Текст книги "Кающаяся (ЛП)"

Автор книги: Дэн Абнетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

– Но послание предназначалось нам, – ответила я, улыбаясь. – Ты сам так сказал.

– Виолетта! Дэсум! Поторопитесь! – крикнул нам Крукли сквозь смех. – Мы на месте!

Впереди показались «Два Гога».

ГЛАВА 5

Повествующая о числах

«Два Гога» – кабак в двух кварталах от Салона Ланмюра, разместившийся в обшарпанном угловом здании, где улица Волшебных Врат перетекала в Маленькую Гекати. Возможно, вам доводилось там проходить, если вы бывали в Королеве Мэб.

Более точное название заведения – «Ягох и Магох». Они были мифическими демоническими гигантами, расколовшими начальную пустоту и отделившими материум от имматериума. Над входом в заведение красуются слитые воедино фигуры братьев-близнецов, застывших в грозном рыке. Украшение вырезано из фепенового дерева и представляет собой что–то вроде местной достопримечательности. Фигуры регулярно перекрашиваются, чтобы защитить стареющую древесину от влияния стихии. Хотя зачастую для этого благого дела в ход идут излишки любой краски, оказавшейся под рукой. В тот вечер фигуры были в основном ярко-зеленого цвета, знакомого по больничным палатам, их конечности и клювы – тускло-синего цвета грунтовки корпуса баржи, а когти, зубы и застегнутая кольчуга – едкого желтого цвета. По правде говоря, тяжело придумать что–то, что можно было красить этим цветом, да еще и отложить остатки краски на потом.

Быть может, сойдет для короля безумцев?

Когда–то гиганты держали в руках оружие, чтобы бить им друг друга, или, по крайней мере, что–то заносили в воздух, но эти предметы давно утрачены вследствие упадка и вандализма. Теперь Ягох сжимал венок из увядших цветов, украденный с какого–то городского кенотафа, а Магох держал потрепанную шапку, которую, вероятно, забросили туда забавы ради. Это выглядело так, будто он приглашал нас заглянуть внутрь энергичным взмахом своей фуражки.

Мы вошли в полупустой зал, пропахший элем и немытыми телами. Озтин Крукли, явно любивший быть в центре внимания, громко и более чем бесцеремонно поприветствовал персонал заведения, заказав прохладительные напитки для всей своей компании.

Мы сели за столики, и разговоры на улице стали громче и оживленнее. Как и в салоне Ланмюра, я воспользовалась моментом, чтобы изучить помещение. За барной стойкой сбоку сидел крупный мужчина, флиртовавший с двумя официантками. Хотя он был повернут ко мне спиной, я знала, что это Харлон Нейл, прибывший на место раньше и знавший о нашем появлении.

Мое внимание переключилось на остальную часть компании, «банду» Крукли – разношерстную группу почти из двадцати человек, которые, очевидно, болтались вокруг толстяка как фан-свита, наслаждаясь каждым его словом и купаясь в потускневших лучах былой славы поэта. Я не знаю, чем Крукли более знаменит: своими стихами, некоторые из которых, признаю, были прекрасны, или же своей скандальной репутацией распутника, спящего со всем, что движется, общающегося с сомнительными типами и провозглашающего себя мастером – магосом – оккультной практики, не меньше.

Озтин Крукли не был учеником Хаоса, хотя и гордился своей дурной репутацией харизматичного повесы. К тому времени он был близок к старческому маразму, страдал избыточным весом и алкоголизмом, а его разум и здоровье окончательно пошатнулись после десятилетий злоупотребления наркотиками. Озтин казался мне человеком, решившим доказать, что у него все еще есть силы для активной жизни, хотя на самом деле от жизни поэта уже давно остались одни воспоминания. Он цеплялся за идею о том, кем был раньше, боясь её отпустить.

В этом, стыдно признаться, Крукли напоминал мне Эйзенхорна.

