Текст книги "Тайна "Сиракузского кодекса""

Автор книги: Джим Нисбет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

XXVIII

Джон получил свой виски. Я высадил его у студии и поехал через город на север, пока не оказался на берегу. Оттуда я свернул к западу, мимо Форта Мэйсон и Газовой бухты, мимо конторы начальника порта и яхтклуба Сан-Франциско, мимо Крисси Филд к въезду на мыс Форт. Ворота, перекрывавшие дорогу вдоль волнолома, были заперты. Надпись гласила: «Стоянка закрыта от заката до восхода». Ну что ж, не могли же власти предвидеть неожиданных ночных прозрений.

Или для властей невыносима мысль, что граждане часок погуляют по берегу, созерцая звезды? Смотреть, впрочем, особенно не на что. Орион, Бетельгейзе, Телец, Полярная, Медведицы и Млечный Путь, иной раз комета, раз в год метеоритный дождь Персеид, черные дыры, которых увидеть нельзя, но хочется верить, что они там, и всегда хватает спутников, чтобы напомнить астроному-любителю о необходимости избавиться от акций телекоммуникационной связи, как только он вернется домой.

Все идет к тому, что все пути спрямляются, кроме тех, что остаются в твоем мозгу, и которые, как тебе непременно объяснят, ведут прямиком к социопатии. Или так, или остается всего один, Большой Окольный Путь, по которому ты можешь гнать всю жизнь, который не дает тебе жить, – и результат получается тот же самый. Алкогольные испарения в твоем мозгу? Дыши глубже. Спутники в глазах? Закрой их. Наслаждайся звуком туманной сирены в свежем соленом воздухе. Не это ли называют когнитивным диссонансом?

Перепрыгнув забор, я вдоль ограды из старых якорных цепей пошел по волнолому с железными кольцами, походившими от разъевшей их ржавчины на окаменевшее дерево.

Было заполночь. Если верить объявлению, четверть мили Морского проезда принадлежали только мне. Мигал маяк Алькатраса. Движение по мосту Золотые Ворота в далекой вышине почти прекратилось; вопреки гулу сирены, только тонкие щупальца тумана плавали на фоне ртутной охры огоньков наверху. В темноте под ними монотонно и неумолимо рвались сквозь Ворота тонна за тонной беспокойной, взбаламученной соленой воды: свинцовой, божественной, вспыхивающей бриллиантами.

Чтобы прорваться сквозь узкий проход, вся вода, двигавшаяся на просторе водяной оболочки планеты, вынуждена увеличить скорость. Но именно в теснине этого Золотого Автопровода воды Тихого океана встречаются с пресными потоками рек Сан-Хоакин и Сакраменто. Столкновение этих и других сил образует стремнину, в которой прибой часто становится громадным.

Так было и этой ночью. Прибой грохотал. Фосфоресценция волн, высота волн, брызги волн, гребни волн – все стало мощным.

Тяжелые гребни, взрываясь от удара о волнолом, выбрасывали на высоту человеческого роста соленые брызги, заливавшие обе полосы Морского проезда. В этом и крылась истинная причина закрытия дороги. Администрации стоянки нет никакого дела до ваших прозрений. Она отвечает за вращение бюрократических колесиков, а не задушевное здоровье – чего нет, того нет.

Я мало знаю вещей на этой земле, которые заставляют человека забыть о своих тревогах так быстро, как вид и шум Тихого океана. Но на этот раз лекарство не помогало.

Я многое услышал за последние две недели о Рени Ноулс. Хотя она даже после смерти продолжала вызывать все новые романтические всплески в душе Джона Пленти, но, кажется и он, вместе со всеми прочими, пытался поставить меня перед фактом, что Рени Ноулс была из тех, кому нельзя доверять, кого нельзя даже любить, что в ней огромное честолюбие питалось почти полным отсутствием таланта. Хотя даже человечность можно рассматривать как фишку в лотерее талантов, может ли хоть какая-то человечность прорастать исключительно из жадности?

Была эта моральная позиция наивностью? Или простым ухищрением? Я не знал наверняка. Если теоретически стоять в стороне, когда побеждает мерзость, представляется трудным, то на практике это может оказаться опасным. И ухищрения, достойные Бартлеби [17]17
  Герой рассказа Мелвилла «Писец Бартлеби» – олицетворение лени и бездеятельности.


