я едва мог говорить. Миссис Бодич – доброжелательная, внимательная, обеспокоенная женщина, сама не слишком здоровая – все время, что я там был, просидела у постели Бодича. Она не позволила нам обсуждать связанные со службой темы, и тем более результаты анализов Кларенса Инга. Так что оставалось только обсудить болезнь легких, которой страдал Бодич, а о ней тоже никому говорить не хотелось, так что мой визит, начавшийся с неловкости, быстро стал бессмысленным. В конце концов, я почти не знал этого человека. Мое присутствие явно волновало его, что, в свою очередь, нервировало меня. Мне еще пришлось привыкать к его невнятной речи. В холле за дверью палаты миссис Бодич объяснила, что для выздоровления ее мужу лучше обо всем этом забыть, а потому лучше мне его больше не навещать. Я на нее не обиделся.

Без Бодича дело развалилось. Никого не интересовал фальшивый «Кодекс», так что меня сняли с крючка в деле о краденом имуществе. Эксперты заявили, что почерк там, где его можно разобрать, грубый. Главной уликой послужила подложная бумага ручной выделки. Удалось установить, что такую выпускал Фабиано – почтенный итальянский производитель, эксперты определили ее возраст лет в двадцать пять или того меньше. Поскольку эта бумага продавалась по всему миру, кроме возраста и марки ничего выяснить не удалось. С чернилами Кларенсу повезло еще меньше – соленая вода ничего не оставила для анализа. Не помогло делу и то, что исписанным оказался только верхний лист во всей пачке. Да и коробка была сделана не из лексана, а из обычного плексигласса, которым были забиты целые склады. Он тоже продавался по всему миру, так что на этом след оборвался. Впрочем, в качестве небольшого утешения, эта подробность объясняла, почему коробка не остановила или хотя бы не отклонила пули Аттика. Даже вакуумный клапан оказался подделкой. Когда аквалангисты выудили его со дна бухты, оказалось, что его стянули с обычного велосипедного насоса.

Все следы остывали. Ни одна улика не доказывала, был ли «Кодекс», за которым все гонялись от самого Ирака, подлинным. Конечно, если подлинного не существовало, то множество людей умерли зря. Газеты вволю попировали на этом деле.

«Не менее десяти убитых. Ради чего?» – цитировал мне однажды Дэйв заголовки воскресных газет.

Статью сопровождали цитаты из книги д-ра Мэйсл и фотография автора.

Дэйв в это время снова лег в больницу, поскольку тревожные симптомы не исчезали, и подбадривал себя, раздражая персонал отделения. Вот и сейчас, отложив в сторону «Кроникл», он извлек из-под подушки пинту рома.

– Кроме того, их, помнится, было четырнадцать? Если Бодич загнется, будем считать, пятнадцать.

– А если загнешься ты – шестнадцать.

Его смех перешел в долгий приступ жестокого кашля.

– Господи, – сказал он, когда снова смог говорить, – покурить бы.

Я отказался от предложенного рома.

– Его вчера выписали.

– Вернется на службу?

Я покачал головой.

– Он в инвалидном кресле. Год терапии, как сказала мне его жена, и, возможно, будет ходить с палочкой.

– Паршиво, – сочувственно сказал Дэйв.

Он второй раз приложился к бутылке, когда вошел медбрат.

– Черт вас побери, мистер Петрол, – упрекнул он. – Мы надеемся выставить вас на своих ногах в переднюю дверь, а не на носилках в заднюю. Немедленно отдавайте бутылку. – Он протянул руку. – Давайте, давайте.

Дэйв жизнерадостно повиновался, спросив, впрочем, самым рассудительным тоном:

– Как, по-вашему, мне поправляться без моего лекарства?

Медбрат перевернул бутылку над раковиной. Из нее вылилось несколько последних капель.

– Мы надеемся снять вас с лекарств.

Он бросил пустую тару в мусорную корзину.

– И тем более покончить с самолечением.

Он принялся взбивать Дэйву подушку, поправлять постель и снимать показания с прибора, очень похожего на пистолет, который он приставил к уху Дэйва.

– Всю душу переворачивает, – сказал Дэйв, покорно подчиняясь осмотру, – как услышишь, что человек вроде Бодича оказался в кресле на колесиках на пороге пенсии.

– Жена мне рассказывала, что у них имеется маленькое ранчо на юго-восточном склоне горы Лассен. Примыкает к Национальному парку. Несколько лошадей, сотня плодовых деревьев, гамак на веранде, спутниковое телевидение…

Дэйв поморщился. Я пожал плечами.

– Они это предвидели. Бодич давно вычислил, что отставку он может себе позволить только с какой-нибудь инвалидностью, чтобы увеличить пенсию и социальное пособие. Он не знал только, как это устроить, не получив пулю.

– Удар на миллион долларов, – заключил Дэйв. – И на службе.

