Текст книги "Кающаяся (ЛП)"

Автор книги: Дэн Абнетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 7

Днем как ночью

Известно, что проклятые, они же кающиеся грешники, – несчастные, которых избегают остальные жители города. Их правильнее называть «обремененными», поскольку каждый из них несет тяжкое бремя великих грехов или преступлений, за которые те были осуждены Экклезиархией. После того как вид греха отмечается на плоти виновных чернилами, их изгоняют на улицы. Несчастные вынуждены выживать на благотворительность и проводить остаток дней, совершая искупление. Так, они предлагают помощь любому нуждающемуся, не думая о собственной безопасности, чтобы таким образом уменьшить свое бремя. Проклятые могут также брать на себя грехи и преступления других людей, даруя им прощение. Это не делает проклятых еще более проклятыми: моральная ценность избавления другого человека от греха имеет большее значение.

По правде говоря, это означает, что они могут стать немногим лучше, чем неоплачиваемые наемники, ибо чем больше зла они берут на себя, тем ближе искупление. Считается, что они исполнят любую прихоть для кого угодно.

Реннер Лайтберн много сделал для меня. Он пришел, когда я была в бедственном положении, и сделал все возможное, чтобы защитить меня. Позже Лайтберн признался, что его собственное преступление было необдуманным актом. Реннер выступил в защиту скрытого псайкера – молодой девушки – от иерархов храма. Во мне же, скрытом антипсайкере, он видел некую подходящую симметрию, как будто мое спасение способно перевесить его первоначальный грех.

Позже я узнала, что Лайтберн был назначен на эту должность Мэм Мордаунт, директором Мейз Андю, которая, как я теперь полагаю, является агентом Когнитэ. Реннер понятия не имел – или же ему было все равно – что он работает в интересах темных сил. Однако, как стало известно позже, нанявшая его Мэм Мордаунт, была на самом деле вовсе не Мэм Мордаунт, а агентом инквизитора Рейвенора, выдающим себя за нее. Доставив меня к Рейвенору, они стерли воспоминания Лайтберна и вернули его на городские улицы.

Независимо от своего первоначального преступления (которому я, скажу откровенно, очень сопереживала), Реннер этого не заслуживал. Проклятый или нет, он был стойким и отважным. С тех пор я беспокоилась о его благополучии. И я хотела лично поблагодарить его за службу, ведь мы внезапно расстались.

Размышляя обо всем этом, я пересекла широкий бульвар Роупберн под проливным дождем и приблизилась к крипте Святого Ноденса.

Это старый темный храм, простотой архитектуры похожий на возвышающийся бункер Муниторума, в тот день его громаду едва можно было различить на фоне чернеющего неба. Перед храмом располагался широкий пустующий мощеный двор, где несколько брошенных рваных одеял указывали на место сборища нищих. Между тем, проливной дождь хлестал повсюду с огромной силой, поднимая в воздух море брызг. Я заметила фигуру в арке входа. Борясь с ветром, человек пытался закрепить коробки для пожертвований, прежде чем очередной шквал их подхватит и унесет прочь по улице.

Это был дьякон храма, сказавший мне, что видел нищих и проклятых во дворе, но несколько дней бури вынудили их отправиться на поиски убежища. Он предложил мне исследовать арки под виадуком или, возможно, богадельню, которая занимала часть крипты под храмовым комплексом. Было заметно, что его озадачили мои расспросы.

В богадельню вела небольшая каменная лестница сбоку от двора. Это помещение было немногим больше столовой, и оттуда воняло вареной капустой. В сыром помещении альмонарий и его неопытный помощник готовили скудный завтрак. Помещение было переполнено обездоленными, которые пришли сюда не столько для того, чтобы укрыться от бури и дождя, сколько для того, чтобы получить миску похлебки.

К тому времени я промокла до костей и была настолько растрепанной, что сама бы сошла за нищенку. Я спросила у альмонария, видел ли он кого–нибудь из проклятых, и тот ответил, что видел несколько, но не узнал Лайтберна по моему описанию. Думаю, для него все проклятые и бродяги одинаковы: всего лишь сборище оборванцев, стоящих в очереди за супом и проходящих мимо. Альмонарий просто не обращал на них внимания.