[Закрыть], могут подвергнуться трудной проверке. Годы Вьетнама дают тому отличный пример. Я был не то чтобы совершенно безразличен к войне, по, безусловно, вел себя подобно Бартлеби по отношению к поддерживающим войну политикам и в результате неожиданно для себя и вправду оказался призван в армию. И не просто стал свидетелем разгрома, самого полного со времен первых месяцев Первой мировой, но и получил отличную возможность самому в нем погибнуть.

А теперь я запутался в синекдохе микроклимата мира Рени Ноулс, если мне позволено ввести подобную категорию прямо здесь, на берегу. Мир с мерзкой экологией, населенный почти исключительно людьми, с которыми мне не хотелось бы иметь ничего общего. Но становится все яснее, что если я не признаю, что оказался во что-то втянутым с той минуты, когда встретил эту женщину, то меня сомнет так же непреложно, как если б я вздумал пересекать автостраду, притворяясь, что на ней вовсе нет движения.

Камень скатился с темного обрыва за моей стеной и прокатился через дорогу.

Быть может, прогулка по пустынному, отгороженному забором берегу в час утра была не такой уж замечательной идеей. Я развернулся и внимательно всмотрелся в темноту, повернувшись спиной к прибою. Если зло подкрадется на водных лыжах, так тому и быть.

Но вокруг никого не было. Правда, за шумом прибоя я не услышал ничего, кроме шептавшихся на ветру кипарисов. Прислушавшись, я, кажется, понял из их сплетен, что мы с ними одни на этом берегу, потому что остальные жители Сан-Франциско слишком заняты охотой за «Сиракузским кодексом».

Не успел я сформулировать сию утешительную мысль, как ощутил движение в нескольких ярдах дальше по волнолому и боковым зрением поймал движущуюся тень.

Я упал на асфальт. Жесткий.

Тень медленно проплыла над-головой, взмыла вверх и снова опустилась на столб в тридцати ярдах от меня.

Цапля.

Добрая птица, говаривал мой отец.

Я встал и стряхнул с себя соленые крошки. Лучше оцарапаться об асфальт, чем подорваться на осколочной гранате, но про себя мне пришлось признать, что ситуация, какова бы она ни была, начинает действовать мне на нервы. Обычно я не подпрыгиваю при виде цапли.

Проверяя, не потерял ли свои ключи, я вспомнил о ее ключах.

На первый взгляд это представлялось слишком очевидным. Но основная директива была: все, что казалось естественным в ту ночь в галерее Ренквист, все – заслуживает подозрений.

Разговор о самоубийстве, опьянение, ласки, поцелуи, слишком краткие часы в кабине грузовичка – забудь о них. Хорошо. Во всяком случае, все это лишнее. Нужно быть проще, выйти на подлинно простую, но существенную деталь. От нее можно переходить к более сложным теориям. Неохотно, как любой пьяный, вынужденный смущенно признать, что он слишком пьян, чтобы вести машину, Рени отдала ключи Ренквисту.

Но что если Рени в самом деле не хотела отдавать Джеральду ключи от своей машины?

Что если тому были другие причины, кроме опьянения?

И, если подумать, так ли сильно она была пьяна? Может быть, и опьянение было обманом?

Предположим, речь шла о деле жизни и смерти – что надо было не просто удержать ее от пьяного вождения, но вообще не допускать к машине.

Что если Джеральд об этом знал? Неужели Рени и Джеральд убиты из-за этих ключей? Или несмотря на них?

В любом случае, ключи теперь у Бодича. А где машина?

События той ночи, когда погибла Рени, этот вопрос осветил по-новому. Одна мысль, что за передачей ключей стояло что-то, кроме обычной любезности, изменила мой взгляд на множество других мелочей. Например, я знал, что она подумывала заручиться помощью Джона Пленти, прежде чем спустить его с крючка – во всяком случае, как ему это виделось, – и прежде чем позволить себе напиться так – или притвориться настолько пьяной, – что стало невозможным принимать сколько-нибудь разумные решения… В этом свете стало казаться, что у Рени были более веские причины прийти на презентацию выставки, чем простое желание еще раз повидать пару «ню», предоставленных ее мужем и написанных бывшим любовником, которые обычно и так висели у нее в доме, и повидать бывшего любовника, с которым не виделась со времени разрыва.

