Текст книги "Кающаяся (ЛП)"

Автор книги: Дэн Абнетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Мы достигли длинной галереи, где из костяного мусора было собрано много жутких скульптурных экспонатов. Черепа, насаженные на змеевидные стволы из сплетенных позвонков, смотрели на нас как ламии из допотопного мрака. Черепа висели в корзинах с ребрами, как птицы в клетках. Скелетообразное чудовище с огромным количеством длиннющих ног притаилось, будто гигантский паук. На нем покоилась замысловатая корона из ключиц.

– Сегодня все по-другому, – сказал он, затем взглянул на меня. – Сегодня? Сегодня вечером? Я понятия не имею, который час. Уже наступила ночь?

– Здесь всегда ночь, – ответила я. – Почему ты говоришь, что что–то изменилось?

– Что–то их взбудоражило. Анатомов. Лайтберн говорил, что они держатся особняком и избегают игроков, когда те проходят. Но не сегодня. Они поднялись на эти уровни. Я видел мельком тени и слышал их. Думаю, они нас перехватывают.

– С чего бы это?

– Полагаю, что–то поднялось из самых глубин, – продолжил он, – и погнало их к свету. Так уже бывало раньше.

Я не придала этому значения. Разум бродяги играл с ним злые шутки.

– Почему ты так говоришь, Эйлинг?

– Я слышал шум. А ты нет? Время от времени раздается громкий стремительный звук, будто… ветер гудит в деревьях. Или волны гремят в море.

– Здесь нет моря, – заверила я его. – Или каких–нибудь деревьев.

– Но я слышал, – настаивал Эйлинг. – Шум моря. Скорее всего, город погружается в огромное подземное море, а приливы и отливы затопили глубины подземелья и загнали анатомов на верхние уровни.

В этот миг ветеран остановился. Мы оба это сделали. Еще один короткий звук, будто крыса зацепила кости в темноте.

– Ты знаешь, как отсюда выбраться? – спросил он очень тихим и напряженным голосом.

– Не могу дать утвердительный ответ, однако надеюсь на это.

Я следила за указателями. Эти странные заранее разложенные кости все еще казались указателями, хотя я уже начинала подозревать, что, как и в случае с Эйлингом, мой разум просто наводил порядок там, где его не было. Эта большеберцовая кость – была ли она помещена туда специально, чтобы указать путь, или же она просто лежала там, где упала?

Неужели я следовала шаблону, построенному моим разумом? Таких поручений я не давала.

Эйлинг внезапно схватил меня за рукав.

– Это что, свет?

Хтоническая чернота впереди действительно побледнела, и это не было обманом зрения. Яркое сияние, похожее на сценический свет, становилось все ярче по мере того, как мы быстро приближались к нему по гальке пястных костей. Наконец возник свет.

Он блеснул в глаза мягким белым сиянием с зеленым оттенком. Мы прошли под высокой аркой из позвонков вдоль длинной костяной колоннады, где каждая вертикальная бедренная кость оканчивалась навершием челюсти.

За ней обнаружилась лишь огромная комната, которая не была столь желанным выходом наружу. Мокрые стены поросли водорослями, которые испускали фотолюминесцентную дымку, наполнявшую помещение мягким, как снег, светом. Деревянные скамьи, взятые из какого–то храма и уже сгнившие от старости и плесени, были расставлены рядами вдоль всей пещеры. Они были заняты. Скелеты-прихожане, привинченные и прикрученные к скамьям, сидели лицом вперед, держа истлевшие псалтири на сгнивших коленях или костях пальцев. Сотни мертвецов восседали в безмолвной молитве.

Я видела, куда направлены их взгляды, для чего их всех прикрутили к скамьям.

Сердце дрогнуло. Наконец–то я нашла ангела, которого я так жаждала, дабы он даровал мне ясность мысли и уравновесил демонов, отравлявших жизнь.

Но ангел был давно мертв.

ГЛАВА 9

Об ангелах и анатомах

Ангел висел на кресте перед пародией анатомов на храм. Он был распят, железные гвозди торчали из рук, лодыжек и распростертых крыльев. Кости ангела покрылись водорослями, которые источали холодный свет, как и стены пещеры.