Лайтберна там не было. Интересно, солгал ли Черубаэль, или же просто разыграл меня, отправив в бурю с дурацким поручением. Однако он никогда не проявлял ко мне злобы – странность, когда речь заходит о демоне – поэтому казалось нелогичным, чтобы Черубаэль намеренно причинил мне вред.

Далее я поговорила с несколькими нищими и бандитами. Некоторые видели проклятых в то утро, а двое решили, что узнают Лайтберна по моему описанию. Изгнанники Королевы Мэб не считают друг друга безликими и одинаковыми, впрочем, я думаю, это сильно связано с их постоянной настороженностью в отношении незнакомцев, потенциальных опасностей и посторонних, посягающих на их участки.

– Да, приходил сюда один, – сказал нищий. – Он сам был проклятым, забрал остальных. Это было сегодня, рано утром.

– Забрал их? – переспросила я.

– Он приходит каждые пару-тройку дней, предлагает деньги или еду тем, кто поможет облегчить его бремя.

Некоторые принимают предложение, некоторые нет.

– Как же они ему помогают?

– Думаю, – встрял другой, – они дерутся за него. Бедняги часто возвращаются израненными и истекающими кровью. Вот почему я никогда не ходил с ним.

Я знала, что в городе существуют бойцовские ринги, незаконные поединки для ставок и спорта. Меня не удивило, что те, кого использовали для этого подпольного порочного дела, набирались из нищих и проклятых – за несколько жалких монет или корку хлеба. У города черное нутро, и сталкиваться с доказательствами его убогой жестокости особенно неприятно.

– Куда они уходят? – продолжила я.

– Говорят, они спускаются в костницу.

Костницей называют Оссуарий Святого Бельфега, катакомбы, в которых покоится прах павших в Орфеонической войне. Бесчисленное множество костей аккуратно сложены повсюду, чем напоминают жуткий дровник. Склеп находился на противоположной стороне храмовой мостовой, под колокольней и Старопоточной стеной, и к тому времени, как я добежала до него, снова промокла насквозь. Казалось, буря всерьез собралась утопить город в воде и мраке.

Пройдя через маленькую калитку, я проникла в узкий зал, погруженный в полную темноту и воняющий сыростью. Сквозь мрачные арки по обе стороны слабо виднелись камеры, в которых были сложены кости, старые кости павших воинов. Здесь храбрецы и трусы смешались без разбора. В конце концов, смерть уравнивает всех, как говорится в притче, а жизнь праведная стоит не больше и не меньше жизни неправедной.

За каменным залом ступени ещё круче уходили под землю, и мне пришлось пробираться наощупь. Стены были покрыты плесенью и лишайником, а голая каменная кладка была отполирована, как стекло, потоком кальцинированной воды с мостовой. Это – граница, где живой город наверху сменялся его мертвым и погребенным фундаментом, сложенным из обломков ушедших дней. Я проникла в развалины корней города, слой уплотненных руин, на которых стоял нынешний город. Здесь, внизу, покоилось прошлое – спрессованные слои предыдущих Королев Мэб – свернутые подобно листам бумаги, на которых город строил и перестраивал себя, будто усталый пловец изо всех сил пытался удержаться на плаву. Здесь, внизу, лежали обломки – смесь фрагментов никому не нужных вещей и строений, которые никто больше не желал и не помнил. Мне казалось, что здесь, внизу, можно найти всё, что когда–либо было потеряно или забыто. Когда–то давно эти фрагменты попали сюда, вниз, ускользнули с поверхности земли, спрятавшись от дневного света.

Я надеялась, что Лайтберна также можно отыскать среди всего этого моря забытого и потерянного.