– Стоит того до последней монеты, можно сказать. Ему не пришлось нарываться на пулю.

– Что с того, если он не сможет ходить? – риторически вопросил Дэйв.

Я сидел спиной к двери.

– Этот тип ушел?

Дэйв кивнул.

Я сунул ему новую пинту.

Мы на моторе вошли в гавань со вчерашним утренним приливом.

Прошел почти год, как мы в последний раз заходили в Пуэрто-Анджель. Они после урагана восстановили аэропорт, заодно модернизировав все службы, так что там появилось намного больше гринго, чем мы видели в прошлый раз. К тому же был сезон круизов, и гавань была забита битком. Но местный бакалейщик вспомнил Дэйва и позволил нам на несколько недель пришвартоваться у собственного причала.

Дэйв, конечно, твердит, мол, видел бы я, что тут было тридцать-сорок лет назад. То же самое он повторяет по всей Центральной и Южной Америке. Впрочем, и вправду, тридцать пять лет назад он запросто загрузил здесь сотню кип марихуаны зараз – в маленькой деревушке чуть севернее, прямо посреди черепашьей бухты, прямо посреди селения. Кипа весила пятьдесят килограммов, около восьмидесяти семи фунтов наркоты. Черепашья бухта – это живые морские черепахи, перевернутые на панцирях и умирающие на солнце. В этой части все осталось по-прежнему. Мексиканцы все еще варят суп и делают отличный лосьон для загара из морских черепах.

Дэйв, загрузив сто кип марихуаны, поплыл, никуда не заходя, прямо в Юно, где ребята, работавшие на трубопроводе, скупили у него все до последнего килограмма за наличные. На Аляске это было легально и бла-бла-бла. «Так где же теперь эти деньги, Дэйв?» – непременно спрашивал кто-нибудь из слушателей. И Дэйв от всей души хохотал вместе с ними.

Нынче в Пуэрто-Анджель можно получить тысячу галлонов сухой солярки. Можно купить и выпивку, причем не только пульку или текилу. Имеется и вся потребная для плавания провизия – свежая, консервированная или в заморозках. Есть у них и краска для рангоута, и гаечные ключи, и шланги, пояса, фильтры, крепеж, рыбоискатели – эти штучки, которые так нравятся Дэйву, все высшего качества. Есть тут и книжная лавка с большим отделом англоязычной литературы, хотя мы оба уже читаем по-испански немногим хуже, чем говорим. Можно найти и фабричные опреснители воды, и аккумуляторы, и французские газеты, – есть даже интернет-кафе, не говоря уже о баре с табуретками под навесом, где Дэйв может заказывать настоящий «Бомбей» с тоником и со льдом, замороженным из дистиллированной воды.

Консуэло сегодня сошла на берег с Дэйвом, оставив меня у верстака под тентом на корме. Я все еще с большим удовольствием занимаюсь резьбой по дереву, а выпивка в барах на набережной и покупки у mercado [22]22
  Базар (исп.).


[Закрыть]меня не особенно прельщают. Может, завтра я сойду на берег, чтобы заглянуть к знакомому гробовщику, с которым познакомился два или три рейса назад. У него фамильное предприятие, которое держится уже четыре поколения, и они в самом деле отлично работают по дереву.

Южная Мексика, Центральная и Южная Америка и даже море в изобилии снабжают меня древесиной. Маленькие выглаженные вручную дощечки, грубо обтесанные бревна, обломки старинной мебели и все, чего пожелает душа: древесина любого сорта, с какой мне вздумается работать. Я заготовил доски на несколько лет работы – снабдил ярлычками и высушил на палубе, насколько это возможно в морском воздухе. Они сложены под носовым и кормовым трапами и еще кое-где.

«Византийское наследство» – двухмачтовая балтийская шхуна, сто семь футов по ватерлинии, с большой надстройкой посередине и еще одной на корме.

Целиком построенная из северной ели, с небольшим добавлением тика и медных частей, она полна любопытных приспособлений, накопившихся за столетие непрерывных плаваний. Мы всего лишь пятые по счету владельцы, а в салоне на просоленных балках вырезаны даты до самого 1893 года, когда она сошла со стапелей в Обстерштааде в Дании.

Ее перестраивали дважды. Первый раз – в 1943-м, в Чили, а второй – два года назад, когда мы вступили во владение, на карибском побережье Никарагуа. Каждый раз, когда мы входим в пролив или в порт, ее фотографируют на память. Это гордый корабль. Отлично держится под парусами и с готовностью принял четырехтактный дизель Каммиса, который Дэйв отыскал в Кей-Уэст. Этот проклятый двигатель почти год простоял на баке, закутанный брезентом и заляпанный медузами, пока Дэйв собирал ящиками нужные для ремонта детали, после чего мы отбуксировали шхуну в Копанахуаль.