– Они двинулись умом, – пробормотал Эйлинг. – Это их величайшее осквернение.

Я кивнула. Анатомы наполнили все камеры оссуария мерзкими скульптурами, извращенными и причудливыми, обезображивающими естественные формы. Но конкретно эта казалась еще большим позором, потому что в каком–то смысле она была красивее остальных – великолепная крылатая фигура, прибитая гвоздями к деревянным балкам.

Так что да, я кивнула в знак согласия с бродягой, но также заметила детали, которые он не увидел.

Все скульптуры, что мы видели до сих пор, были собраны из человеческих костей вопреки анатомическому смыслу. Но я не могла сказать, как создавался этот ангел. Его кости соединены, что называется, в естественном порядке. Скульптура не была смесью различных частей, подогнанных друг к другу. Даже учитывая изуродованную и ненормальную природу многих костей, которые анатомы выбирали для своих экспонатов, я не могла понять, откуда они взяли кости для этой скульптуры.

Я подошла к распятию и посмотрела на него снизу вверх. Фигура была гигантской, более двух метров ростом. Откуда взялись кости такой величины? Казалось, они подходили друг к другу, как будто это была не скульптура, а целое сохранившееся тело. Массивная грудная клетка и тяжелая грудная кость напоминали некое подобие раковины. Крылья сделаны не из позаимствованных длинных человеческих костей. Они казались костями настоящих крыльев. Какая птица обладала крыльями с четырехметровым размахом, и где могли быть найдены её останки? Как их удалось прикрепить настолько правдоподобным образом?

Вблизи я увидела, что кости великана покрыты отслаивающейся шелухой, похожей на старый пергамент, жалкими остатками кожи и тканей. Это не являлось искусной конструкцией извращенных анатомов. Скелет был реальным и цельным – крылатый гигант когда–то по-настоящему жил.

– Они отвратительно высмеивают Светлейшего, – сказал Эйлинг, тоже знавший мифы. Бродяга не осмеливался произнести это имя вслух, но я понимала, о ком он говорит. Великий Ангел, святой из древней легенды, сражавшийся на стороне Бога-Императора в Последнем конфликте Терры и павший жертвой мстительного духа в последние часы.

Это действительно было святотатством, в точности, как это видел Эйлинг. Но он, в гневе, не обратил внимания на реалистичные детали. По-моему, это хуже богохульства, потому что я была уверена, что кости когда–то принадлежали реальному существу. Убитый и распятый ангел, доказательство божественности, наполняющей Единую Веру, выставлен напоказ, будто мрачный трофей.

Я почувствовала, как слезы начали наворачиваться на глаза.

– Это Астартес, – сказала я.

– Это не он, – замотал головой бродяга.

– Это он, Эйлинг. Посмотри–ка на его кости. Они намного крупнее человеческих.

– Астартес – это миф! – рявкнул ветеран.

– Мы здесь стоим в царстве мифов, – ответила я, затем добавив. – Кроме того, это не такие уж и мифы.

– Так и есть, это сказки, – повторился он, – и любой глупый ребенок может подтвердить, что у них нет крыльев.

– У примарха …

– Не называй мне его имя! – крикнул Эйлинг, поднимая руки, чтобы заткнуть уши. – И даже если у него действительно были крылья, да будет благословенно его могущество, у Астартес их нет.

Я снова шагнула вперед и опустилась на колени, копаясь в мусоре у основания креста. Старые книги были свалены в кучу, превратившись в пыль и мульчу вместе с другими жалкими подношениями.

– Я думал, мы нашли выход, – пробормотал Эйлинг у меня за спиной.

– Я тоже.

– Я принял свечение за дневной свет, но нет. Просто сияющая слизь в адской яме. Почему она светится?

– Это химический процесс, Эйлинг, – ответила я, продолжая рыться.

Вскоре я на что–то наткнулась – большой, сделанный из металла, твердый предмет под грудой истлевших книг.

– Обманутый дерьмом – в этом вся моя жизнь, – выругался Эйлинг.

Это был боевой шлем невероятного размера, слишком большой для человека. Его покрывала могильная плесень и грязь, блеск исчез, но когда–то шлем был красным.