Я сидел на мокрой якорной цепи и обдумывал все это.

В пятидесяти ярдах к западу большой вал взметнул обильный фонтан пены и откатился назад.

Цапля с криком сорвалась с опоры и скользнула обратно в ту сторону, откуда прилетела.

Я направился обратно к грузовику.

К двум часам ночи я проезжал стоянку позади галереи Ренквист. Среди параллельных рядов пустых участков остались три-четыре машины, разбросанные вокруг клумбы с геранью, разбитой посреди площадки. Как ни странно для демографии этого района, среди них не было ни одного «БМВ».

Ладно. Я просто проверил.

Джеральда нашли на Свечном мысу – в самой дальней точке, какую можно найти от Штайнер и Гринвич, не покидая города. Но там не было ни следа «БМВ» Рени. Ключи были в руках Бодича с утра убийства Рени.

Мог кто-то убить Джеральда за ключи, которых у него не было?

Или его убили за машину, которую он не мог найти?

Я повернул к югу по Штайнер к Юнион.

Если бы копы нашли «бумер», он бы теперь отдыхал в сборном гараже на углу Одиннадцатой и Мишшен. И за ним бы: присматривала немецкая овчарка. Кларенс Инг уже вычистил бы его от лобковых волосков и оторванных пуговиц рубашки. И Бодич, конечно, рассказал бы мне об этом.

Я свернул на восток по Юнион, проехал квартал и повернул на юг по Филлмор.

Полиция нашла мой телефонный номер в руке Рени и немедленно вышла на меня. На следующее утро они допрашивали Джеральда Ренквиста и, между прочим, спросили о ключах Рени. Джеральд их сразу же отдал. А почему бы и нет? Если на то пошло, что ему еще оставалось? Но вопрос не в том. Вопрос: что он уже успел сделать до того? Или, может быть, еще более важный вопрос – чего он не сделал?

Могло ли случиться, что он не сделал того, что должен был сделать, потому что ему не хватило времени? Если так, не потому ли это, что Рени опередила его?

Что если: (а) передача ключей была задумана как уловка? Что если (б) Джеральд так или иначе должен был получить ключи, потому что (в) он должен был что-то сделать с машиной, но (г) не смог найти машину, потому что (д) Рени солгала, говоря, где она оставлена, так что (е) Джеральд не смог выполнить задания, (ж) за что был убит, (з) как и Рени.

Значит, Джеральд вовсе не лгал, когда говорил Бодичу, что не знает, где машина. Однако ему потребовалась немалая выдержка, чтобы не показать, как он испуган.

Джеральд с самого начала намеревался получить ключи, независимо от того, устраивало ли это Рени. Впрочем, чем больше я размышлял, тем вероятнее казалось, что передача ключей, даже если Рени сопротивлялась этой идее, была запланирована заранее.

Может быть, Джеральд действовал от имени другой стороны?

Вот теперь ты начинаешь соображать, Дэнни.

Проехав перекресток с Филберт, на полпути к Гринвич я оказался у поворота на Пиксли, южную границу стоянки. Свернув, я проехал по ней мимо стоянки галереи до тупика в дальнем конце. Ничего.

Развернувшись на 180 градусов, я вернулся по Пиксли назад, повторив проверку. Улица уходила еще на два квартала за Филлмор, и я проехал по ней до конца. Опять ничего. Ничего – это не считая по меньшей мере восьми «БМВ», что, несомненно, более точно отражало демографию района; и ничего, учитывая, что я мог потратить сколько угодно времени, убеждаясь, что ни один из этих «бумеров» не тот, который мне нужен. Когда мыслями заправляет паранойя, они упираются во что-то и гудят, как старый радиоприемник. Ведомый ими, я совершил объезд района, оставляя галерею Ренквист в центре. Я проехал по Пиксли обратно к галерее, свернул направо по Штайнер, заехал на квартал дальше Юнион к Гринвич, свернул обратно по Филлмор к Филберт, проехал направо мимо Штайнер к Пирс и направился через Юнион к Грин, где свернул налево.