Каждый пролет лестницы открывал затененные галереи костницы, где на каменных полках громоздились связки длинных костей, а на краях лежали табачного цвета черепа. Темнота окутывала все вокруг, во многих местах с потолка струились ручьи, ведь дождевая вода устремляется во тьму так же как забытое. Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы дождевые потоки начали заполнять камеры катакомб?

Я подошла к другому туннелю склепа, по которому продолжила путь. Вокруг никого не было, но железные крышки фонарей вдоль стены все еще были теплыми на ощупь, как будто их не так давно потушили. Пахло свечным жиром, гарью, а также едва уловимым пьянящим ароматом смеси лхо, «’роматиком», который стал таким популярным пороком.

Вскоре из темноты донеслись голоса. Я слилась с непроглядной тенью стены и вгляделась в синий мрак. Конечно, у меня были опасения. Хорошо, что с собой у меня припасена четырехстволка, застегнутая в кобуре под пальто, и запасные патроны на поясе. Харлон Нейл, которого жизнь приучила к предусмотрительности, настоял, чтобы никто из нас не выходил за стены «Бифросда» безоружным.

В комнате неподалеку находилось около семи или восьми человек, которые болтали друг с другом, завершая свою работу. Один из них, судя по мундиру – старший вахтенный офицер, прикреплял к шесту светящийся шар, чтобы помочь товарищам увидеть обратный путь на поверхность, так как их фонари уже погасли. В желтоватом свете шара я разглядела остальных. Женщина-бродяга в фартуке собирала в коробку травяные мази, бинты и коричневые аптечки, несомненно, украденные из какого–то медицинского заведения; еще одна женщина, постарше, закутанная в поношенную шаль, бросала вещи в побитое металлическое ведро; двое мужчин в прескверном настроении собирали старые топорики, короткие клинки, дубинки и тому подобное, отправляя их в большой комод, который, очевидно, когда–то величественно стоял в какой–то монастырской трапезной для хранения стихарей, свечей и алтарных покрывал. Третий мужчина, чуть старше юноши, стирал надписи с досок, прикрепленных к стене, в то время как четвертый, совсем пожилой человек, устроился на детской табуретке и помогал своим товарищам энергичными советами и инструкциями. Старик был ветераном и все еще носил свою залатанную военную шинель. Его трескотня прерывалась приступами мокрого кашля, и тогда старый вояка снова набивал глиняную трубку «’роматиком» – очередной порцией едкой травы.

Наконец, последний из них, судя по татуировкам, вне сомнения был обремененным. Он закрывал ворота из железных прутьев на цепь.

– Я не слишком опоздала на спорт? – спросила я на уличном мабисуазском, выходя на освещенное фонарем пространство.

Все уставились на меня с удивлением и несколько недружелюбно.

– Что ты тут забыла, милочка? – спросила пожилая женщина.

– Тебе здесь не место, – согласился старый солдат, поворачиваясь на табурете, чтобы смерить меня злобным взглядом. – Давай, топай.

Его глаза выглядели осоловевшими от выкуренного «’роматика».

Я заметила, как высокий обремененный напрягся и сунул руку за бедро, чтобы положить ее на какое–то оружие. Вот за ним надо особо внимательно следить.

– Но я хочу заключить пари, – продолжила я с невинным видом. – Разве здесь не делают ставки на спорт?

– Да, но мы уже окончили, – сказал юноша, все еще сжимая в руке грязную губку. – Они зашли, уже полчаса как. Сегодня ставок больше не будет.

– Зашли? – переспросила я, взглянув на решетки ворот, которые запер обремененный. – Я думала, это состязание открыто для зрителей?

– Нет, там полоса препятствий, – ответил юноша. – Они входят по номерам и выходят под Лаймхоллом. Тот, кто выйдет первым, – победил, на него выплачиваются ставки.

– Тем, кто оттуда вообще выходит, считай повезло, – усмехнулся старый ветеран.

– Закройте рты, – сказал обремененный, в его голосе слышался сильный герратский акцент. – Она не из тех, кто заключает пари. Посмотрите на нее. – Он уставился на меня. – В какие игры ты на самом деле играешь? – вызывающе спросил здоровяк.