Что касается остальных, то большинство из них не имели никакой ценности: подхалимы и прихлебатели или просто алкоголики-проходимцы, которые по опыту знали, что если Крукли будет рядом, выпивка потечет рекой.

Однако некоторые представляли интерес. Аулай, гравер с испачканными в чернилах руками, был тихой душой, работа сделала его очень знаменитым. Богатая одежда свидетельствовала об успешной карьере, но по трясущимся рукам было ясно, что он безнадежный пьяница. Роль Аулая состояла в том, чтобы быть соучастником во всех преступлениях развратного поэта, и он выполнял свою обязанность с благоразумным терпением. Я думаю, что Крукли держал гравера рядом потому, что старому поэту нравилось, когда его видели в компании знаменитых людей, а также потому, что гравер был безгранично богат и мог оплачивать большинство посиделок из собственного кармана. Что касается самого Аулая, мне кажется, он просто не любил пить в одиночестве.

Также мне показался любопытным Тимурлин, как он сам сообщал каждому по несколько раз, «тот самый» Коннорт Тимурлин, выдающийся гастролирующий клавирист. Он перебирал пальцами по краю стола, будто по клавишам своего инструмента. Я вспомнила, что видела музыканта раньше в салоне Ланмюра. Это был именно тот молодой человек в костюме в тонкую полоску и халате, выяснявший отношения с женщиной в платье цвета ржавчины.

Рядом с клавиристом сидела Мэм Матичек, преподаватель и лингвист из Академии Гекула – суровая, коварная женщина, когда–то необыкновенная красавица, и на склоне лет сумевшая сохранить остатки былого очарования. То ли по собственному выбору, то ли из–за отсутствия дохода, она никогда не применяла технологию омоложения. Мне показалось, что ей не меньше шестидесяти лет, и ее выразительное лицо хорошо сохранило черты, в которых проглядывалась некогда ослепительная красота. Мэм Матичек не стала красить волосы и просто собрала их в длинный хвост цвета первого инея на увядшем мятлике. Она носила черный креп, кружевные перчатки и никогда не улыбалась. Женщина курила палочки лхо, зажимая их элегантными серебряными щипчиками, и любила без предупреждения влезать в чужой разговор с грамматическими исправлениями. Когда Крукли разглагольствовал о пути посвящения, который привел его к уровню магуса – по-видимому, долгое и полное покаяний паломничество в Багровую пустыню, где ему явились демоны-симурги Геррата и наградили дарами некуомантеи, фармаки, магии и готеи – Мэм Матичек упрекнула поэта, что симурги должны использовать эленикийские термины, а не энмабические слова, а также удивилась, почему они смешали это с халдейским термином «макус» вместо «маг». Кроме того, женщину озадачило, почему существа варпа так свободно владеют мертвыми языками Терры, которые были ничем еще до Старой Ночи.

– Разве у этих демонов не было собственных языков? – удивилась она.

– Конечно же были, мэм! – рассмеялся Крукли. – Но ни одного из тех, которые я знал! И у них не было желания учить меня, а у меня не было возможности говорить на них!

– Итак, Озтин, – заметила она, – ты бегло говорил по-эленийски и по-старохалдейски до того, как отправиться в пустыню?

– О, дорогая Эльса, – весело воскликнул Крукли, – неужели тебя не впечатлила моя история?

– Я восхищаюсь вашими рассказами, сэр, – ответила Мэм Матичек. – Я просто удивляюсь, почему Санкур так похож на риф, где лежит множество погибших кораблей. Мне кажется, что все больше обломков, кусков старой, древней Терры со всего необъятного Империума прибивает именно сюда, где все они перемешиваются. Мы будто находимся на особой отмели, куда течением времени приносит весь мусор прошлого, чтобы мы смогли в нем покопаться.

