Текст книги "Оленин, машину! (СИ)"

Автор книги: Дарья Десса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Глава 9

Рано утром, едва успеваю доесть кашу, – сегодня у нас изыск: кашевар вместо овсянки приготовил гречу, и всё смотрят на него, как на отца родного. Избавил от мук адовых: жрать одно и то же изо дня в день, даже когда порой живот с голодухи сводит, – суровое испытание. И тут вдруг такой разносол!

Только насладиться отдыхом после сытного завтрака не выходит. Едва успеваю вымыть котелок с ложкой и отхлебнуть горячего чая, – только собрался размочить в нём сухарь и, посыпав солью, прожевать неспеша, – как меня позвали к штабу полка. Но на этот раз подполковник Синицын своим присутствием не порадовал. Гогадзе передал приказ: снова отправляться в штаб дивизии. Со мной – лейтенант Лепёхин. Только теперь не знаю, за какой надобностью. Ну, моё дело баранку крутить.

Возвращаюсь к штабу с виллисом. Синицын садится рядом, а физиономия такая, словно мне оказана превеликая честь возить самого верховного главнокомандующего, никак не меньше. «Не лопни от натуги, летёха», – думаю с иронией, глядя на него.

– Куда едем, товарищ лейтенант? – спрашиваю его, и хотя знаю ответ, хочу услышать, что мне «самый главный военачальник» скажет.

– В штаб дивизии, – ответил он через губу.

Я молча кивнул, включил передачу и повёл виллис. Стало интересно: с чего это вдруг Лепёхин так надулся? В прошлый раз, когда возвращались обратно, был нормальным. Спесь с него сошла. И тут вдруг снова-здорово. Глядит, как Ленин на буржуазию.

– Товарищ лейтенант, вы женатый? – спрашиваю его, хотя кольца на безымянном пальце не вижу. Ну, это правильно: любая сверкающая вещица – подарок снайперу. И хотя здесь про них пока не слышно, думаю, у японцев они всё-таки имеются. Так что лучше поостеречься.

– Товарищ старшина, ведите машину, – обрезал меня Лепёхин. Подумал немного и добавил тем же противным голосом. – Вас моя личная жизнь не касается.

– Едем по той же дороге?

– Нет, я выбрал другой маршрут.

– Ну, тогда говорите, куда рулить.

«Фу-ты, ну-ты, какой барин выискался, – проворчал я мысленно. – Ладно, посмотрим, летёха, как дальше пойдёт».

Через минут двадцать я поехал медленнее: ночью прошёл дождь, и дорогу немного развезло. Не так критично, чтобы полноприводный виллис не мог проехать. Но ощутимо: машину в некоторых местах бросало из стороны в сторону, приходилось быстро крутить баранку, чтобы не опрокинуться.

– Не сбавляй скорость, старшина, – вдруг приказал Лепёхин. – Нам нужно быть в точке назначения как можно быстрее.

– Сами же видите, товарищ лейтенант, какая дорога, – проворчал я в ответ. Он мне ещё указывать будет, сопляк! Сел бы сам на моё место да показал мастер-класс по ралли-рейду. То есть понимал, что офицер прав, поторапливая. Если у него важное поручение, то передавать такие надо вовремя. Но не всё в наших силах.

Дорога между тем становилась всё сложнее. В некоторых местах приходилось почти ползти, чтобы не застрять в густой грязи. О том, что могут повстречаться дикие звери, я уже и не думал. Твёрдо решил: если кто сунется – встречу очередью из автомата. Не остановит – гранатой угощу. Но показывать задницу разъярённым хищникам больше не собираюсь. Слишком ненадёжное это дело: поскользнёшься, плюхнешься в лужу, там тебя и схарчат.

Машина резко качнулась на очередном корне, и я выругался про себя, стараясь удержать руль. Мы проезжали через небольшой овраг, и колёса с трудом находили сцепление на скользком склоне. Лепёхин изредка бросал на меня недовольные взгляды. Ему явно не нравилась моя манера вождения, и это бесило. Прямо как вторая жена, которая, не имея прав и не умея водить, вечно указывала, куда повернуть, как ехать и ворчала, если делал, не как говорит. Одна из причин, почему расстались.