– Нам надо идти дальше, девочка, – сказал Эйлинг позади, не обращая на меня внимания. – Я увидел свет, вселивший надежду, но то был обман. Мы должны двигаться дальше.

– Да, сейчас пойдем, – ответила я, соскребая грязь с купола шлема и снимая наросты плесени с прорезей для глаз. Мне были знакомы его узоры, я видела их в различных вариациях. Доспехи Астартес, без сомнения. На лбу черной краской выведена цифра «IX».

– Девять, – пробормотала я.

– Да, я девятый, – сказал Эйлинг. – Девять – это мой номер. Что из этого?

– И ты привел меня сюда, – размышляла я. – К свету.

– Что? – он раздражался все больше.

Мифы Королевы Мэб и её подземного мира играли со мной. Я искала свет, но он оказался ложным. Я сошла в подземный мир и не нашла выхода, зато наткнулась на ангела, о котором так молилась, но он уже мертв. Мифы сохраняются только в том случае, если имеют смысл. Это – знания зашифрованные в сказаниях, чтобы их можно было передавать из поколения в поколение. Меня окружали мифические символы, но все же я не могла извлечь из них смысл.

Я решила, что ничего подобного не существует и никогда не существовало. Я видела узоры, которые не были узорами, и оценивала символы, что не были символами, точно так же, как я заметила указатели из костей и последовала по ним. Всю свою жизнь я хотела осмыслить мир, и это желание стало таким отчаянным, что я начала выстраивать смыслы. Не было никаких мифов. Я – женщина, заблудившаяся в костнице, сбитая с толку темнотой. Мир не мог предложить мне никакого смысла, потому что у него его не было, а все знаки и знамения ни на что не указывали.

Послышался шлепок, будто пуля попала во что–то.

Я посмотрела на Эйлинга. Он повернулся ко мне с выражением недоумения на лице. В его шее зияла дыра, из которой ручьем хлестала кровь. Он был уже мертв.

Раздался второй шлепок. Эйлинг пошатнулся, когда что–то попало ему в висок, и от удара упал на спину. Ноги дернулись в конвульсиях, жизнь покинула его окончательно. На голове, в месте второго попадания, показался глубокий рубец.

Еще несколько снарядов ударило в землю вокруг, один взметнул осколки костей у моих ног. Я не слышала никаких выстрелов, но в меня стреляли. Хлесткий удар погасил лампу, разбив светящийся шар. Я бросила шест и нырнула в укрытие. Дальнейшие удары раскололи край скамьи, за которой я спряталась. Один снаряд врезался и отскочил от дерева, потеряв силу. Я увидела, что это человеческая костяшка. Рогатки, катапульты… кости использовались в качестве боеприпасов, чтобы стрелять в меня.

Я заметила первого анатома, когда он бросился в мою сторону вдоль скамьи. Он низко сгорбился, двигаясь торопливой походкой, хромой, истощенный и одетый в грязно-черные лохмотья. Его кожа была покрыта белой костяной пылью, напоминавшей пудру аристократа, а запавшие глаза были мутными и остекленевшими. Зашипев, анатом разинул рот, полный сломанных желтых зубов и гнилых десен. Он замахнулся самодельным топором, чтобы разрубить мне голову. Лезвие топора представляло собой заостренную человеческую лопатку, рукоятка – бедро.

Я растянулась на спине, уклоняясь от удара – топор пролетел в миллиметре от лица и вонзился в скамью. У меня не было времени, чтобы встать на ноги. Выгнувшись дугой с опорой на плечи, я захватила его руку между ног, резким движением сломав конечность. Когда он, визжа, отшатнулся назад, я вскочила на ноги и ударила его тыльной стороной ладони.

Второй анатом бросился на меня через скамьи, сбив головы нескольких скелетов-прихожан. Я уклонилась в сторону от его захвата, и тот рухнул на землю. Как только он встал, я успела вытащить старый нож-пеликан обремененного, вонзив его в грудь нападавшего. Анатом упал, увлекая за собой глубоко засевшее в теле оружие.