Я нисколько не привлекал внимания: всякий бы принял меня за несчастного недавнего обитателя района, обалдевшего от сидения за компьютером до поздней ночи и абсолютно неспособного найти место для парковки. Видимость – это все.

Сорок пять минут спустя я ехал по Лагуне в трех кварталах восточнее Филлмор и проезжал поворот к Гаррис-плейс.

На карте Гаррис выглядит как тупиковое продолжение Пиксли на восток. Пиксли закапчивается на западной стороне Вебстер-стрит и не пересекает Лагуну. В одном квартале на восток, на противоположной стороне Лагуны, имеется проезд на полквартала под названием Гаррис-плейс.

И здесь, на северной стороне, в трех припаркованных машинах от Лагуны, между въездами в два гаража, на совершенно законном месте для стоянки я увидел новенький, с иголочки «БМВ» с тонированными стеклами.

Точно посередине заднего бампера виднелась треугольная голубая наклейка с черными буквами.

«Когда я в тебя врежусь, взгляни на меня».

Может быть, его оставила здесь Рени. А может, и не она.

Может быть, его оставил здесь Джеральд. А может, и не он.

Джеральд и Рени мертвы.

Никто, кроме меня, не знал, где машина.

XXIX

Просто чтобы напомнить себе, что я не какой-нибудь бездомный, я запарковался параллельно проезду прямо перед «бумером», смазав по его переднему бамперу задним бампером пикапа. «БМВ» возопил о насилии.

У этого сорта автомобилей клаксоны не менее визгливые, чем v какого-нибудь «мерседеса». Они орут, словно им проводят операцию на позвоночнике электропилой без наркоза. Фары «бумера» мигали в такт завываниям, как будто татуировочная машинка в тюремной колонии выкалывала на его лакированной коже не тот грех. Совершенно излишняя чувствительность. Я всего-то хотел его взломать. Какой-нибудь вор мог бы и возмутиться.

Сколько бы не разорялся «БМВ», окрестные жители страдают некрозом слухового нерва. Не говоря уж о том, что любой из когорты бумерщиков, потревоженный таким образом, заткнет ухо подушкой и будет дожидаться, пока шум затихнет. Никто не станет вызывать полицию. Местный девиз: «Все ни за кого и никто за всех».

Не говоря уж о том, что мне было бы страшно неловко оказаться единственным в истории человеком, пойманном на взломе машины только потому, что сработала сигнализация.

Я завел свой грузовичок и задним ходом выбрался из тупика на угол Лагуны. Здесь я стал ждать и думать.

Через шестьдесят секунд «БМВ» прекратил истерику и вернулся в состояние торжественного покоя.

Неподалеку, на Ломбард-стрит, есть работающая всю ночь пышечная. Покупаешь коробку пышек и термос, а паршивый кофе тебе наливают в термос бесплатно. Вы по праву можете спросить, зачем кому-то понадобится травить себя чашкой поганого пойла в Сан-Франциско – в городе, молекулярное строение которого включает по кофейне «эспрессо» на каждые сорок ангстрем, где поят кофе таким крепким, что потребителя передергивает от каждой капли напитка – не говоря уже о том, чтобы дать волю тиграм бессонницы. Ответ прост: поскольку они могут себе позволить брать за чашку своего ракетного топлива по три, а то и по четыре доллара, им не приходится работать по ночам. Между тем как тот, кто продает пышки с шоколадной глазурью по дюжине за доллар, должен работать двадцать четыре часа в сутки. Это закон. Это движущая сила капитализма.

Через сорок пять минут я снова остановился перед студией Джона Пленти. Было уже пять утра, но рассветом еще и не пахло.

Две больших бутылки виски – солидная доза, так что я приготовился громко барабанить в дверь, чтобы привлечь внимание Джона. Но от первого же удара дверь широко распахнулась.

Она была не заперта. И даже не закрыта.

Только петли скрипнули.

Я решил, что Джон встряхнулся от меланхолии и собрался с силами, чтобы пригласить одну из многочисленных подружек вместе разгонять тоску и, оставив для нее открытую дверь, сам, чтобы протрезветь, устроил себе инъекцию камфары и ванну со льдом. Просто, правда?

Нет.