И, конечно, здесь был Фредрик Дэнс, объект нашего интереса. Он произносил очень мало, несмотря на шумные разговоры вокруг, и, казалось, спокойно пребывал в своих собственных мыслях, при условии, что в его руке была выпивка. Рядом с Дэнсом сидел пожилой человек с длинными, как у паука, конечностями. Это, как мы выяснили, был Лайнел Анвенс, старший клерк судоходной компании «Геликан». Я не знала, существовала ли еще эта компания, или отправлялось ли еще что–нибудь куда–либо через неё.

Сидя в салоне Ланмюра бок о бок за стойкой бара, они делали вид, что не знают друг друга, но в «Двух Гогах» между ними уже можно было заметить некий намек на отношения, даже если они не соответствовали тому, что Крукли описывал как «дружбу». Анвенс похлопотал, чтобы Дэнсу принесли напитки, и даже, казалось, слушал его, хотя я не заметила, чтобы астроном вообще когда–нибудь говорил. Иногда Анвенс поправлял свое серебряное пенсне и даже что–то записывал в блокнот, как будто Дэнс произнес нечто стоящее.

+Интересно.+ – Эйзенхорн прошипел у меня в голове на самом конфиденциальном уровне псайканы. Я подняла брови.

+Этот Анвенс. Теперь мне ясно. Он псайкер. Низкого уровня и очень специфического типа.+

– Неужели? – прошептала я, поднимая свой надколотый бокал с джойликом, скрывая ответ.

+Тип Д-тета-Д, как обозначают его Ордосы по стандартной Гаумонической шкале. Пассивный и единичный.+

– Как одно из грамматических правил Мэм Матичек? – пробормотала я.

+Нет. Это означает, что он может читать, но не отправлять. И, в частности, только мысли одного человека за раз. Это редкость. Очень ограниченный вид. Например, сейчас он не слышит ни меня, ни других людей вокруг. Его внимание полностью сосредоточено на Дэнсе. Он прислушивается к его мыслям. Читает их. Отношения странные, почти симбиотические. Анвенс – это глаза и рот Дэнса. Он… записывает то, о чем думает Дэнс, как под диктовку. Я бы не удивился, если бы узнал, что Анвенс написал безумную книгу по астрономии под диктовку Дэнса.+

– А о чем сейчас думает слепой астроном? – спросила я очень тихо.

+Не могу сказать. Анвенс настолько слит с мыслями Дэнса, что они закрыты от меня. Там частный разговор. Это сильно для Д-тета-Д. Подобная связь предполагает долгое знакомство, почти зависимость.+

– Ладно, – прошептала я, – давай узнаем, о чем они говорят.

Эйзенхорн пристально посмотрел на меня.

– Я слышала, вы работаете в судоходстве, – начала я, подавшись вперед к Анвенсу.

Сидевшие за столом в основном обсуждали подробности последней непристойной истории Крукли, которую он собирался рассказать, встав со своего места.

– Да, мэм, – ответил Анвенс. – Это рутинная работа, я уверен, что такой прекрасной молодой леди, как вы, было бы на ней очень скучно.

– Я думаю, скачковые корабли способны вскружить голову, – ответила я. – Выйти за пределы этого мира, достичь других звезд…

– Видите ли, – перебил он, – моя работа касается заполнения грузовых деклараций. Это просто бумажная волокита. Сам я никогда не покидал Санкура, хотя видел скачковые корабли в доках и снятыми с якоря.

– Должно быть, это восхитительные картины, – ответила я.

– Вы та самая леди, которая говорила с ней, – вдруг произнес Фредрик Дэнс, склонив ко мне голову. Его глаза оставались такими же невидящими, как и всегда. – Вы говорили с Мэм Тонтелл во время выступления.

– Говорила, – подтвердила я.

– Да, я помню ваш голос. Слышал, она умерла. Просто упала замертво.

– Печальная правда, сэр, – сказала я.