– Среди участников есть кто–нибудь под именем Реннер? – продолжила я, быстро меняя подход. Я описала им Лайтберна в двух словах.

– Да, есть такой, – подтвердил ветеран. – Малыш Реннер. Он добрый малый. Делал это три раза, и каждый раз получал свой куш.

– Вот почему он выбрал номер три, – сказала старуха с ведром.

Я заметила, что в нем было много жетонов, вырезанных из пластиковых пластин, на каждом из которых был написан номер.

– Реннер – наш чемпион, – согласилась другая женщина.

– Так значит, он вошел? – спросила я, уже зная ответ. Юноша еще не успел стереть губкой все слова, нацарапанные на доске, и я увидела имя Реннера, написанное мелом рядом с другими именами, каждое с номером и коэффициентом, отмеченным напротив.

– А тебе лучше уйти, – прошипел обремененный. – Уходи по-хорошему, или придется уйти по-плохому.

Это была не самая худшая угроза, которую мне когда–либо предъявляли, однако агрессия прослеживалась больше в его поведении, нежели в словах. Здоровяк сделал шаг вперед, его рука приготовилась выхватить оружие из–за спины. Я заметила, как напряглось плечо, когда обремененный приготовился к бою. Было видно, что он сражался раньше и знал, как это делается.

Я отключила манжету ограничителя, прежде чем он смог двинуться. Всех с силой обдало холодом моей пустоты, действие которой усилилось в маленьком помещении. Внезапно все тепло будто бы улетучилось. Все отшатнулись в отвращении от неуместности и невозможности моего присутствия. Даже тех, кто не обладает психической чувствительностью, аура парии может привести в замешательство и вызвать шок, особенно если она возникает внезапно. Двое мужчин, складывавших оружие, сразу же убежали, но остальные не смогли или не осмелились пройти мимо меня, чтобы добраться до выхода. Они отказывались соприкасаться с тем, что неприкасаемо, и они отпрянули назад. Ветеран соскользнул с детского табурета, старуха ахнула и поднесла шаль к губам, а мальчик попятился к прибитым доскам.

Обремененный замешкался. Воспользовавшись этим, я схватила его за лицо и толкнула вперед, одновременно сделав подсечку. Он грохнулся на спину. Я вмиг забрала у здоровяка нож-пеликан и поставила ногу ему на грудь.

– Куда они направляются? – спросила я.

Никто не хотел отвечать мне, потому что все были поражены неизвестным необъяснимым дефектом.

– Куда? – настаивала я.

– В подземелье, – пробормотал ветеран. – Еще ниже, в древние катакомбы.

Самая глубокая и самая старая часть костницы.

– Это гонка?

– Нет никаких правил, – ответил ветеран. – Это испытания. Ты найдешь дорогу или заблудишься. Там внизу лабиринт.

– Но побеждает тот, кто первым найдет дорогу в Лаймхолл, так?

Он озабоченно кивнул.

– Есть ли опасности? Вы же вооружаете их.

Отсутствие правил не запрещает нападать на соперников в темноте, – сказала женщина в фартуке. – Делай, что хочешь. А еще там есть провалы. Карстовые воронки. Ямы. В ее голосе прозвучало опасение за меня.

– Значит, нужно первым добраться до Лаймхолла любыми возможными средствами? Что там еще есть внизу?

– Кто знает? – пробормотал юноша. – Так много вошло и так мало вышло, что я не могу объяснить это простыми ямами или ножом в ребрах.

– Значит они выходят в Лаймхолле?

– Мы туда сейчас направимся, – сказал офицер, держа фонарный шест дрожащей рукой. – Они никогда не управляются раньше, чем за три часа. Сделавшие ставки соберутся, чтобы посмотреть, кто выйдет первым.