– Сколько ещё? – спросил я, стараясь держать голос ровным. Хотя лейтенант и поглядывал на карту, спрятанную под прозрачный целлулоид, а росло внутри ощущение: можем заблудиться. Эх, как же не хватало мне теперь навигатора! Конечно, он тоже умеет с лёгкостью завести чёрт знает в какие дебри. «Поверните налево, на следующем перекрёстке поверните направо», – послышался в ушах голос Алисы. Да-да, один раз это милое электронное создание заставило меня кружиться в пригороде, расходуя топливо впустую.

– Ещё километров десять, не больше, – ответил лейтенант. – Скорость не сбавлять. Через полчаса будем на месте.

«Бабу свою поучи щи варить», – вспомнилась мне поговорка. Я снова сосредоточился на дороге, стараясь не обращать внимания на его тон. Машина вела себя капризно, но знал, что выдержит. Главное – не допустить ошибок и не застрять.

Чего нельзя делать в дороге? Правильно: строить предположения. Лепёхин на это дело то ли по глупости, а скорее по незнанию болт положил, и вот результат: стоило въехать в очередную низинку, как виллис по самые оси провалился в грязь и застрял. Мои попытки выехать враскачку ничего не дали. Стало ясно: сожгу на хрен сцепление, если стану продолжать. Лейтенант, поняв, что застряли, посмотрел на меня так презрительно, словно я высказался в духе: «А что, товарищ командир? Давай бросим всё это к чёрту, пойдём в ближайшую деревню, купим бухла и повеселимся на сеновале с местными бабёнками?»

– Ну, и как это понимать, товарищ старшина? – злобно поинтересовался Лепёхин, скрестив руки на груди и уставившись на меня с нескрываемым раздражением.

– Что как понимать? – отозвался я, стараясь держаться спокойно. – Так, товарищ лейтенант, дорога тяжёлая, не предугадаешь, где застрянем.

Лепёхин прочистил горло и отвернулся, явно считая меня полным идиотом, который водить не умеет настолько, что может запросто посадить виллис в лужу по самое не балуй.

– Ладно, – сказал он наконец. – Что будем делать?

– Ну, во-первых, – начал я, выбравшись из кабины и ступив в грязь, которая оказалась мне почти по колено. – Надо освободить машину. Подкопаемся под колёса, найдём доски или ветки, чтобы подложить под них. А там посмотрим, что дальше.

– Приступайте, – буркнул Лепёхин. При этом сам остался в машине, предоставив мне полную свободу действий. Я едва не обматерил его. Надо же, какой рыцарь на белом коне, твою мать! Расселся, а мне самая грязная работа. А между прочим, мне капитана неделю назад присвоили, чтоб ты знал! Правда, погоны сменить так и не успел, – угодил сюда.

Но пришлось понизить градус своих эмоций. Всё-таки он здесь офицер, а я нет, так что… Пришлось погрузиться в суровую реальность прифронтовой дороги. То есть почти прифронтовой. Война у нас с японцами пока официально не началась. На календаре – седьмое августа всего лишь.

– Эх, ну что ж, попробуем, – вздохнул я, достав лопату и начав выкапывать грязь из-под колёс. Лепёхин сначала презрительно наблюдал за моими действиями. Но поскольку тяжёлая это работа – из болота тащить бегемота, а время идёт, он, видя мои старания, нехотя присоединился.

Обоим пришлось тяжело: мокрая земля вязла на лопате, а грязь скользила под ногами, делая каждый шаг мучительным. Было ощущение, что всякий раз, когда ногу пытаешься поднять, можешь без подошвы остаться, с одним голенищем.

– Старшина, а кем ты был до войны? – спросил вдруг лейтенант, отряхивая грязь с рук. – Судя по разговору, ты человек грамотный.

«Нашёл время, твою дивизию», – подумал я и вслух ответил:

– В пресс-службе губернатора работал, журналистом.

Продолжил копать, но остановился, увидев, как замер Лепёхин и таращится на меня во все глаза.