Здесь случилась хорошая драка. А после драки – тщательный обыск. Со значительными разрушениями. Трудно было определить, чего лишился Джон после обыска, зато чего он лишился в бою, было очевидно.

Он лежал там, где пал, наполовину сполз на пол со стула, на котором я видел его в последний раз. Кровь на костяшках пальцев влажно блестела в смутном свете. Вместе с клоком волос, зажатых у него в левом кулаке, она должна была обеспечить Кларенса Инга работой.

Джон Пленти был из тех парней, которые сами захотели драться во Вьетнаме. Подобно многим мальчишкам во все времена, он считал, что из него получится хороший вояка. Он записался добровольцем в морскую пехоту, потому что в ней служил его папаша. Потом он добровольно вызывался на рискованные задания и какое-то время специализировался в дальней разведке. Он устраивал взрывы, убивал людей, видел, как люди умирают. Политика Джона не касалась. Он считал своим долгом то, что называло долгом начальство. Он делал все, что мог, а мог он немало.

Где-то на втором сроке что-то изменилось. Можно сказать, известия стали просачиваться из Штатов, где антивоенные протесты попали в программы новостей. Ребята, возвращаясь из отпуска, стали обсуждать с приятелями, что хорошо бы вернуться куда угодно, лишь бы не домой. Выпивка и героин появились в местах, которые едва ли кто-нибудь счел бы подходящими – например, в стрелковых ячейках на периметре. Людям стало наплевать, что станется с ними и с теми, кто рядом.

Джон стал много времени тратить на зарисовки. Быстрые лаконичные наброски друзей, местных крестьян, сгоревших танков, разрушенных здании, но больше всего – людей. Детей и женщин, стариков, солдат и штатских. Он рисовал много портретов пленных. Услышав, что кто-то, кого он рисовал, убит, он перелистывал назад блокнот и ставил вторую дату рядом с первой, добавляя к ней крестик. Сначала крестики были очень простые, всего лишь две черточки. Ко времени окончания его срока они стали более сложными: мальтийские кресты, преувеличенно угловатые, какие он видел в детстве в комиксах на изображениях «Штука» и «Фоккервульфов»; кельтские кресты в круге, старательно заштрихованные так, словно они высечены на древних камнях.

Как-то раз Джон рисовал пехотинца, которого уговорил попозировать. Рисовать модель не в движении, а позирующей было для него еще внове. Паренек собирался послать портрет родным. Они сделали несколько попыток, но Джон никак не мог добиться, чего хотел. Паренек не прочь был сидеть в джунглях по часу в день, потому что, какого черта, он все равно был мертвецки пьян. В их части искусство Джона уже получило известность. Его рисунки украшали солдатскую столовую, и ему не приходилось платить там за пиво. Несколько зарисовок он опубликовал в «Старс энд страйпс»… [18]18
  «Звезды и полосы» – название военной газеты, данное по американскому флагу.


[Закрыть]

Они уже подобрали позу и получили набросок, который понравился обоим. Еще один сеанс, и работа закончена. В сущности, как рассказывал мне совершенно пьяный Джон, портретная часть была готова. Он старался теперь поточнее изобразить листву на заднем плане и так увлекся, что не услышал падения снаряда. А снаряд упал и испарил предмет его рисунка. Попросту стер мальчишку. Прямое попадание.

Джона взрывная волна только приподняла и опустила обратно в нескольких ярдах дальше, контуженного и временно оглохшего. Из ушей текла кровь, он потерял ориентацию, форма немного порвалась, обморок, а в общем он остался цел и невредим.

Ко времени, когда его эвакуировали в тыловой госпиталь, Джон пришел в сознание и рисовал. Кто-то положил блокнот с зарисовками вместе с остальным его имуществом. Однако он оставил в покое портрет и растительность на заднем плане и сосредоточился на кресте.

Когда его отмыли, очевидных повреждений не обнаружилось. Всем известно было, кто он такой, так что ему не пришлось поднимать большого шума, чтобы оставить при себе блокнот. Попав в число не нуждающихся в неотложной медицинской помощи, Джон бродил по госпиталю, расспрашивая, не знает ли кто, какое сегодня число. Почти все знали и говорили ему, но он никак не мог заставить себя написать дату рядом с крестом. Как только уголек касался бумаги, наступал мозговой блок. Он ничего не помнил. Придя в себя, он понимал только, что пора написать вторую дату на кресте того паренька. Так что он добавлял к кресту несколько штрихов и спрашивал очередного встречного, какое сегодня число, и все начиналось сначала.

