Текст книги "Кающаяся (ЛП)"

Автор книги: Дэн Абнетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Перевод: Rи, Сергей Красник, Elijah

Главный редактор: Сумеречный Суп

Редактор: grodneng

Вёрстка и оформление: Urbasian

Всех отыскал, воедино созвал и единою черною волей сковал: Lucius_Eternal

Спасибо людям, без которых перевод не был бы возможен:

Pticeioj

Andy Chaves

MrFaktorX

Mukhit Abakirov

Condrad Kurz

Александр Демидов

Luckust

Ayso

Alexander Lapin

Oleksandr

Maximych

лепеха

Sergey

Тюлень

.

Копатыч

Ìmpî

Valentin Park

pÌmpî

Lee_Constance

AdAlbert_Eduardson

Aдлер

АндрейЕ

L_V_Y

EMPΞR0R

Archawka

bobaskate

Wavilon46

Орнелла

Falk Kibre

:|

Жорикус Гор

PandochkaizAda

PompeusMagnus

Vizzion

Jaroslavtan

Вячеслав

Oleksandr

Lol1doll

susana galina

ЗЕРКС

Баюн

R. J. MacReady

Thumper

korpanika

Corias

l7al7upocbl4

Ka Po

Максим Дубровский

Dmitriy Isaev

Kelln

Mykola Tyshkevych

Хамзат Ильдари

Омаров Игорь

Vindicare

Anton Gre4a

Ind_asket

KonstantinX

Aidooo

Александр Шуст

d.kvyatkovsky

malinkinsa

khomkolov

vnkvlnk

Graukin

Vlad_11

VologinMV

Вадим

Perturabo

canaury

Narmiel

AB_I3

ЛИ

Vladislav Stakheev

Judah Vorotylo

Z

freeoris

ABL280991

Nurgli

Калигула

Андрей Фильшин

Микаил

Akabeni

Vladislav Gornostaev

Apostol

JD

mizantrop

Scarrr

Pobedonos

༒Frater Ferrum༒

glezv

nebesno4ert

магазин напольных покрытий

Себастьян Перейро торговец чёрным деревом

tingelin

zkiroel

Игорь

Костя xpert

Asaenko88

Большой Мальчик

kurasov_alexey

Котислав Барсикович

Vadym Oslaiev

Ruh

sithius82

Никитька

tenhakassatsu

Rulka

SSV

Меня не надо записывать

Костя

Chama

Джама

Alex Inquisitor

Infinity_Wait

Carcharodon_astra

Nikolay Kulikov

Лекс Примархов

Вот уже более ста веков Император неподвижно восседает на Золотом Троне Земли. Он – Повелитель Человечества. Благодаря мощи его несметных армий миллион миров противостоит тьме.

Однако сам он – гниющий полутруп, разлагающийся властелин Империума. Жизнь в нем продлевают чудеса из Темной эры технологий, и каждый день ему в жертву приносят по тысяче душ.

Быть человеком в такие времена – значит быть одним из бесчисленных миллиардов. Жить при самом жестоком и кровавом режиме, какой только можно вообразить, посреди вечных битв и кровопролития. Слышать, как крики боли и стенания заглушаются алчным смехом темных божеств.

Это беспросветная и ужасная эпоха, где вы найдете мало утешения или надежды. Забудьте о силе технологий и науке. Забудьте о предсказанном прогрессе и развитии. Забудьте о человечности и сострадании.

Нет мира среди звезд, ибо во мраке далекого будущего есть только война.

Первая часть истории, которая называется
КОРОЛЕВСКИЙ СТВОР

ГЛАВА 1

Об обществе, которое содержат

и об обществах, которым служат

Мои сны стали липкими и черными с тех пор, как я повстречала демона.

Прошло два месяца с того времени, когда он впервые посетил меня. Нематериальное присутствие демона просочилось в мои сны, подобно смоле, и склеило все мысли. Как итог, их невозможно стало разобрать и отделить друг от друга. Был лишь единый слипшийся комок черной путаницы, в котором мои мысли извивались и постепенно угасали, не в силах вырваться на свободу или обрести четкую форму.