Я обдумывала, пойти ли и мне в Лаймхолл. Это было, наверное, в миле отсюда. Если Реннер пройдет через испытания, я смогу поприветствовать его там. Хотя было бы рискованно появиться на глазах у всех игроков на финише. Люди, делающие ставки на кровавый спорт, не такая уж дружелюбная компания. Скорее всего, они будут вооружены или придут в сопровождении телохранителей. Игроки не потерпят незваного гостя в своем обществе.

Но потом выбор оказался сделан за меня. Через решетки ворот из глубины подземелья, далекий но ясный, донесся крик боли.

Я была уверена, что это Реннер Лайтберн.

– Дай мне ключи, – сказала я обремененному.

Лежащий навзничь, с моей ногой на груди, он неохотно протянул связку ключей.

– И дай мне это, – сказала я офицеру, протягивая руку к фонарному шесту.

– Нам нужен свет, чтобы найти дорогу наверх, – сказал он с некоторым беспокойством.

– Найди другой, – огрызнулась я. – Зажги лампу.

Я сошла с груди мерзавца и отперла ворота. Они тяжело висели на петлях и открылись с визгом, похожим на еще один отдаленный крик боли. Держа в руке фонарный шест, я всмотрелась в темноту.

– Ты не можешь спуститься туда, – пролепетала старуха.

– Неужели? Смотри, – дерзко ответила я.

ГЛАВА 8

О Подземелье

Не без волнения я ступила в подземный мир.

Возможно, я читала слишком много книг, и легко могла пересказать все возможные мифы о путешественниках, отважившихся отправиться в подземные царства. Говорили, что даже Орфей, чье имя было вплетено в саму ткань мироздания, совершил паломничество во тьму. Такие путешествия чреваты опасностями. Ни в одном мифе путешественник не совершал перехода, не заплатив пошлины или не принеся какой–либо жертвы. Всегда существовала цена за вход и дополнительная цена за выход.

Но то были лишь мифы. Подо мной же находилось всего-навсего подземелье, оболочка ядра Королевы Мэб. Однако то, что ветеран говорил под действием «‘роматика», беспокоило меня. Королева Мэб – место, где мифы казались более реальными, прячась прямо под её оболочкой, и я хорошо знала, что, как бы трудно ни было найти к нему доступ, Пыльный Город наслаивался на Город Мэб. Казалось, что я спускаюсь в настоящий мифический подземный мир, а не в какие–то мрачные катакомбы. Я вздрогнула при мысли, что отправляюсь в некий духовный поиск в потусторонний мир, безопасное возвращение из которого потребует экзистенциального наказания. Не покидало ощущение, что надо было взять с собой лиру или монеты, чтобы заплатить паромщику.

Я пыталась развеять эти причудливые страхи.

У меня был фонарь, отбрасывающий вокруг поле воскового желтого света. Со мной все еще было мое оружие и уродливый нож-пеликан обремененного. Я снова включила ограничитель, потому что не хотела злить лемуров и духов мертвых своим нулевым состоянием.

То, что звалось Подземельем, было кошмарным местом. Ступеньки, ведущие вниз, были неровными, опасно скользкими, отшлифованными потоками воды сверху. Со стен капало, как с черных утесов тающих ледников. Тени подпрыгивали и сплетались, и повсюду, в боковых камерах и ямах, кости были сложены в кучи и напоминали стопки спичек. Везде лежали груды бедренных костей, связки ребер и пирамиды черепов. Это место выглядело как настоящий ад для обреченных на вечные муки, за исключением того, что огни преисподней уже погасли. Подземелье также напоминало хранилище запасных частей, где заготовки отсортированы и хранятся в соответствии с типом, как винты и шайбы, из которых бог-ремесленник собирает людей и отправляет их обратно на свет, чтобы те могли прожить еще одну жизнь.

За пределами освещенного круга чернела бездонная тьма. Казалось, она пульсировала, будто живое существо. Это выглядело так, как если бы непроглядную полуночную тьму дистиллировали до концентрированного сиропа. Я слышала непрерывное капанье воды, но мне также казалось, что я слышу темноту, слышу то, что один старый поэт назвал странным звуком самой тишины.