В меня летели смертоносные выстрелы. Под костяной аркой, через которую мы с Эйлингом вошли, я заметила полдюжины анатомов, раскручивающих пращи и выпускающих костяные шарики. Снаряды ударяли в скамьи, разлетаясь на осколки и сотрясая сидящие скелеты. Одна костяшка попала в череп, разнеся его на куски, будто старый горшок. Я опустилась как можно ниже, слыша, как костяшки глухо ударяются о скамью, сотрясая её. Если и был другой выход из зала с распятием, я о нём не знала и не осмеливалась поднять голову, чтобы осмотреться.

Наконец я вытащила свой счетверенный короткоствол – компактное оружие с прорезиненной рукояткой и коротким квадратным рылом из вороненой стали, с четырьмя стволами, расположенными, как точки на игральной кости. Нажатие на спусковой крючок производило каждый выстрел по часовой стрелке сверху справа, но если крючок удержать, то все четыре будут произведены так быстро, что выстрелят почти одновременно. Я потянулась к поясу за запасными патронами, чтобы мгновенно перезарядиться, когда прозвучит первый залп.

Что–то с огромной силой ударило в затылок. Я на мгновение потеряла сознание и очнулась на земле, уткнувшись щекой в порошкообразную пыль. Я чувствовала запах крови в носу, а затылок пульсировал жгучей, иррадиирующей болью. Ко мне вернулось зрение, и я увидела на земле, прямо перед носом, костяшку человеческого пальца, влажную от крови с одной стороны.

Снаряд, выпущенный из рогатки, достиг цели.

Я попыталась встать. Тело было вялым. Выстрел совершенно лишил меня разума. Я слышала, как анатомы кричали и приближались, и понимала, что умру, если не буду быстро шевелиться.

Я все еще была оглушена.

Раздался сильный, отдающийся эхом взрыв, который, кажется, поднял клубы пыли с земли перед моими глазами.

Чья–то рука схватила меня за плечо.

– Ты можешь встать? Ты смертельно ранена? – спросил мужчина, прежде чем выстрелить еще раз. – Ты можешь идти, женщина? – он настойчиво тряс меня.

Я узнала голос. Это Реннер Лайтберн. Я проделала весь этот путь, чтобы спасти его, но он снова спас меня.

ГЛАВА 10

О путях наружу

У Лайтберна больше не было пистолета «Тысячник», его гордости. Он стрелял из длинноствольной автоматической модели «Галет-П», знававшей лучшие времена.

– Ты можешь встать? – снова крикнул он, заставляя анатомов нырять и укрываться от частых выстрелов.

Я смогла, хотя еле держалась на ногах.

– Это уже второй раз, – сказала я.

– Второй раз что?

– Ты спас меня.

– Что?

Конечно, он не знал. В тот момент я забыла, что он не помнил. Один из агентов Рейвенора, Пейшенс Кыс, повредила телекинетическим копьем его кратковременную память, так что он ничего не помнил.

Патроны закончились. Он пригнулся, чтобы перезарядиться.

– Там сзади есть проход, – указал Реннер кивком головы. – Когда я снова заставлю их пригнуться, беги.

Я достала короткоствол:

– Давай побежим сейчас.

Превозмогая головокружение, я вскочила и разрядила все четыре заряда. Отдача отбросила руку. Выстрелы снесли конец скамьи и разбили часть позвонковой арки.

Мы побежали со всех ног. Он подхватил меня под руку, чтобы я не упала. Несколько костяных снарядов полетели нам вслед. Проход находился там, где он и сказал. Мы мчались по темному коридору, задевая и пиная ногами валявшиеся на пути кости.

– У нас нет света! – воскликнула я, спотыкаясь.

– Держись меня, – настаивал он.

Мы забежали в очередной склеп. Здесь тоже росли водоросли, испускающие свет, хотя и в гораздо меньшем количестве, чем в жутком зале, из которого мы ушли.

– Сюда, – сказал он и потащил меня под укрытие сырой дренажной трубы. Мы ждали звуков погони. Реннер тихо перезарядил пистолет. Его борода отросла, а волосы стали длиннее, чем раньше. Он похудел, но остался тем человеком, которого я помнила. На коже проступала татуированная литания его Проклятой ноши.