Я надеялась на ясность. Верила, что она – это то, что я искала всю жизнь. И жалела, что не встретила ангела, чья сущность наполнила бы мой разум янтарем. Конечно, это всего лишь фантазия. Я никогда не встречала ангелов и не знала об их существовании, но именно такую картину себе и представляла. Если прикосновение демона топит сны в темной трясине, касание ангела должно заливать их золотой смолой – так, чтобы каждая мысль сохранялась отдельной и нетронутой, совершенно ясно представленной. Я смогла бы постичь смысл каждой. Смысл всех.

Я видела янтарь на рыночных прилавках за Вратами Мытарств. Именно там и узнала о нем: полированные камешки оттенков охры, гамбожа и орпимента, напоминающие стекло, каждый из них украшен силуэтом мухи или отдающего блеском жука, заключенного внутри на века.

Таким я хотела бы видеть и свой разум. Вот если бы каждая мысль была представлена подобным образом: доступная свету со всех сторон настолько ясно, что можно рассмотреть каждую мельчайшую деталь через увеличительное стекло.

Но ворвался демон, и все стало черным.

Я говорю «демон», но мне сказали, что более правильное название – «демонхост». Его звали Черубаэль. Звучало как имя ангела, словно по правилам Королевы Мэб – города, где названия не согласуются с предметами. Они неизбежно превращаются в шифры друг для друга. Прорвавшись сквозь свои липкие черные сны, я поняла, что Королева Мэб – город глубоких противоречий. Наполовину мертвое место или, по крайней мере, наполовину иное. Тут все на самом деле является чем–то противоположным себе. Правда и ложь переплетаются, люди – не те, кем кажутся, даже дверям нельзя доверять. Слишком часто они открываются между местами, которые не должны пересекаться.

Королева Мэб – мертвое внутри живого, или наоборот. Город, преследуемый своим же призраком, и мало кто обладает способностью к спиритизму, чтобы вести переговоры. Мертвые и живые расспрашивали друг друга, но не слышали или не могли услышать ответов. И те немногие, кто шел по тёмной черте, осознавая границу, отделявшую физическое от отбрасываемой им тени, казалось, больше заботились о том, чтобы переправлять души с одной стороны на другую, посылать кричащих живых на смерть или возвращать к жизни слепых мертвецов.

В этом мы с Королевой Мэб похожи. И во мне есть мертвая половина, тишина внутри, делавшая из меня парию. Я была истинной уроженкой Королевы Мэб из–за своей противоречивой натуры. Все сторонились сироты-изгнанницы, непригодной для общества, но искали меня, как своего рода приз.

Меня зовут Бета Биквин. Ализебет – мое настоящее имя, но никто не называет меня так. Бета – это уменьшительное. Оно произносится как Бе-та, с долгим гласным звуком, но не как Бэта или Бита. Я всегда думала, что это нужно, чтобы различать его от эленикской буквы, обычно используемой в научных порядковых обозначениях. Но теперь, полагаю, это именно то, чем оно является. Я была Бета-версией, второй в списке, второй версией, второй по рангу, менее значимой из двух, копией.

А может, и нет. Возможно, просто следующей. Вероятно, я была альфой (хотя, конечно, не той Альфой, которая находилась рядом со мной тогда).

Возможно, возможно… многое. Мое имя не определяло меня. Это, по крайней мере, я усвоила от Черубаэля, несмотря на липкую темноту снов, которую он создал. Мое имя не подходило мне, как и его – ему. Мы оба, как и Королева Мэб – противоречия с самого начала. Имена, как мы увидим далее, бесконечно ненадежны, но в то же время бесконечно важны.

Я стала очень чувствительна к различиям между тем, как что–то называется, и тем, чем оно является на самом деле. Таким стал мой путь. Этому я училась у Эйзенхорна, который к тому времени, полагаю, стал моим наставником. Практика не судить ничего по внешности была самим смыслом его существования. Эйзенхорн ничему не верил, но в этой привычке содержалась некая ценность, потому как благодаря ей, несомненно, ему удалось прожить очень долгую жизнь. Весьма долгую.