Здесь, внизу, лежали останки людей, их жизней и мечтаний, скелеты старых вещей, забытых и брошенных. Их жизненный путь закончился здесь, а я решила прийти в это место, о чем очень скоро начала сожалеть.

Я с осторожностью шла вперед, и, хотя ботинки были добротными, ноги все равно скользили и разъезжались на мокром кальците. Свет от фонаря возвращался ко мне, отражаясь от сверкающего в темноте горного хрусталя. Обычные отражения казались зеркальными вспышками наблюдающих глаз неведомого хищника. Груды старых костей тянулись бесконечно: наваленные у ненадежной тропы, сложенные в ямы, или втиснутые в древние каменные ниши, они вываливались прямо под ноги. Как и прежде, останки непременно были отсортированы по типу. Я знала, что такова особенность всех костниц вроде Оссуария Святого Бельфега, а также длинных курганов и печных могил. Тела умерших оставляли на каменных полках верхних галерей до тех пор, пока время не превращало плоть и прочие мягкие ткани в пыль. Затем служители оссуария собирали разрозненные, уже безымянные, кости и складировали их в катакомбах внизу, сортируя останки тип за типом, чтобы их можно было плотно уложить и хранить с большей экономией. Так верхние хранилища освобождались для вновь прибывших, а бесконечные кости направлялись на складирование в постепенно уменьшающиеся помещения. Таким образом, черепа были сложены в нишах, а длинные кости – впритык в альковах. Позвоночники переплетались в каменных чашах, пока не истлевал последний хрящ, после чего освободившиеся кости позвонков можно было свалить, как морские раковины, в урны из оуслита или мраморные оссуарии.

Ящики с костями, каменные кувшины, доверху наполненные костяшками, урны с фалангами и тарзальными костями – вот что встречалось мне по пути. Я также видела старые тачки, ручные тележки, метлы и грабли – инструменты служителей. Я задавалась вопросом, что такое занятие как постоянная сортировка костей в темноте делает с разумом человека. Потеряли ли служители всякое беспокойство по поводу смерти, или же они стали большей жертвой суеверий, чем большинство?

Своеобразный ответ предстал передо мной за следующей запутанной галереей, полной корзин с ребрами, связанными в пучки, будто снопы кукурузы или колчаны с изогнутыми стрелами. Свет фонаря открыл взору врата, сделанные из выбеленной человеческой кости: каркас из бедренных костей был укреплен деревянными обручами, а арку из лопаток венчали черепа без челюстей. Казалось, служители лишились разума или же настолько привыкли к материалам, изготовленным из усопших, что перешли к этой неуважительной забаве. Все больше костяных скульптур смотрело на свет от моего фонаря, пока я шла дальше – гротескные конструкции невозможной анатомии. Некоторые из них были огромными, достигавшими десяти или более метров в высоту, и многие из костей, составлявших фигуры, очевидно, выбраны за особые качества. Там виднелись хрупкие косточки, пораженные остеопорозом, кости, покрытые старыми и давно зажившими переломами, и другие, ненормально увеличенные из–за акромегалии. Скульптуры ужасали еще больше тем, что они не несли никакого смысла, ничего, что я могла бы в них увидеть, и не служили никакой цели. Это были даже не ворота или арки, а просто изделия из желтоватой кости, воздвигнутые подобно алтарям безумцев. Еще больший ужас наводили пустые взгляды черных глазниц голых черепов, чьи постоянные ухмылки не выдавали веселья, а глубокие глазницы, казалось, безмолвно взывали к уважению. Грудная клетка с четырьмя головами на платформе из локтевых костей; трибуна из тазовых половин, увенчанная десятью связанными воедино черепами; рыцарь смерти верхом на целой лошади, оба собранные из человеческих фрагментов, закованы в чешуйчатые мантии из перекрывающихся лопаток и крестцов и увешаны ожерельями из зубов.

Я решила, что ни на земле, ни под землей, мне не хотелось бы встречаться с работниками оссуария. В связи с этим сам собой возник вопрос, были ли они одной из опасностей, которую участники состязания вынуждены избегать.