Я переломила короткоствол, и пружинный зажим автоматически извлек теплые гильзы. На их место встали четыре новых патрона, затвор защелкнулся.

– Неплохая игрушка, – оценил Лайтберн.

– Да, так и есть, – согласилась я и скользнула взглядом вокруг, чтобы отследить малейшее движение.

– Я бы спросил, как он оказался твоим, но еще большая загадка – что ты здесь делаешь. Ты зашла в костницу по ошибке?

– Нет, – ответила я.

– Ты не бродяга, одежда у тебя хорошая. Я не могу придумать никакой причины, по которой такая женщина, как ты, могла бы оказаться здесь.

– Ты не знаешь, какая я женщина.

– Верно. Но я выгляжу как никчемный Проклятый, потому что я именно такой и есть, в то время как ты …

– Я искала тебя.

Он покосился на меня, сбитый с толку.

– Я тебя знаю? – спросил он.

– Знаешь? – повторила я.

– Вовсе нет. Я думаю, ты потеряла сознание и приняла меня за кого–то другого, мамзель. Я всего лишь Проклятый.

– Ты номер три, и твое имя Реннер Лайтберн.

Он был встревожен этим откровением, но я не могла его винить.

– Ты забыл всё, что знал обо мне, – продолжила я. – У тебя отняли память. Но ты знал меня когда–то, несколько месяцев назад. И ты помог мне, согласно твоему бремени.

Казалось, Реннер был полон сомнений и тревоги, но я почувствовала, что задела что–то у него внутри.

Несколько месяцев назад, – сказал он тихо, но с некоторой суровой злостью, – я проснулся на улице возле Угольных врат. Я не мог вспомнить, ни как я туда попал, ни что–либо другое из часов или дней, предшествовавших этому пробуждению. Я подумал, не напился ли я до беспамятства, но я никогда не был пьяницей. По крайней мере, я предполагаю, что никогда не был пьяницей. Тогда я решил, что на меня напали или у меня случился приступ какой–то болезни. Но у такого человека, как я, нет денег, чтобы обратиться за помощью к дорогому лекарю.

– Что же ты сделал?

– Я продолжил то, что, как я предполагал, было моей жизнью, – сказал он и выдержал паузу. – Так мы знали друг друга?

– Да. Когда мы виделись в последний раз, у тебя был «Тысячник».

– Это я помню. Он был со мной какое–то время. Я понятия не имею, где и когда его потерял.

– Той же ночью, что свою память.

Он так долго смотрел на меня в голубом сумраке, что мне стало не по себе.

– Мне не знакомо твое лицо, – проговорил он наконец. – Это что, уловка? Ты меня обманываешь?

– Ничуть, – сказала я.

– Пистолет. Ты упомянула о пистолете. Это прозвучало убедительно. Немногие, если вообще кто–нибудь, знал о нем. Я не из тех, на кого обращают внимание. Я не из тех, у кого много знакомых.

– Я упомянула пистолет именно по этой причине.

Он пожал плечами и снова выглянул из дренажной трубы, но там не было никаких признаков дикарей.

– Почему ты пришла за мной? – спросил Лайтберн.

– Я искала тебя какое–то время, – ответила я. – Сегодня, наконец, у меня появилась зацепка. Поступила информация, что ты здесь, поэтому я пришла, и когда обнаружила, что ты участвовал в этом глупом кровавом спорте, то последовала за тобой в оссуарий.

– Ну, это было чертовски глупо само по себе.

– Согласна.

– Для чего… – начал он.

– Что? – перебила я.

– Что ж, теперь, когда ты наконец нашла меня, мамзель. Хоть и с некоторыми трудностями. Для чего, собственно, ты меня искала?

Я почувствовала себя глупо.

– Мне казалось, что нужно… Поблагодарить тебя.

– Поблагодарить меня?

– Да, за услугу.

– Я совершил великие дела? – поинтересовался он.

– Ты был храбр, когда у тебя не было на то причин, так что да.

Он поджал губы и задумчиво кивнул.

– Ну, мамзель, считай, ты меня поблагодарила. А я благодарю тебя за твою благодарность. Что дальше?

– Ну, на самом деле, это всё, – пробормотала я.