Это определяло и его самого, потому что я знала о нем не больше, чем о себе. Он сказал, что он инквизитор Святых Ордосов, но другой человек, который с такой же настойчивостью претендовал на этот титул, поведал мне, что Эйзенхорн на самом деле ренегат. Хуже того – еретик. Хуже того – Extremis Diabolus. Но, быть может, тот самый человек, что говорил со мной, Рейвенор – так звучало его имя – возможно он и был лжецом.

Я знала ничтожно мало. Даже представления не имела, понимает ли сам Эйзенхорн, кто он такой. Меня терзал вопрос, похож ли он на меня тем, что так же сбит с толку изменчивой правдой мира. Я думала, что я – сирота, воспитанная в схоле Мейз Андю[1]1
  Maze Undue – Лабиринт Непроходимый.


[Закрыть], чтобы служить агентом Ордосов. Но теперь казалось, что я… генетическая копия, совсем не сирота. У меня нет, вернее, не было родителей. Покойных матери и отца, которых можно оплакать, не существовало. Тем не менее, я оплакивала их и скучала по ним всю жизнь, потому что они – выдумка, как и история с их надгробием на болотном кладбище.

Говорили, что Мейз Андю – это не просто схола Ордо, а своего рода академия, управляемая герметическим обществом под названием «Когнитэ», имеющим древнее происхождение и служащим теневым близнецом Инквизиции.

Ожидали, что вопрос о моей верности наконец решится. Служить ли Когнитэ, которая взрастила меня, или же Святым Ордосам, частью которых я всегда себя считала? Связать судьбу с Эйзенхорном, который мог быть слугой Священного Трона или трижды проклятым еретиком? Или же мне обратиться к Рейвенору, претенденту на власть Империума, но возможно также величайшему лжецу?

А как же другие участники этой игры? Среди них Король в Желтом. Должна ли я быть на его стороне?

На тот момент меня больше прельщала перспектива идти бок о бок с Грегором Эйзенхорном. И это несмотря на то, что он общался с демонхостами и одним из воинов Легионов-предателей, а также негласно был объявлен еретиком.

Почему я выбрала этот путь? Причина уже названа. Я никому не верила. Даже Грегору Эйзенхорну. Но мы неплохо ладили, а он, казалось, был весьма открыт ко мне.

Конечно, у меня были свои принципы Даже если их навязала Когнитэ, где меня взрастили с верой в то, что моя судьба – это служба Трону. По крайней мере, тогда все казалось правильным. Я знала, что предпочту Бога нашего Императора всем остальным силам и фракциям. Но, куда приведет все это, я предвидеть не могла, ведь, как уже говорилось, на тот момент я еще не определилась, на какую из истин положиться. В компании Эйзенхорна, по крайней мере, я бы могла усвоить кое-какие знания, которыми можно воспользоваться, даже если бы мне в конце пришлось уйти и перебежать на другую сторону.

Я хотела учиться по-настоящему, а не получать лживое образование в Мейз Андю. Я желала узнать правду о себе и о том, какая роль мне отведена в плане большой игры. Более того, мне не терпелось разгадать тайны Королевы Мэб и вынести их на свет, ибо в тени таилась реальная угроза, и разоблачить ее было бы величайшим долгом, который следовало исполнить во имя Бога-Императора.

Таковы были мои устремления, хотя, как потом стало ясно, нужно быть осторожной в своих желаниях. Тем не менее, раскрытие правды во всей ясности и полноте было целью, которую я тайно поклялась достичь. Вот почему в ту холодную ночь меня звали Виолеттой Флайд, шедшей рядом с Эйзенхорном по улицам квартала Волшебных врат на встречу в Cалоне Ланмюра.

Да, я знаю. Виолетта Флайд была еще одной маской, фальшивым именем, фальшивой мной, ролью, которую наставники Мейз Андю называли «функцией». Но озарения можно было достичь лишь через актерскую игру, так что я направлялась в салон, и покамест – рядом с Эйзенхорном.

Кроме того, мне нравился его демон.