– Она зацепила вас номером, – продолжил Дэнс. – Один-один-девять. Сто девятнадцать. Интересное число. В тот момент я так и подумал. Натуральное число, конечно, полупростое, на удивление большой тотиент. Сумма пяти последовательных простых чисел.

– Неужели? – удивилась я.

– Да. Семнадцать плюс девятнадцать плюс двадцать три плюс двадцать девять плюс тридцать один. Это четвертое число в последовательности Шепралона и наименьшее составное число, которое на единицу меньше факториала. Оно…

– Ох, успокойся, Фредди, – вмешался Анвенс, заботливо положив руку на запястье Дэнса. Но Фредди Дэнс был в настроении поговорить.

– Сто девятнадцать – это порядок самой большой циклической подгруппы в Группе мастеров Бенчиана, – продолжал он, – а также середина шкалы Лейкамисса. Это число звезд в созвездии Антико и угол, в градусах, положения Сикакса на восходе в день зимнего солнцестояния. Это число ступеней в башне Святого Зороаста и количество железнодорожных столбов на западной стороне моста Парнас. Это бортовой номер «Молнии», запущенной на Ипрус Дефиле коммандером Дорианом Казло во время Пятого Орфеонического. Его ведомый, «Вив Ларатт», совершил сто девятнадцать убийств во время этой кампании. Это число приписано Фантасмагору в «Бестиарии всех демонов» Клинида. Это возраст, которого достигла бы ваша тетя, доживи она до очередного дня рождения. Так, значит, она мертва?

– Моя тетя? – очнулась я.

– Нет – Мэм Тонтелл.

– Боюсь, что да.

– «Л» и «Ч»… Эти буквы она назвала следом. Интересно…

– Мне тоже интересно, сэр. Вы – человек чисел. Как вы могли бы использовать один-один-девять в качестве ключа, скажем, к письменному шифру?

ГЛАВА 6

Частный вопрос

В течение следующей недели Королеву Мэб трепала сильная буря – она будто зверь неуклюже спустилась с гор и целыми днями обрушивала на город шквалы ветра, сотрясая ставни и вращая флюгеры. Мы скрывались в доме под названием «Бифросд», ставшим чем–то вроде нашего логова. Тогда в «Двух Гогах» мы расстались с бандой Крукли в хороших отношениях, пообещав вернуться, а я установила связь с Фредди Дэнсом. Он, казалось, был заинтригован проблемой шифровального ключа и пообещал подумать об этом, если я захочу вернуться и навестить его. Эта задумка насторожила Анвенса, но он признал, что увлечение головоломкой пойдет на пользу его другу. Несмотря на бурю, Эйзенхорн поставил Нейлу и Дэтроу задачу наблюдать за Дэнсом, изучать его привычки и часто повторяемые действия. Они не должны были выпускать его из виду.

«Бифросд» находился в районе Верхнего города, к западу от Волшебных врат, его некогда прекрасные особняки и жилые кварталы пришли в упадок от испарений близлежащих мануфактур Фарек Тан. Дом этот – прекрасное просторное здание, а платформа на крыше – отличное место для ганкатера Медеи. Я думаю, что когда–то это был многоквартирный дом для большого количества семей, но сейчас целые этажи с некогда прекрасными квартирами пустовали. Нейл сделал это место безопасным с помощью обширной системы ловушек, а Эйзенхорн поместил защитные гиперсигилы внутри и снаружи. Я нигде не чувствовала себя в такой безопасности, как в «Бифросде».

Однако о комфорте можно было только мечтать. Простому и надежному убежищу не хватало индивидуальности. Оно ни в коей мере не ощущалось домом. Скорее это был отель, который мы могли бы освободить в кратчайшие сроки без сожаления. Эйзенхорн, как я догадывалась, никогда и нигде не оставался надолго, он всегда был готов отступить с минимальными убытками.