Он тихо рассмеялся.

– Слишком много риска и усилий ради двух слов, – заметил он. – Я думаю, что это еще не всё.

– Еще не всё, сэр?

– Мы были любовниками?

– Нет.

– А ведь только влюбленные совершают такие опрометчивые поступки.

– Мы были друзьями, Реннер.

– Я даже не знаю твоего имени, – поинтересовался он.

И я назвала ему своё имя – Бета.

Мы подождали некоторое время, пока не убедились, что анатомов поблизости нет, затем снова отправились в путь, удаляясь от зала c распятием. У меня сильно болела голова. Шишка на затылке была размером с птичье яйцо, кровь запачкала волосы.

Лайтберн прокладывал маршрут по указателям из костей. Их расположение все же не было плодом моего воображения.

– Почему ты играешь в эту игру? – поинтересовалась я.

– У меня хорошо получается. Я так зарабатываю деньги. Выигрыш победителя приличный. Это лучше, чем сидеть за миской похлебки. В первый раз было достаточно просто. Да, темнота пугала, но когда другие игроки бросились сломя голову, я отследил путь и оставил метки, которые смог бы найти, если бы понадобилось. Во второй раз все было гораздо проще. Я шел по своим собственным следам. В третий раз – еще проще. Правда, есть опасности, такие как провалы, да и другие участники игры могут действовать грубо, пытаясь устранить конкурентов.

– А в этот раз?

– Я захватил с собой пистолет на всякий случай. Они дают тебе оружие, но позволяют взять свое, если оно у тебя есть. И я рад, что сделал это.

– Зачем?

– В этот раз все изменилось, – сказал он. – Пришли хранители костей. Я думаю, это из–за бури. Наверное, дождь затопил их уровни.

– То же самое говорил Эйлинг, – заметила я.

– Эйлинг?

– Номер девять.

– А, – кивнул он. – Ну, нас предупреждали, что хранители костей могут доставить неприятностей, но я их вижу впервые.

– Они кровожадны.

– Да, так и есть, – согласился он.

– Эйлинг предположил, что их что–то потревожило и вытеснило из самых глубин Подземелья.

– Это всё дождь.

– Нет, нечто другое. Он не уточнял.

– Темнота играет злые шутки, – заметил Лайтберн. – Всего через пару минут мутится разум. Это был первый забег Эйлинга.

– И последний.

– Действительно. Он просто двинулся умом, вот и все.

Мы шли дальше. Некоторые камеры освещала люминесцентная растительность, но в других проходах была абсолютная темнота, и нам приходилось пробираться на ощупь по холодному, влажному камню.

– Та статуя, – вдруг сказала я.

– Что за статуя?

– Крылатый человек на кресте …

– А, эта? – Лайтберн фыркнул. – Хранители костей строят тут всякие штуки. Ты должна была видеть ужасных тварей, сложенных из костей беспомощных мертвецов. Думаю, хранители – особая разновидность сумасшедших.

Я не рассказала ему о своих мыслях, ведь только что завоевала некоторое ограниченное доверие. Я решила не говорить, что, по моему мнению, крылатый человек был настоящим.

– Ты слышал шум моря? – вместо этого спросила я.

– Да.

– Правда?

– Да. Это просто еще одна уловка тьмы. Какой–то звук, порожденный потоками воздуха или, возможно, воды. Он накладывается на собственное эхо и усиливается. Да, я слышал. Это не море, но, признаюсь, звучит похоже.

– Неужели это не море?

– Мы далеко от побережья, Бета Биквин, – ответил он, – да и под Королевой Мэб нет моря.

Я поинтересовалась, как далеко нужно идти.

Он рассказал мне еще кое–что. Наше пребывание в темноте было дольше, чем любой из его предыдущих спусков.

– Лаймхолл на севере, и наш путь отмечен, – сказал он. – Интересно, вернусь ли я первым? Если повезет, меня будет ждать приличный выигрыш.

– Вероятно, ты уже потерял лидерство.

– Возможно.

– Потому что ты остановился помочь мне.

– Я услышал шум. У тебя были неприятности.

– Но ты даже не знал, кто я.

Он посмотрел на меня.