Черубаэль был душевным. Он называл меня «малюткой», и, хотя демон очернял сны, казалось, был самым честным из моих товарищей. Можно подумать, что ему нечего терять, значит, ничего не стоило быть честным со мной. Кроме этого, для демона не существовало каких–либо сторон.

Не все могли легко переносить его присутствие. Лукрея, девушка, с которой я перешла под попечительство Эйзенхорна, вскоре покинула нас. Однажды ночью она выскользнула на улицу, даже не попрощавшись. Вне всяких сомнений, именно компания демонхоста в конце концов явилась тому причиной, и это несмотря на всё, что ей уже довелось увидеть. Лукрея никогда не участвовала в интригах, а лишь наблюдала со стороны. Я не могла винить её за желание уйти.

Черубаэль являлся демоном, существом из имматериума, заточенным в человеческое тело, давным-давно мертвое. Казалось, его истинное «я» пыталось выбраться наружу, растягивая оболочку. Рога выпирали из–под кожи бровей, будто бы лесной олень или горный баран пытался вырваться из человеческой оболочки. Бескровная плоть лица растянулась в неестественной усмешке, нос вздернулся, а глаза странно и слишком редко моргали. Иногда мне казалось, что если бы в один прекрасный день он лопнул, то не осталось бы ничего, кроме торчащих рогов и ухмыляющегося черепа.

Черубаэль выглядел довольно страшно, но сам факт его существования меня успокаивал. Если есть демоны, то существуют и другие явления подобного рода. И Королева Мэб постоянно доказывала, что во всем есть симметрия: в жизни и смерти, в материи и имматерии, в истине и лжи, в имени и ложном имени, в вере и неверии, в свете и тьме, во внутреннем и внешнем. Значит, если он – демон, то наверняка должны быть и ангелы? Черубаэль, проклятый и несчастный, представлялся мне доказательством существования ангелов.

И, быть может, когда–нибудь меня навестит ангел и наполнит сны янтарным соком, раскрыв суть предметов, позолотив и прояснив их.

– Город можно измерить, – заметил Эйзенхорн, когда мы шли, – количеством метафизических обществ, которые он укрывает.

– Круг можно измерять, – подхватила я, – начиная с любого места.

Он озадаченно посмотрел на меня.

– Ты так думаешь?

– Это все еще круг, – ответила я. – Ни начала, ни конца. Бесконечность.

– Да. И это все еще город.

– Неужели? – спросила я.

Я пребывала в игривом расположении духа, но Эйзенхорну было все равно. Он имел в виду, конечно, нравы и здоровье города. Город в упадке, склонный к моральному разложению и духовному тлену, становится пристанищем для странных верований. Растет интерес к иному. Это основы учения Ордо. Мода на оккультное и эзотерическое, преобладание маргинальных направлений – вот опасные симптомы деградации культуры.

Если вы не знаете города, салон Ланмюра можно найти в котловине старых улиц под облупившимся шпилем церкви Святой Селестины квартала Волшебных врат, колокола которой звонят по нечетным часам. В эту ночь на широких ступенях перед храмом слонялось множество побирающихся бродяг, известных как Проклятые. Я не могла удержаться от того, чтобы посмотреть, был ли среди них Реннер Лайтберн. В течение нескольких месяцев, с тех пор как мы расстались, я часто думала о нем и о его судьбе, потому что нигде не могла найти следов.

Не было их и тут. Эйзенхорн заметил мой взгляд, но ничего не сказал. Несмотря на его храбрость и самоотверженность, во времена, когда Лайтберн был рядом со мной, агенты Рейвенора стерли ему разум и выбросили, сломленного, на улицу. Эйзенхорн считал, что мне лучше без него, и, конечно же, Лайтберну лучше без меня.

И все же жаль, что у меня не было возможности поблагодарить его.

Повсюду в этом маленьком запутанном квартале Волшебных врат разбросаны салоны, столовые и дома собраний – популярные места для любителей метафизики. Рекламы на стенах и объявления в витринах кричали о духовных лекциях, спиритических сеансах с зеркалом и наклоняющимся столом или с возможностью услышать выступления известных ораторов по многим эзотерическим вопросам, таким как: «Место человека в космосе», или «Тайная архитектура храмов Королевы Мэб», или «Скрытая сила чисел и букв». Некоторые заведения рекламировали чтение тароше по предварительной записи, а другие обещали духовное исцеление и откровение из прошлой жизни – услуги, предоставляемые опытными практикующими.