Пережидая бурю в унылом интерьере «Бифросда», я подумала о Мэм Матичек и ее замечании о том, что Санкур похож на мусорную свалку Старой Терры, на чердак, где скопилась такая любопытная смесь осколков культуры. Я никогда не бывала за пределами Санкура, но и Медея, и Эйзенхорн особо отмечали это качество. Здесь сохранились замечательные реликты, собранные воедино – как в памяти слов, так и в материальных артефактах – так много от Старой Земли и начала человечества! Будто Санкур – сточная канава, вокруг которой некогда кружилась и оседала грязь человеческой культуры. Я знала, что Бифросд – название из древних земных мифов, легенд Иггскандика, обозначающее мост, перекинувшийся через пустоту между материальным миром и божественным царством. Это сходство показалось мне любопытным, поскольку описывало именно то, что мы искали. Я думала, может ли «Бифросд», по странному совпадению, оказаться дверью или мостом в Пыльный Город? Я было попыталась разобраться, но быстро разочаровалась в этой возможности. Как все в Королеве Мэб, включая меня, ничто не соответствовало своему названию. Правда была написана облупившейся краской на погрузочной площадке за домом: «Би[охимическое] [про]ф[ессиональное] [сод]р[ужество Южног]о [Вы]с[окого горо]д[а]». Название было составлено из оставшихся различимыми букв на стене.

– Как ты собираешься проверить ключ мистера Дэнса, если он подберет его? – спросила меня Медея.

Она только что принесла завтрак – кофеин и сладкие печеные роды. На девушке была простая белая рубашка и штаны, но руки, как всегда, одеты в красные перчатки. Пятно сахарной пудры заметно выделялось на темной коже ее щеки. Дождь струился по высоким окнам, искажая свет, как будто мы находились за водопадом. Было очень рано, еще темно, всего три дня прошло после вечера в салоне Ланмюра и «Двух Гогах». Я спала мало и плохо: темные липкие сны не давали покоя.

Я показала ей записи, открыв блокнот, купленный накануне.

– Ты записала это по памяти? – спросила она, пробежав глазами по строчкам.

Это так. У меня хорошая память, почти не уступавшая эйдетическому мастерству старого наставника Марлиса из Мейз Андю, обучившему меня приемам запоминания и перекомпоновки. Я тщательно изучила книгу, пока та была у меня, и воспроизвела точную копию первых нескольких страниц, хотя и не знала ни одного из знаков, которые записывала. Я показала их Эйзенхорну, думая, что, возможно, он их узнает. Они, казалось, частично были числовыми, и я предположила, что они могут относиться к двоичному коду, используемому таинственными Адептус Механикус. Однако Эйзенхорн заверил меня, что они не похожи ни на двоичный шрифт, который он когда–либо видел, ни на какой–либо другой язык, который он знал.

– Я покажу их мистеру Дэнсу, – сказала я, – и посмотрю, сможет ли он разобраться в них.

Медея поджала губы и кивнула.

– А если он сможет? – вновь спросила она. – Если он найдет ключ, который сработает? Остальное ты напишешь по памяти?

– О нет, – ответила я. – Это выше моих способностей. Это все, что я могу сделать.

– Ну так что дальше?

– А дальше, если он сможет расшифровать их, нам понадобится оригинал.

Медея озорно посмотрела на меня.

– И как, моя дорогая Бета, мы сможем раздобыть его?

Я пожала плечами.

– Тем же способом, как я его достала: я его украду.

– У Гидеона?

Я кивнула.

– Думаю, ты способна на великие дела, Бета, но это звучит маловероятно.

– Не знаю, – ответила я. – Возможно, пришло время мне вырваться из лап жестокого еретика и его приспешников, которые держат меня здесь в заточении, и вернуться в безопасное место к храброму инквизитору, который предложил мне спасение.

Медея рассмеялась. Мне всегда нравился ее смех.

– Ты бы ускользнула от него? – спросила она. – Притворилась бы, что потеряла верность?