– Где-где? Кем? – переспросил лейтенант.

Только теперь до меня дошло: в запале сказал правду, а тут такое… ни к селу, ни к городу. Потому пришлось поднатужиться и рассмеяться.

– Да пошутил, товарищ лейтенант! В газете я работал, «Ленинградская правда» называется. Может, слышали?

– Неуместные у вас шутки, старшина.

– Виноват.

– Ладно. А в армию как попали?

– Так по призыву. 23 июня 1941 года.

Лепёхин помолчал некоторое время, поскольку ему пришлось отойти к ближайшей сосне и наломать веток. Он подтащил их к виллису, бросил под правое переднее колесо.

– А если бы не призвали, то продолжили работать журналистом?

– Не думаю, – честно ответил я. – Надоело врать.

– В каком это смысле? – нахмурился лейтенант и глянул на меня подозрительно.

Да что ж такое-то! Опять выкручиваться буду.

– В том самом, что вот даёт райком поручение, и райсовет должен его выполнить, так? Например, крышу перекрыть на доме на такой-то улице, номер такой-то. Он это делает, но только на бумаге. Райком получает доклад: «Всё хорошо, прекрасная маркиза». Помните, как в песне Леонида Утёсова?

– Да.

– Ну вот! Доклад есть, райком поручает газете статью написать, как идёт починка крыш. Как жители Ленинграда встретят осень и зиму без протекающих потолков. А на деле что? В домах сырость, крыши текут, как и раньше. Кому стыдно? Мне, как журналисту. Под статьёй моя фамилия стоит. Выходит, я и есть тот самый брехун! В общем, когда повестка пришла, я даже о брони просить не стал. Достало враньё!

Столько распинался перед Лепёхиным, а он мне что в ответ? Ну твою ж мать, летёха!

– Враньё, говорите? – он скептически поднял бровь, опять перейдя на официоз. – А может, вы и тут врать собрались? Специально машину в грязь загнали, чтобы задержать передачу важной информации. Или, может, у вас тут свои дела? А? С японцами, например.

– Какие ещё дела? – я бросил на него быстрый и полный ненависти взгляд. – Я делаю свою работу.

– Да уж вижу, как вы её делаете, товарищ старшина! – пробурчал Лепёхин, снова набрасывая ветки под колесо.

Мне в этот момент очень захотелось засветить ему в морду. Лопатой. Еле сдержался. Вместо этого мы продолжали, постепенно освобождая машину из грязевого плена. Через некоторое время удалось подложить под колёса достаточно веток, найденных неподалёку.

– Попробуем снова? – спросил я, возвращаясь на водительское место. Лепёхин кивнул, внимательно следя за моими действиями.

Я медленно нажал на газ, машина задрожала и начала выбираться из грязи. Сначала медленно, потом быстрее, и, наконец, виллис выехал на твёрдую землю.

– Получилось! – воскликнул я с облегчением, глядя на Лепёхина. Тот, наконец, расслабился и даже улыбнулся, хотя его высокомерие не исчезло полностью.

– Ну, молодец, старшина, – признал он, располагаясь рядом.

Мы продолжили путь, но теперь я был настороже, внимательно следя за дорогой. Лепёхин молчал, иногда бросая на меня задумчивые взгляды. Видимо, в его голове что-то изменилось. Может, перестал всё-таки считать своего спутника за малейшую провинность врагом народа? И откуда в нём столько этого дерьма, интересно? По идее, это мне, как старшине СМЕРШ, надо видеть повсюду врагов. А получается, меня хрен пойми в чём подозревает этот желторотик.

Чудеса, да и только!

Глава 10

– Старшина, так вы, говорите, корреспондентом «Ленинградской правды» были? – зачем-то спросил Лепёхин, когда отъехали от того треклятого места с пару километров. Я насторожился. Чего он переспрашивает, не контуженный вроде. Да и когда бы успел-то? Пока его из училища выпустили, Великая Отечественная уже и закончилась.

– Был.

– Долго?