Среди всех перечисленных заведений Салон Ланмюра, чьи старые окна светились золотом в сгущающихся сумерках, стоял на первом месте. Салон был местом встреч родственных душ, увлекавшихся искусством и мистикой. Говорили, что знаменитый поэт Крукли регулярно обедал здесь и часто пропускал по стаканчику с гравером Аулаем или прекрасной оперной певицей Коменой Ден Сале. Это место славилось своими лекциями, как формальными, так и неформальными, чтениями и публичными мероприятиями, а также провокационными диалогами, ведшимися среди разношерстной публики.

– Будь этот мир другим, – пробормотал Эйзенхорн, придерживая для меня дверь, – Магистратум и Ордосы тут же прикрыли бы такое место. Весь этот район.

Я считаю, что существует тонкая грань между тем, что допустимо, а что нет. Империум любит свои легенды и тайны, но людей всегда притягивает то, что можно считать крайними идеями. А от веселых безобидных развлечений до откровенной ереси всего один шаг. Королева Мэб и заведения, подобные этому салону, балансировали на грани. В нем улавливался дух оккультизма, под чем я подразумеваю старое определение слова – что–то потаенное и невидимое. Казалось, здесь сокрыты истинные секреты и обсуждаются настоящие загадки – тайны, выходящие за рамки безобидной мишуры и пустяков, допустимых в вышестоящих мирах.

Королева Мэб, да и весь мир Санкура, скатилась в неразумный, богемный упадок, выпав из–под строгого и сурового контроля Империума в состояние распада конца времен, который закончится лишь его декадентской кончиной или поспешной запоздалой чисткой властями иных миров.

Но, ах! Каким местом был этот салон! На улицу выходили окна знаменитого обеденного зала – большой светлой комнаты, наполненной звоном столовых приборов и неспешной болтовней посетителей. Заведение было набито битком, и люди выстраивались в длинную очередь, чтобы дождаться свободного места за обеденным столом.

За холлом и кухнями располагался сам салон – задняя часть бара, куда можно попасть через двери в боковых переулках или занавешенную арку в задней части обеденного зала. Это сердце заведения. Если вы никогда не бывали здесь раньше, то посчитали бы его старомодным. Помещение освещено старыми люменовыми шарами в тонированных стеклянных колпаках, стены оклеены роскошным узором из черных листьев папоротника на фиолетовом поле. Сзади располагается длинная барная стойка, тяжелое дерево которой выкрашено в темно-зеленый цвет и скреплено медными лентами. Основное пространство заставлено столами, а по бокам можно заметить кабинки с черными шторами для частных свиданий.

Заведение было заполнено посетителями, многие из которых приходили из обеденного зала, чтобы выпить горячительного после ужина. Воздух здесь полон голосов и дыма обскуры, но, несмотря на это, салон не настолько оживлен, как городская таверна или кипящий обеденный зал снаружи. В помещении царила какая–то сдержанность, томность, а разговоры велись неспешно, будто касались лишь вопросов философии. Беседы не были пустой болтовней пьяниц, ищущих вечерних развлечений. Медные сервиторы, одетые в зеленое, пробирались сквозь толпу, разнося подносы с напитками и блюда с едой.

Мы заняли кабинку в стороне, откуда могли наблюдать большую часть зала. Слуга принес нам джойлик в маленьких узорчатых стаканчиках и тарелочки с жареным ганнеком, приправленным горчицей, и мякотью подсоленного кетфрута.

Мы наблюдали.

Меня заинтриговали здешние посетители и их пьяные разговоры.

– Это и есть Крукли? – спросила я, разглядывая грузного мужчину, сидящего под картиной с Тетрактисом и оживленно беседующего с маленькой женщиной в сером.

– Нет, – ответил Эйзенхорн. – Крукли выше ростом, и он не такой полный.