– Что значит верность в этом городе? Кроме того, это будет просто еще одна функция. Исполнение еще одной роли. Я уже много сыграла, и обучена этому.

Медея покачала головой.

– Гидеон раскусит тебя за секунду, – сказала она. – Он увидит.

– И в мыслях не было, что он этого не сделает.

Медея задумчиво помолчала. Я откусила кусочек от раскаленной роды.

– Не пытайся, – проговорила она, – сделать это, не посоветовавшись сначала со мной или с Грегором.

Когда Медея ушла, я подошла к стеллажу и сняла оружие – салинтер и кутро, – чтобы немного поупражняться.

– Ты так похожа на другую себя, малышка, – послышался голос.

Я обернулась и увидела Черубаэля. Думаю, он мог быть там все это время. Демонхост парил в углу комнаты, цепи свисали с его искривленных лодыжек. Он походил на воздушный шарик, потерянный ребенком. Черубаэль издал долгий тихий звук, слабое шипящее гудение, похожее на то, когда стартер флуоресцентной паровой лампочки начинает перегорать.

– Ты имеешь в виду мою мать?

– Я знаю, что имею в виду, – ответил демонхост. – Назови ее «мать», «другая», как хочешь. Ты такая же храбрая и безрассудная. Этим она вызывала симпатию.

Черубаэль смотрел на меня с усмешкой, как всегда. Сложно представить, чтобы его растянутое лицо могло когда–нибудь расслабиться.

– Ты ей понравился? – спросила я, делая тренировочные взмахи кутро в воздухе.

– Конечно, нет. Я никому не нравлюсь, – его висячие цепи слегка задрожали.

– Тебе что–нибудь нужно? – поинтересовалась я.

– Много чего, – задумчиво проговорил демон. – Вещи, которые никто не может мне дать. Свобода. Мир. Освобождение. Воля. Свежеиспеченная рода.

– Можешь взять роду, – сказала я, указывая на тарелку, оставленную Медеей.

Черубаэль похлопал когтистой рукой по своему татуированному, напоминающему стиральную доску, животу и покачал головой.

– Они мне не очень подходят, – проговорил он. – Только не моей… нынешней оболочке. Меня пучит от масла хлопьев в выпечке.

– Ну вот, если бы это произошло, ты стал бы по-настоящему ужасным, – сконфузилась я.

– Знаю.

– Так значит… ты сейчас свободен? – поинтересовалась я, ставя кутро на место и пробуя уже салинтер.

Да, – сказал он, слегка покачиваясь в воздухе. – Я жду. Всегда жду. Это мой жребий. Жду инструкций, заданий. Я жду, чтобы меня призвали и использовали. Между тем, я парю и размышляю.

– О чем?

– Тебе лучше не знать, малышка.

– Значит, ты хочешь сказать, тебе сейчас скучно? – предположила я.

– Всегда, – промурлыкал он. – Мне всегда было скучно. Я понятия не имею, как вы, люди, тратите так много времени, учитывая то, как мало вам отведено. Я же всегда занят, всегда делаю то да сё. Сейчас я говорю о тех годах, когда был свободен. Когда я сам распоряжался временем и устремлениями.

– Что ж, мне жаль это слышать, – ответила я ему.

– Знаю.

Цепи вновь задрожали на демоне, и он медленно развернулся, чтобы выплыть из комнаты, будто потерянный детский воздушный шарик, увлекаемый сквозняком.

– Тогда до свидания, – попрощалась я.

Он замолчал и снова посмотрел на меня. Я знала, что Черубаэль был бесконечно опасной сущностью, хотя в нашей компании его считали скорее странным домашним животным. И Медея, и Харлон намекали, что после миссии в Гершоме, власть Эйзенхорна над Черубаэлем стала абсолютной, как будто демонхоста полностью сковывала воля инквизитора. Его видимая робость позволяла легко забыть, каким воплощением ужаса был Черубаэль.