Через пару недель он угомонился. Ему давали транквилизаторы и подержали какое-то время в психиатрическом отделении, но буйствовать он начал, только когда пришли ему сообщать, что пора возвращаться на передовую. Тогда он попытался убить посланца. Лейтенант-новичок послал другого новичка повторить сообщение. Остальные оказались умнее. Так что в Файетвилльской военной тюрьме Джон настолько хорошо научился красить, что смог перейти на портреты маслом, и там же он постиг слесарное ремесло, так что умел вскрыть любую машину – например, «БМВ».

Много мне теперь с того было проку.

Он получил не меньше, чем выдал, – больше, сказал бы я, учитывая, что убитым оказался он. На лице и черепе осталось множество ссадин. Рубашка превратилась в лохмотья, один ботинок пропал, левая нога была прострелена, но убила его пуля в грудь. Баллистическая экспертиза покажет, была ли это та же пуля, что пробила ладонь правой руки.

– Сколько же у нас уже набралось? Рени, Торговец Машинами, Джеральд Ренквист – это три. Джон Пленти стал четвертым.

А я даже не был уверен, за что.

А если добавить двух телевизионщиков? И неопознанного типа из Си-Клифа? Это уже семь.

А я все еще не знал, за что.

Я стоял, глядя на тело Джона, и думал: мне бы надо развернуться и пойти отыскать этого креольского сукина сына. Его и его подручного, любителя пострелять. Конечно, не было доказательств, что это они: просто никакие подонки, кроме них, в меня в последнее время не стреляли. Это и еще разгром, который устроили в студии. Пришлось потрудиться, чтобы так все перевернуть. Он был жестоко избит и неумело убит. Экстази и тот креол подходили на роль подозреваемых. Я вблизи рассмотрел их тупость и неуклюжесть.

Однако я не совсем доверял этому выводу. Те парни никак не годились в профессионалы. К тому же оставался вопрос об их заказчике. Тот, кто нанимал халтурщиков-костоломов, но не возражал против серьезных увечий. Эти были не более чем дешевыми головорезами и никуда не годились против некоторых из людей, с которыми их посылали управиться. Убийство – дело хлопотное. Оно привлекает внимание. Для таких деликатных дел профессионал нанимает умелых профессионалов. Кто же послал шутов на работу для диверсанта?

Такой же шут?

Всего двумя часами раньше – и Джон был бы со мной. Вместе мы с Джоном точно справились бы с креолом и Экстази, сколько бы пушек у тех не было: похоже на то, что Джон, даже пьяный, едва не отбился и сам.

Может, они дожидались, пока я уеду?

Стул, на котором он сидел, был перевернут, и стол рядом с ним тоже. Пол засыпали стреляные патроны. Блестела лужица пролитого виски. Они вломились к нему или попытались – хотя трудно сказать, потому что разгром захватил всю студню, что-то около тысячи пятисот квадратных метров. Похоже, они застали его почти вырубившимся, на стуле, спиной к входной двери – которую он, возможно, даже не потрудился запереть.

И все же инстинкт, который сохранял ему жизнь большую часть двух сроков службы, предупредил его и теперь, мертвецки пьяного, отделенного от джунглей тремя десятилетиями мирной жизни. Я несколько раз наступил на осколки бутылки из-под виски. Ее горлышко обнаружилось у ножки большого мольберта. Я подцепил ее ручкой кисти и поднял. Острые осколки в один-два дюйма длиной торчали, как струнки стекла. Их края потемнели от крови.

В безмолвии теней, отбрасываемых светом на чердачке, я представлял себе развитие событий. В страхе и ярости, вынужденный снова сражаться после долгих лет, когда приходилось сдерживать себя, и, если правда когда-нибудь станет известна, немало наслаждаясь схваткой, Джон Пленти, ведомый одним инстинктом, оказался серьезным противником, убивавшим направо и налево. Обычный враг не смог бы противостоять ему в одиночку. Гораздо вероятнее, что их было двое, а может, и трое или четверо. Он дремал в кресле, наверно с бутылкой в руке. Он метнул бутылку, еще вставая, разворачиваясь в броске, и она, набрав основательную скорость, ударилась – о голову? или о плечо? о пистолет? – и разбилась.