Я умею наблюдать. Это было частью моего обучения. Стараясь сохранить роль чопорной юной леди Виолетты Флайд, я оглядывала толпу, отмечая то одно, то другое лицо, обдумывая, кого я могла бы узнать и кого было бы полезно запомнить на будущее. Я увидела бородатого караванщика из Геррата, выступившего вперед с тремя мужчинами – один из них, казалось, был кротким мастером схолы, другой, судя по его испачканным чернилами рукам – скромным рубрикатором, а третий, возможно, как раз походил на роль главы банды убийц прихода Гекати.

За другим столиком молча сидели три сестры-сиделки из Лазарета квартала Волшебных врат, распивая бутылку мятного вина, одинаковые в своих туго подпоясанных серых саржевых одеяниях и белых шапочках. Они не разговаривали и не смотрели друг на друга, их усталые лица ничего не выражали. Я предположила, что сестры попали сюда по ошибке, или же это просто ближайший бар, и каждый вечер они молча терпят декадентское общество ради освежающего напитка.

За барной стойкой стоял пожилой мужчина с самыми длинными руками и ногами, какие я когда–либо видела. Он ими неуклюже болтал, словно так и не сумел до конца научиться управлять тощим телом. Посетитель был одет в темный фрак и брюки. Глядя сквозь серебряное пенсне, он что–то строчил в блокноте. Рядом с ним за стойкой сидел маленький печальный старичок, очевидно слепой. За все время оба не обменялись ни единым словом, отчего я решила, что мужчины не знакомы. Старичок потягивал напитки, которые бармен подавал ему прямо в руку.

Я запоминала многих других и старалась отмечать любые признаки оружия по внешнему виду: выпуклый карман здесь, пояс там, жесткость позы, намекавшая на скрытый ножевой пояс или замаскированную кобуру. Вечер не обещал обернуться чем–то неприятным, но если бы это произошло, то я уже засекла потенциально опасных посетителей и знала, с чьей стороны будут исходить вероятные угрозы.

Как раз перед тем, как зажегся свет, я приметила двух оживленно говорящих людей у боковой двери. Одним из них был молодой состоятельный джентльмен в костюме в тонкую полоску и халате. Рядом с ним стояла женщина в платье цвета ржавчины. Меня привлек тихий, но оживленный разговор. Хотя я не могла расслышать слов, их манера поведения выглядела несколько взволнованной, как будто обсуждалось какое–то серьезное личное дело. Разговор незнакомцев выделялся из гущи бессвязной болтовни в остальной части салона.

Женщина сделала отрицательный жест и повернулась, чтобы уйти через боковую дверь. Мужчина мягко взял даму за руку, чтобы отговорить, но та резким движением высвободилась и вышла. Когда посетительница проходила под низкой лампой боковой двери, я разглядела профиль и сразу почувствовала, что откуда–то знаю ее.

Но потом женщина выскользнула на улицу и исчезла, а свет в салоне начал мигать.

Гурлан Ланмюр, хозяин заведения, поднялся на небольшую сцену и кивнул бармену, чтобы тот перестал щелкать выключателями. Воцарилась тишина, все устремили свой взгляд на эстраду.

– Друзья мои, – начал Ланмюр мягким масленым голосом, – добро пожаловать на наше вечернее шоу.

Это был человек невысокого роста, утонченный и хорошо одетый, но в остальном довольно неприметный на вид. Вероятно, это беспокоило Ланмюра, поэтому его темные волосы были уложены по последней светской моде: выбриты с правой стороны и зачесаны на макушку по всей длине в огромную, смазанную маслом прядь. Я чувствовала, что хозяин салона использовал этот современный стиль не как дань моде, а скорее потому, что это придавало его личности какую–то особую привлекательность.

– Позже, в задней комнате, вашему вниманию будет представлено тароше, – сказал он, – а затем мастер Эдварк Надрич прочитает лекцию о значении Уреона и Лабирина в древнеангеликанских катакомбах. Те из вас, кто уже слышал лекции мастера Надрича, знают, что их ждет захватывающая и познавательная лекция, а затем – открытая дискуссия. Однако, для начала, на этой маленькой сцене Мамзель Глена Тонтелл, прославленный оратор, продемонстрирует нам свои навыки медиума.