– Ах да, – сказал демон. – Я кое–что припоминаю. Я видел твоего знакомого.

– Моего знакомого?

– На днях, когда выполнял очередное поручение. Я видел его на ступеньках крипты Святого Ноденса в Роупберне.

– О ком ты говоришь, Черубаэль?

Он поднял правую руку и отвлеченно повел ею в воздухе.

– Этот человек. Твой знакомый. Я плохо запоминаю имена. Рендер, что ли?

– Реннер? Реннер Лайтберн?

– Точно, – ответил демон. – Проклятый мальчишка. Теперь он просит милостыню там. Это его участок. Бедняга, как же он несчастен! Я чувствую, он гораздо обреченнее, чем я.

Черубаэль посмотрел на меня, сверкнув глазами.

– Это была шутка, – заключил он.

– Поняла. Вижу, ты уже почти мастерски шутишь.

– Практика, – ответил Черубаэль. – У меня полно времени. В любом случае, я подумал, тебе будет полезно знать. Ты ведь искала Реннера, не так ли?

– Он все еще там? – поинтересовалась я.

– Ты имеешь в виду сейчас?

– Да, демонхост.

Он задумчиво наклонил голову и понюхал воздух.

– Да, – ответил Черубаэль.

Буря не утихла, и дождь все еще омывал улицы, когда я вышла из дома. Было еще рано. Я сказала Медее, куда направляюсь: было необходимо установить контакт с Лайтберном.

Она вздохнула. Это могло означать, что Медея считала плохой идеей возобновить контакт, но она также знала, что я уже настроилась на выполнение задания. Медея велела мне вернуться к полуночи.

– Произойдет что–то интересное? – полюбопытствовала я.

– Если повезет, мы получим кое-какие ответы, – проговорила Медея.

Я дошла до Алохим-корта, радуясь в душе своему плащу с капюшоном. Дождь лил как из ведра, а ветер поднимал мусор в воздух и раскидывал его повсюду. Ставни стучали на петлях, и вывески торгового центра визжали, раскачиваясь на цепях взад и вперед. Лавки были закрыты, а улицы пусты. Час рассвета уже миновал, но буря окутала город, погрузив его в сумерки, и мрак отказывался рассеиваться. Обычно в это время город просыпался, торговые центры открывали свои двери, обеденные залы гремели от суеты официантов, спешащих к посетителям с завтраком, и люди, шаркая, шли на работу или утренний молебен. Мне казалось, еще один день бури задержит горожан дома, и большинство предприятий на это время будет закрыто.

Я надеялась поймать экипаж в Алохим-корте, но поблизости никого не было, а стоянка на западной стороне промокшей площади пустовала. Кебмены, теряя деньги из–за непогоды, удалились в парк со своими бричками и экипажами. Сидя вокруг жаровен, они варили кофеин и жаловались на потерянный доход.

Вместо этого я прошла под виадуком на Хартхилл-райз, отважилась пройти по узким улочкам, опустив голову, и добралась до вершины квартала Роупберн как раз вовремя, чтобы успеть на трамвай, спускающийся с холма по авеню. Он был такой же старый, как и любой другой в городе, выкрашенный в бело-голубой цвет и обшитый необработанной медью. Его шарнирный пантограф питался вольтовой энергией от воздушных линий и, плюясь, шипел под проливным дождем. Внутри было тепло и светло от люменовых колпаков над спинками сидений. Это должен был быть оживленный пригородный трамвай, но я была одним из двух-трех жалких промокших пассажиров, и сварливый кондуктор не произнес ни слова, когда взял мою монету и вытащил билет из автомата.

Я смотрела через окно на проплывающий мимо мертвый черный город, искаженный дождевыми каплями. Трамвай стонал и гудел, то тише то громче, периодически прерывая свою песню визгом рельсов.

Интересно, что я скажу Реннеру? Как можно воссоединиться с человеком, у которого украли все его воспоминания о тебе?