Задумываюсь. А сколько, в самом-то деле? Но самое главное: кой чёрт меня ляпнул сказать, что я в газете-то работал? Ведь это моя жизнь, Владимира Парфёнова, 1975 года рождения такая. Сначала школа, потом РВВДКУ, дальше служба в армии, потом увольнение в запас, дальше работа журналистом, СВО, ну и вот я тут, кручу баранку автомобиля из страны, которая пока даже не придумала «холодную войну».

Но какая судьба у Лёхи Оленина? Вдруг он до армии сапоги тачал или трактористом работал? Даже если просто грузовик-«полуторку» водил, то… в общем, кажется, я крупно вляпался. И неслучайно с такой ехидцей в голосе интересуется товарищ лейтенант. С другой стороны, он что, моё личное дело изучал? Так это вряд ли, поскольку мы с ним из разных частей. И ни должностью, ни званием летёха не вышел, чтобы совать свой тонкий, как у цапли нос куда попало.

– Да несколько лет, – ответил я уклончиво. – Сначала просто газеты развозил на грузовике по киоскам Рос… кхм! Союзпечати, ну а потом как-то решил свои силы попробовать.

– Интересно, – задумчиво произнёс Лепёхин. – Это что же получается, товарищ старшина: газета «Ленинградская правда» публикует враньё?

Я от неожиданности так дёрнул руль, что машину едва не опрокинуло. Летёха охнул, глаза у него округлились на пару мгновений.

– Пенёк объезжал, – соврал я. – Ну, враньё – это сильно сказано, конечно.

Помолчал немного и решил: ну, чего мне бояться-то? Выскажусь один раз, а там пусть будет, что будет. В конце концов, считанные дни до наступления остались. А там уж куда меня занесёт, одному Богу известно. Ну, и отцам-командирам, это уж как всегда.

– Я так вам скажу, товарищ лейтенант. Вы как угодно газету назовите. Хоть «Правда», хоть «Известия», хоть «Вечерняя Москва». Всё от людей зависит. Я был не из тех журналистов, которые очерки пишут. Там свои мастера, целый отдел, сидят. Мне доверяли вещи попроще. Таких, как я, на западе называют репортёр. Слышали о таком писателе, Марк Твен?

Лепёхин кивнул.

– Ну вот. А он, между прочим, как раз и был журналистом-репортёром. Да что там Твен! Пушкин, Крылов, Достоевский, Чехов, – все в газетах трудились. По редакционным заданиям не бегали, конечно. Но могу их называть своими коллегами, – я улыбаюсь, говоря это, а вот мой спутник по-прежнему серьёзно смотрит вперёд. Боится очередного пенька, вероятно.

– Ну, а правда тут при чём?

– Да при том, что на каждое событие можно по-разному смотреть. Вот мы застряли в луже, так? Так. Один скажет: старшина Оленин сделал это нарочно, потому как он диверсант, засланный японскими милитаристами…

При этих словах лейтенант бросил на меня короткий взгляд. По нему я догадался: он так и думает! Вот же мелкий засранец!

– … А другой скажет: это чистая случайность. Поди, не по Минскому шоссе катаемся, а по тайге. И не на тракторе, а на виллисе. Так что пусть спасибо скажут изобретателям этой техники, что она вообще всю ходовку на растеряла к чёртовой матери. Ну, а если каждому дать задание статью написать? Вот и выйдет, что правда у каждого своя. К тому же, как редактор скажет. Одному поручит описать врага народа, другому – рядовой случай, а третьему – двух героев. Вон как быстро машину вытащили!

Лейтенант слушал мою философию молча. Только продолжал белыми от напряжения пальцами держаться, чтобы не вылететь. Виллис, как козёл, всё норовит подпрыгнуть повыше и улететь подальше. С непривычки мне такое его поведение было в новинку и напрягало изрядно. Теперь начинаю привыкать.