– У тебя были неприятности. Бремя требует, чтобы я помогал другим и нес их бремя, как свое собственное. Моя ноша для меня важнее мешка с монетами.

– И все же…

– Я поступаю так, как должна поступать кающаяся душа перед ликом Бога-Императора. И видишь, как Он меня вознаграждает? Он посылает мне друга, о существовании которого я и не подозревал, ту, кто добровольно бросит вызов тьме, чтобы сказать спасибо. И она, несмотря на свою скромную и кроткую внешность рубрикатора или секретаря управляющего, может врукопашную сразить двух хранителей костей, к тому же носит оружие прекрасной работы.

Лайтберн улыбнулся.

Мне интересно знать, кто она, моя вновь обретенная подруга, – сказал он, – и чем она занимается.

– Я расскажу тебе, но не сейчас.

Я взяла Реннера за рукав и потащила в тень каменного пирса. Вода капала нам на голову и стекала по воротнику. Я вздрогнула, когда холод коснулся раны на голове.

– Что такое? – прошептал он.

Я указала. Впереди, вдоль холодной разрушенной галереи, показались анатомы, целая толпа полностью преградила нам путь на поверхность.

Мы сошлись на том, что их было слишком много, и поэтому не стоило кидаться и биться с ними. Анатомы собирались в группы, они кричали и издавали вопли. Охраняемый выход был закрыт для нас, и я решила, что пройдет совсем немного времени, прежде чем дикари начнут двигаться обратно в нашем направлении. Я подумывала разогнать анатомов своим нулевым состоянием, но побоялась, что их общий боевой настрой может защитить их от психического воздействия, и что Лайтберн, даже предупрежденный, может внезапно захотеть покинуть мою компанию.

Реннер, несмотря на всю свою лихую храбрость, с неодобрением наблюдал за сбором хранителей костей. Я сказала ему, что у нас нет другого выбора, кроме как найти обходной путь, что он сразу же отмёл.

– Нет никакого обхода, – заявил Лайтберн. – Нет такого пути, который был бы отмечен или который бы я знал. Мы можем по-настоящему заблудиться.

– Либо так, либо возвращаться тем же путем, которым мы пришли. Возвращение по нашим следам может занять несколько часов и чревато опасностями.

Тогда с большой неохотой и опасением он последовал за мной. Я нашла боковой проход через самую узкую из каменных трещин, так что пришлось повернуться боком и поворочаться, прежде чем протиснуться внутрь. Тесное пространство давило и заставляло делать неглубокие вдохи, что еще больше усиливало клаустрофобию. Расщелина казалась бесконечной. По мере продвижения, я боялась, что она будет продолжать сужаться, пока мы вовсе не застрянем. Я старалась не зацикливаться на этой мысли.

Узкий ход привел нас, наконец, к низкой галерее из старого тяжелого камня. Поток солоноватой воды тек по желобу на земле, и повсюду росли ужасные массивные грибы, с вазоподобными мясистыми утолщениями на толстых ножках, их тяжелые шляпки, казалось, покрывала человеческая(?) кожа. В воздухе стоял смрад, но просторная галерея была таким желанным облегчением после длительного перехода через тесную щель, что мы были рады и этому. Лайтберн расправил плечи и потянулся.

– Куда теперь? – спросил он.

Я указала. Я была уверена, что узкая расщелина не изогнулась, и галерея, в которую мы попали, шла параллельно нашему первоначальному маршруту. Мы шлепали по водам темного ручья, грибковая поросль облепляла узкие ступени по обе стороны, и ни один из нас не хотел прикасаться к уродливой колонии. Некоторые шляпки и ножки были такими огромными, что напоминали табуретку, на которой сидел старый ветеран.

– Мне кажется, они вполне могут питаться этим, – заметил Лайтберн.

– Кто?

– Хранители костей. Они ведь должны что–нибудь есть.

Это была отвратительная мысль: мясистые колпаки и вазоподобные ножки выглядели мерзко и источали вонь падали, но мне казалось, что Реннер прав. Кроме того, это вполне объясняло умственное помешательство анклава анатомов. Любой врач или физиотерапевт предостерегает от употребления микологических веществ, так как мякоть грибов скрывает огромное разнообразие смертельных токсинов и психотропных веществ. Анатомы, лишенные других съестных припасов, возможно, узнали, – путем ужасных проб и ошибок – какие формы были смертельными, а какие съедобными.