Но это был еще не конец. Джо, прежде чем упасть, нашел применение и отбитому горлышку. Его умелое обращение с бутылкой вынудило пришельцев защищаться. На ком-то этой ночью остался кружок диаметром два дюйма, оставленный бутылкой, вошедшей в плоть, как ключ в смертный замок. Вместе с кровью на осколках стекла виднелись клочья мяса. Того, кто останется жив после такой раны, определенно хранит судьба. Здесь было чем заняться хорошему судебному медэксперту вроде Кларенса Инга. Кларенс воспроизведет сцену с замечательной точностью. Кларенсу в последнее время хватает работы.

Крик, верно, был страшный. Джон, если расслышал его в адреналиновом бешенстве, должен был узнать в нем свой успех. И драка, должно быть, стала еще более жестокой.

Но убийство Джона не входило в их планы, и в этом смысле он победил в сражении. Может быть, они опять убили, не добившись желаемого. Без сомнения, быстрая реакция Джона поторопила его смерть. Можно было надеяться, что его инстинкты сильно отяготили положение креола. Быть может, сознание этого и вызвало улыбку, застывшую на лице Джона. Может быть, сдаваясь смерти, он сознавал, что по меньшей мере один из врагов тяжело ранен.

Большой мольберт, стоявший слева от места, где сидели мы с Джоном, остался стоять, хотя его развернуло на треножнике.

На полу рядом с ним я нашел обойму, полную патронов двадцать пятого калибра. Подняв перевернутый стул, нашел коробку из-под патронов, смятую и пустую. Гильзы, смятые тюбики с краской, одежда, страницы блокнота и разбитое стекло разлетелись по всему полу. Я и сам оставил в избытке следов. Найдутся и следы ног в крови, и волокна в виски, и отпечатки пальцев повсюду. Кларенс их отсортирует. Но ко времени, когда Бодич до меня доберется, будет уже все равно. К тому времени все кончится, так или иначе.

Под стулом, оставшимся на месте, на котором я сидел во время последнего визита, я нашел пистолет для стрельбы по мишеням. С пустой обоймой. Я заменил ее на полную и загнал патрон в ствол. Не пушка, конечно, но ведь пушки нужны тем, кто не умеет стрелять. Я заткнул пистолет за пояс. Назовите меня глупцом: мне сразу стало легче.

Потом я еще раз обошел студию.

Они перерыли все. На чердачке из бюро и гардероба выбросили всю одежду; матрас был вспорот, пружины вырваны с корнем. Вся коллекция компакт-дисков оказалась на полу; экран телевизора разбит. Они сорвали занавески душевой кабины и оторвали от стены мыльницу. Крышка туалетного бачка, разбитая, лежала на полу. Две-три картонные перегородки проломили ногами.

Внизу, в свете опустошенного холодильника я рассмотрел, что они дошли до того, чтобы вывернуть из-под раковины сифон. Коробку с чистящими и моющими средствами свалили на пол. От микроволновки оторвали заднюю панель. Две проволочные решетки для гриля лежали на полу перед открытой дверцей духовки. Баночки со специями и майонезом, пакетики из фольги, вскрытые и скомканные, валялись на столике для нарезки мяса. Все ящики остались открытыми: ложки, вилки и битая посуда усеивали пол. И здесь тоже пролилась кровь. Некто с двухдюймовым проколом в организме вложил в свой труд излишки гемоглобина.

В студии они перерыли папки, кисти, краски, вертящуюся подставку для слайдов и книги, которых здесь было порядочно. Обивка мебели вспорота, не забыли и запасную нишу на заду «эксплорера».

Сумей они захватить его живым, Джон, может, и сказал бы посетителям, где искать.

А может и нет.

Губы Джона растянулись, приоткрыв зубы.

«Нет, – словно бы насмехался рот, – они не получили того, за чем пришли. И кое-кого я достал, не дурно для расслабленного пожилого пьянчужки, а, Дэнни?

А?

А, Дэнни?..»