Ответить Лепёхин ничего не успел. Мы снова оказались возле штаба дивизии. Я остался у машины и стал проверять, всё ли в порядке. Конечно, здесь не старенький «Логан», у которого, помнится, однажды по осени шрусы по обе стороны заскрежетали так, что ехать было страшно. Когда их в автосервисе разобрали, ахнули. Уставились на меня: и долго, мол, вы так ездили? «Да пару месяцев, пока шум не надоел», – отвечаю. «Ну ни хрена себе…» – почесали они в затылках. Пришлось мне раскошелиться на сорок с лишним тысяч, – там ещё и другие проблемы обнаружились. Вот что значит по грязи кататься.

Виллис, если на яму его не загонять, вроде кажется машинкой более прочной. Надеюсь, когда наступление начнётся, мне больше повезёт. Пока рассуждаю, возвращается Лепёхин. С таким серьёзным видом, будто ему поручили в одно лицо разработать план высадки десанта на Курилы.

Едем обратно, на этот раз по обычной дороге, основной, благо сегодня она почти свободна: большая часть техники уже переброшена в места сосредоточения перед наступлением.

– Товарищ лейтенант, а кем вы были до войны? – спрашиваю его. Думаю и тут же поправляюсь: – То есть я хотел спросить, откуда вы родом.

В самом деле, ляпнул снова: Лепёхину 20 лет примерно, в 1941-м он только школу окончил, а до того за партой сидел, отмечая булавками на карте СССР движение линии фронта, сверяясь по сводкам Совинформбюро.

– Из Красноярска, – коротко ответил лейтенант.

Молчу, поскольку бывать в тех краях мне не доводилось. Знавал я одну девушку из того города. Звали её Оля, была она очень красива, судя по фото. Переписывались мы в социальной сети, но до встречи так дело и не дошло. Может, будь меж нами большая любовь, для которой расстояния не значат ничего, а просто большой интерес и симпатия… этого маловато, чтобы встречаться, преодолевая тысячи километров.

Проходит примерно половина пути, и Лепёхин вдруг спрашивает:

– Старшина, у вас в отношении Зиночки… то есть рядовой Прищенко… как?

– В каком смысле «как»? – уточняю.

Лейтенант смущается немного. Прочищает горло.

– Я видел, как вы на склад шастаете.

«Ишь, слово-то какое подобрал! Шастаю. Что я ему, мышь-полёвка?» – гневаюсь мысленно, а вслух отвечаю:

– Я на складке запчастей и ГСМ бываю исключительно по служебной необходимости, товарищ лейтенант. В последний раз меня туда отправил мастер… – я не смог вспомнить ни имени, ни фамилии его. – Кузьмич.

«А всё-таки значит, что у меня с Зиночкой что-то есть. То есть не у меня, у Оленина. Интересный коленкор!» – думаю и слышу, как ворчит мой пассажир:

– Я хотел вас предупредить, товарищ старшина. Зинаида Прищенко – моя родственница. Дальняя. Так что если вы собираетесь с ней шуры-муры разводить, то не советую.

«Не напрягайся ты так, пацан, – хочу сказать ему насмешливо. – Коли б мне нужна была твоя родственница, так я бы давно с ней уже не только шуры-муры разводил, но и большой бадабум устроил». И ещё мне очень хочется послать летёху подальше с его советами и сказать, чтобы не лез в мою личную жизнь. Но приходится придерживаться субординации.

Потому я просто молчу. Ровно до тех пор, пока не вижу, как по дороге нам навстречу шагает женщина с двумя ребятишками – старший, ему на вид лет десять, ведёт за собой младшего, примерно шестилетка. Вид у всех измученный, потрёпанный. Видимо, далеко шагают. Завидев нас, женщина машет рукой, просит остановиться.

– Едем мимо, – строгим тоном приказывает Лепёхин.

– Может, им помощь нужна?

– Не положено!

Тут мне как вожжа под хвост попала. «Да пошёл ты на хер!» – рявкаю про себя на офицера и жму на тормоз.

– Здравия желаю, гражданочка, – смотрю на женщину, которой лет тридцать. Миловидная, но уж очень уставшая. Вся в пыли, как и её ребятишки.

– День добрый, – говорит она.

– Здрасте, – вторят мальчишки.

– Откуда путь держите? – спрашиваю, замечая у неё на плече старенький рюкзак.