В знак одобрения раздался гром аплодисментов и звон ножей для масла по ободкам посуды. Ланмюр, отступив назад и слегка наклонив голову в приветствии, помог подняться на сцену неряшливой женщине в жемчужно-сером шелковом платье, вышедшем из моды несколько десятилетий назад.

Её пухлое лицо выглядело осунувшимся. Я прикинула, что женщине где–то лет пятьдесят. Она ответила на любезные аплодисменты кивком и легким взмахом руки.

– Её платье, – прошептал Эйзенхорн, – специально стилизовано под старину, чтобы напоминать нам об ушедших поколениях. Обычная уловка.

Я кивнула. Мамзель Тонтелл действительно выглядела как светская дама из сверкающих бальных залов прошлого века – времени былого величия Королевы Мэб. Такие сюжеты можно увидеть в пикт-книгах. Даже в её манерах угадывалось что–то старомодное. Нам представляли актерскую игру, постановку, а у меня возникал большой интерес к хорошим исполнителям. По-моему, она нанесла на свою кожу и платье какую–то костюмную пудру.

– Напудренная как привидение, – проворчал Эйзенхорн. – Ораторы называют это «фантомизмом» – еще один избитый образ.

Макияж Мэм Тонтелл превращал её в скорбящего призрака: легкая пудра создавала впечатление, будто женщина стояла, не двигаясь, в течение десятилетий, пока пыль слоем оседала на ней. Это был элегантный прием, и я, со своей стороны, сочла его довольно забавным.

Она прижала одну руку к груди, а пальцами другой провела по лбу, сосредоточенно нахмурившись.

– Здесь есть мальчик, – сказала она. – Маленький мальчик. Я вижу букву «Х».

В толпе некоторые закачали головами.

– Это определенно мальчик, – продолжала Мамзель Тонтелл. Её голос был тонким и бесцветным. – И буква «Х». Или, может быть, «Т».

– Холодное чтение, – пробормотал Эйзенхорн. – Самый старый трюк из всех. Ловит на прием.

Конечно, так оно и было. Я видела этот фокус насквозь и разделяла скептицизм Эйзенхорна, но не его презрение. Подобные развлечения всегда очаровывали. Я получала большое удовольствие, наблюдая за работой актера, представлявшегося кем–то бОльшим. Он превращался в мастера трюков, способного создать с помощью спектакля нечто из пустоты.

Мэм Тонтелл попробовала назвать еще одну букву, «Г», насколько я помню, и какой–то человек в глубине зала ухватился за неё. Вскоре мужчина убедился, что получил послание от своего крестника, давно умершего. Он был ошарашен, хотя сам же предоставил все факты в подтверждение уловке. Мужчина простодушно выложил их в ответ на ловкий жест Мэм Тонтелл.

– Он ушел из жизни совсем ребенком. Всего в десять лет.

– Восемь, – ответил мужчина, блестя влажными глазами.

– Да, я вижу. В восемь лет. Мальчик утонул, бедняжка.

– Он попал под телегу, – вздохнул мужчина.

– Ах, да, телега! Я слышу её скрип. А с губ бедного ребенка струится не вода, а кровь. Он так любил домашнее животное, собаку или…

– Птичку, – пробормотал мужчина, – маленького трицефинча в серебряной клетке. Она могла исполнять мелодию звонницы церкви Святого Мученика.

– Я вижу серебряные прутья, а еще – яркие перья, – сказала Мэм Тонтелл, прижимая руку к голове, словно испытывая сильную мигрень, – и как поет…

Диалог продолжался в том же духе. Мужчина был вне себя от эмоций, что также произвело большое впечатление на зрителей. Я заметила, что Эйзенхорн быстро терял терпение. Но мы пришли не для того, чтобы смотреть, как оратор показывает свои фокусы, и не для того, чтобы слушать лекцию или читать тароше.

Целью нашего визита было найти астронома, либо сошедшего с ума, либо увидевшего великую тайну, за которую многие в городе готовы были убить.

А может, с ним произошло и то и другое.