Из бездонной тьмы подземелья доносилось не только журчание струящейся с поверхности воды, но и другие призрачные звуки. Я не раз слышала, как разлетаются по сторонам и гремят сухие кости, постепенно затихая, и думала, что их могли потревожить бесстрашные крысы, однако я не видела крыс, потому что в катакомбах не осталось ни мяса, ни костного мозга, чтобы их привлечь. Дважды до моих ушей доносился отдаленный крик, но я не могла определить его направление, а один раз отчетливо услышала звук приближающихся бегущих шагов, однако за ними никто не появлялся.

У подножия еще одной лестницы, спускаться по которой было бы не более рискованно, чем с ледяной горки, я обнаружила желтый кружок. Это был пластиковый жетон, похожий на те, что старуха держала в своем ведре. Рядом с ним, на блестящем полу, краснели пятна свежей крови. Я подняла жетон и прочитала на нем цифру ‘7’. Это не Реннер, но «семерка» стала для кого–то несчастливым числом.

Как раз в этот момент мое везение, казалось, тоже закончилось. Я чуть не свалилась в отвесную яму, до дна которой не доставал мой свет. Мокрый каменный пол был почти черным, вход в яму тоже был черным, и только в самый последний момент я заметила, что чернота больше не отражала свет моего шара.

Я отшатнулась назад, затем нагнулась и ощупала землю: пальцы нашли невидимый край – линию, где черный камень переходил в такой же черный воздух. Еще один шаг, и я бы нырнула туда. Я огляделась в поисках обходного пути, потому что ничего не было видно даже при свете лампы. Тогда пришлось использовать основание фонарного шеста, чтобы проверять им, что было камнем, а что нет. Наконец я нашла узкую тропинку, немногим больше уступа, которая огибала яму под фронтоном каменной колоннады, где каждое углубление было заполнено перемешанными черепами, будто рыночные коробки, забитые фруктами с высохшей кожурой.

И снова издалека донесся крик, заставивший меня напрячься. Я отступила к арке алькова и, немного подождав, заметила, что некоторые черепа там были повернуты так, будто бы смотрели – из беспорядочной кучи – в одном направлении. То же самое – в соседнем алькове, и в следующем. Скорее всего, это не было случайностью: кто–то развернул черепа, возможно, чтобы отметить маршрут и указать отсутствующими взглядами пустых глазниц безопасный путь.

В следующем склепе несколько бедренных костей были извлечены из штабелей и разложены в одном направлении. Еще несколько незаметных указателей, установленных намеренно, терялись в этой пустыне костей. Как только я заметила их, то начала находить больше точных мелких деталей в разбросанном мусоре. Кто их так установил и куда они вели? Было разумно подозревать, что указатели могли вести к какой–то ловушке или к несчастью, но к сожалению, больше я ничему не могла доверять, потому что вокруг царила беспросветная тьма, а бесконечные изгибы, спуски и повороты галерей катакомб сбили мой внутренний компас.

Эта мысль застигла меня врасплох. На мгновение даже пришлось напрячься, чтобы справиться с растущей тревогой. Все это время я была сосредоточена на продвижении вперед в поисках бедного Реннера. Теперь же я поняла, что не уверена, смогу ли легко вернуться по своим следам, если возникнет такая необходимость. Я представила, как Медея упрекает меня за опрометчивость, а Харлон начинает грубую лекцию о методах слежения и надлежащей полевой подготовке.

Именно так в каждом мифе посетители подземного мира теряли дорогу. Она поглощала их, и, несмотря на уверенность или на решимость героев, они сбивались с пути. Мифы всегда заканчивались одинаково, независимо от их культурного происхождения: посетители выходили из подземного мира только в том случае, если у них был проводник, или за них заступалось божество, или же они платили паромщику, чтобы тот указывал дорогу. Герои никогда не находили выход сами, и всегда какая–то их часть, заплатившая высокую цену, оставалась под землей. Вспомнились монеты на веках мертвецов – плата за переправу.