– Из Чалданки мы, станция такая, – говорит. – В Губерово идём. Говорят, с японцами скоро война начнётся, вот и решили у родни переждать. Если так дальше чего плохое стрясётся, подадимся до Хабаровска по Транссибу.

– Кто вам, интересно, про войну сказал? – щурится на неё лейтенант.

– Да это все говорят, – пожала женщина плечом. – Товарищи военные, а вы не подмогнёте нам, а? Нам бы до Каменушки доехать, а там у меня тётка, она поможет. Тут три километра всего, а то мои ребятишки-то вон вымотались уже все. Голодно у нас…

– Товарищ лейтенант? – смотрю на Лепёхина и по его физиономии сразу вижу: сейчас рот раскроет и откажет. Потому, не дожидаясь, говорю путникам. – Садитесь назад. Только смотрите, крепко держитесь. Машинка у меня скачет, что твой козёл.

Пацаны хихикнули. Старший залез первым, помог младшему. Уселись. Лейтенант глянул на меня с нескрываемой злостью. Ну, ещё бы! Не спросив его, великого полководца!

Я развернул машину, мы поехали обратно. Домчались быстро, высадили семейство на окраине деревеньки, а потом помчались в часть.

– Я доложу командованию о вашем самоуправстве, товарищ старшина, – сквозь зубы проскрипел Лепёхин.

– Ваше право, – сказал я. – Только помогать нашим гражданам – первейшая обязанность каждого советского воина. Мы для этого и воюем, товарищ лейтенант. За наших. И наши – это не только те, кто на фронте рядом с нами в окопах или вот тут, в машине. А и те, которые ждут, что с победой вернёмся.

Не знаю, зачем это ему сказал. Вряд ли достучаться получится. Но, может, хоть немного из моих слов тронет его молодые мозги.

Как приехали, так Лепёхин сразу в штаб полка отправился. Докладывать о выполнении задания. Я не успел долить бензин в бак из канистры, как выскочил Гогадзе и позвал внутрь. Скрипя сердце, пошёл за ним, предвкушая головомойку.

Подполковник Синицын сидел за столом, летёха напротив замер, я вошёл, козырнул.

– Товарищ начальник штаба, старшина…

– Вольно, – прервал меня Валерьян Митрофанович. – Что же это ты, Оленин, приказ старшего по званию нарушаешь?

– Виноват. Разрешите пояснить?

– Ну попробуй.

– Хотел помочь гражданским с эвакуацией. Скоро тут боевые действия начнутся, вот они и решили уехать от них подальше.

Подполковник некоторое время молчал, попыхивая папиросой.

– Ладно, Оленин. Тут лейтенант Лепёхин требует тебя под трибунал отдать. Это он, конечно, перегибает, – последнее слово Синицын сказал с усилением, глянув на лейтенанта, и тот отвёл взгляд. – Но неповиновение в армии… да ты сам всё прекрасно знаешь. В общем, делаю вам замечание, товарищ старшина! И чтоб больше такой херни не творилось! Иначе буду вынужден доложить твоему непосредственному командованию. Понял?

– Так точно!

– Свободны оба.

Мы вышли. Но разговаривать не стали. Разошлись, как в море корабли. Я сел в машину и повёл к блиндажу. Проверил уровень масла, осмотрел внешне, покачал. Вроде ничего не отваливается пока. Но помыть бы не мешало, да и себя в порядок привести. А то после той полной грязи ямы выгляжу, как свин. Сходил, набрал воды в колодце, стянул с себя всё до исподнего и, достав кусок мыла, устроил постирушку. Потом протянул верёвку между деревьями, развесил барахлишко. Попутно достал из вещмешка запасное, переоделся. Не сидеть же в неглиже, а то вдруг Зиночка мимо пойдёт, а я тут в непотребном виде.

Стоило вспомнить о девушке, как вдруг ощутил желание её навестить. В прошлый раз мы вроде как не договорили. О чём бы теперь поболтать? Придумаю по ходу пьесы. И никакой Лепёхин мне не указ. По крайней мере, приказать мне не общаться с рядовой Прищенко он не может. Руки коротки.