То, чем они питались, вызывало галлюцинации, конвульсии и фантомные видения. Скорее всего им пришлось ритуализировать такую практику, что, как я читала, происходило в некоторых других культурах. Анатомы жили в постоянном галлюциногенном состоянии, которое явилось причиной их жутких скульптурных творений. Мне было интересно, какими они видят нас. Возможно, ночными монстрами, что объясняет их смертоносные атаки.

Галерея тянулась бесконечно, словно подземный канал. Слабый свет исходил от странных светящихся наростов и от текущей воды, которая, фосфоресцируя, мерцала серебром у наших лодыжек. Несомненно, колонии грибов выделяли свой сок и споры в ручей, вызывая этот эффект. Мы с Лайтберном промокли до колен, и я беспокоилась, что безумие пещерной растительности может передаться нам, впитавшись через кожу.

– Мы идем уже слишком долго, – пожаловался Лайтберн через несколько минут. – Эта галерея прошла далеко за поворотом на север к Лаймхоллу.

Я оценила его точность, но я все ещё не видела ни поворота, ни выхода, которым мы могли бы воспользоваться. Затем я почувствовала холодный ветерок на лице.

Еще через сорок шагов галерея перешла в темное открытое пространство. Земля провалилась, и ручей струился по неровным черным плитам вниз в темноту. Я видела, как вода вспыхивала и светилась, низвергаясь каскадом, как струна холодного огня. В самой полости не было видно ничего, кроме темноты, но по обилию холодного воздуха мы ощущали, что пещера огромна.

– Куда теперь? – спросил Реннер, когда мы остановились на краю обрыва.

Я мало что могла разглядеть. Лайтберн полез в карман, вытащил маленький светящийся шар и зажег его.

– У тебя есть свет? – укоризненно спросила я.

– Только дурак будет спускаться в Подземелье без света.

– Тогда почему ты не достал его раньше?

– Потому что у него небольшой заряд, и я не хочу, чтобы он быстро иссяк. Одно дело – мрак. Я же приберёг шар для настоящей тьмы.

Он поднял светящийся шар вверх. Свет оказался действительно ничтожно тусклым для такой пещеры.

– Это настоящая тьма, – подытожил он.

Мы все еще не могли адекватно оценить масштаб, так как светло-коричневый ореол шара освещал лишь скромный конус вокруг нас. Но этого было достаточно, чтобы увидеть, что слева в скале, у входа в галерею вырублены грубые ступени. Они вели вниз.

Я пошла первой, Реннер последовал за мной, держа шар над нами, чтобы мы оба могли видеть. Ступеньки были либо старыми, либо небрежно вырубленными и узкими – по ним не могли пройти два человека не только плечом к плечу, но и боком, грудь к груди. Лестница была высечена в стене пещеры так, что слева от нас блестела мокрая отвесная скала, а справа чернел открытый провал в бездну. Не было ни перил, ни поручней.

С большим беспокойством мы медленно спускались вниз по скользким разбитым ступеням. Мы прижались плечом к скале, цепляясь левой рукой за подобие опоры, и шли по узкой тропинке, шаг за шагом, левая нога вниз, правую ногу приставить, левая вниз, правую приставить, аккуратно и размеренно, распределяя свой вес к левому боку, левой ноге и стене. Это были мучительные минуты сосредоточенности и беспокойства, совсем как в той узкой расщелине, через которую мы прошли. Здесь сокрушающая клаустрофобия узкого хода сменилась болезненным страхом падения, соскальзывания и погружения в неизмеримую бездну.

Сначала я считала шаги себе под нос, но сдалась после семидесяти: потребовалась вся моя воля, чтобы сосредоточиться на движении.

– Там, – прошептал Лайтберн мне на ухо с дрожью страха в голосе. – посмотри туда.

Под нами ступени заканчивались на черной платформе, своего рода полу. Мы добрались до него и постояли немного, позволяя сердцебиению успокоиться.