Я заблудилась. Тайные указатели из костей были моей единственной помощью. Я надеялась, что, возможно, они и были моим собственным божественным заступничеством. Я доверилась им и последовала по мрачному указателю.

– Дай мне свой фонарь, – вдруг раздался голос.

Это меня немного удивило. С начала спуска в катакомбы раздавалось так много странных звуков, что я начала отмахиваться от них как от галлюцинаций, но вот один из таких звуков внезапно стал реальностью.

– Не дам, – ответила я, поворачиваясь и поднимая фонарь, чтобы рассмотреть тени.

– Дай его мне.

Мужской голос. Запыхавшийся и, судя по тону, испуганный. Я почувствовала запах пота.

Незнакомец вышел на свет лампы. Уличный бродяга, одетый в скудную грязную одежду. Человек невысокого роста был крепко сложен, на лице виднелся старый шрам от ожога лазером. В руке он сжимал ржавый нож, острием ко мне. Лампа была небольшой, но глаза бродяги все равно прищурились от ее света.

– Дай мне его, – повторил незнакомец. – Мне нужен свет.

– Ты участник игры? – спросила я, не сводя глаз с ножа.

– Чего?

– Игра. Ты в игре?

Он кивнул и похлопал себя по груди. Там был приколот зеленый жетон, похожий на медаль, а на нем цифра «9».

– Как тебя зовут? – спросила я.

– К черту имя, девочка. Дай мне лампу.

– Не дам, – ответила я, – она мне тоже нужна, чтобы найти дорогу. Но если ты назовешь мне свое имя, я поделюсь светом. Ведь ты тоже заблудился, как я смотрю.

На лице мужчины читалось страдание, причиной которому был страх.

– Эйлинг, – представился он.

– Нам обоим нужен выход, Эйлинг. Нам здесь не место, не стоило сюда идти.

Эйлинг кивнул.

– Сыграть в игру за несколько пенни, – уныло ответил он. – Я думал, это будет легко. Но здесь, в этой проклятой яме, что–то есть.

– Другие игроки?

– Нет, не они. Анатомы. Уроды проклятые. Ты видела их работу, точно должна была.

Эйлинг, ветеран Милитарума, жил в нищете на городских улицах, его положение резко ухудшилось, когда ему отказали в пенсии. Тогда он вступил в игру в отчаянной попытке заработать грош. Бродяга поведал мне, что анатомы раньше были работниками оссуария, жившими в самых глубоких частях катакомб и не выходившими на поверхность. Они стали самостоятельным племенем, живущим в мире человеческих костей, который давным-давно свел их с ума и превратил в дикарей.

Это и многое другое Эйлинг рассказывал, пока мы шли под светом лампы. Он вел себя дерзко, будто бы взял меня в плен и теперь был главным, однако мне также казалось, что он просто рад моей компании. Бродяга говорил свободно, без расспросов с моей стороны, оживленно болтая сейчас, когда он видел свет и реального собеседника. Он пробыл в подземелье всего два часа, но этого времени хватило, чтобы одиночество и густая темнота жестоко наказали его.

– Ты знаешь Реннера? – спросила я.

– Реннера?

– Да, номер три.

– О, Лайтберн. Да. Его–то я знаю. Он уже играл раньше. Он говорил мне не вступать в игру, но были нужны деньги. Это тяжело, сказал он, тяжело для рассудка, и я ответил ему, я сказал, что был в битве при Кастон-Филд с Шестьдесят Первым полком, я–то знаю, что такое тяжело.

– Я был неправ, – добавил Эйлинг после паузы. – Это и вправду бъет по рассудку. Быть одному, да еще в такой темноте. Наверное, вот каково это – быть мертвым.

– Я не думаю, что быть мертвым на что–то похоже.

Он пожал плечами. Эйлинг был несчастным, но его присутствие придало мне сил. Теперь этот человек стал потерянной душой, а я – его светом и божественным заступником. Это наводило на мысль, что мой миф может разыграться совсем по-другому.