Текст книги "Оленин, машину! (СИ)"

Автор книги: Дарья Десса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Глава 48

Когда я взял обеими руками этот старинный японский меч, первое, что почувствовал, был странный вес – лёгкий, но как будто пропитанный чем-то большим, чем просто сталь. Сразу возникло странное ощущение, будто держу не оружие, а нечто… живое. Провёл пальцем по клинку. Он едва слышно загудел. Сталь лезвия казалась тёплой, словно меч хранил в себе тепло веков, каждую каплю крови и каждое сражение, в котором участвовал. Руки непроизвольно напряглись, будто знали – эта катана в умелых руках способна на многое.

Снова провёл большим пальцем по лезвию, холодная гладкость металла вызвала мурашки. Но это было не просто холодное оружие – нет, оно будто вибрировало какой-то внутренней энергией, словно передавало мне историю через прикосновения. Я будто ладонями прикоснулся к древней японской традиции, ощутил боевой дух самураев, скрытую силу, которая передавалась с каждым взмахом. В этом мече было нечто магическое, необъяснимое. Казалось, что я становлюсь частью его истории, а он – частью моей.

Я поднял меч выше, и свет, пробивающийся через кроны деревьев, заиграл на его лезвии, как будто сам металл оживал в этих лучах. Было ощущение, будто пространство вокруг замерло, и только я и этот меч существовали в этот момент. Всё, что окружало, отступило на второй план. Я даже не слышал шорохов тайги, не чувствовал ветра. Забыл о близком присутствии пленного врага.

Что-то в глубине души подсказывало, что этот клинок не раз видел смерть, но в нём же была скрыта какая-то древняя мудрость – что-то, что самураи называли честью. Этот меч не просто резал плоть врагов, он нёс в себе часть их душ, их поражений и побед. Я чувствовал, что, держа его, вступаю в связь с чем-то древним, почти священным.

Закрыв глаза, вдруг ощутил лёгкое дуновение солёного ветра и шум далёких волн. Перед внутренним взором раскинулся величественный вид – я стоял на горе, с которой открывался широкий обзор на бухту. Внизу, словно величественные сторожевые бастионы, вставшие на якорь, расположились корабли Российской императорской эскадры. Это был Порт-Артур, но не нынешний, а тот, каким он был когда-то – до трагических событий Русско-японской войны.

Бухта сияла на солнце, словно драгоценная чаша, её воды переливались серебром, отражая небо, покрытое лёгкими облаками. Вдалеке массивные корпуса военных кораблей прорезали гладь воды, отбрасывая длинные тени на поверхность, из высоких труб валил чёрный дым. Присмотревшись, я заметил, что на некоторых палубах кипела работа. Матросы в бескозырках сновали туда-сюда, выполняя ежедневные обязанности, словно муравьи на гигантском железном каркасе. Где-то звенели цепи якорей, перекатывались громоздкие бочки и ящики, готовилось снаряжение. На одном из флагманских кораблей – может быть, это был «Цесаревич» или «Победа» – виднелся огромный Андреевский флаг, трепещущий под ветром, напоминая всем о величии империи и её флота.

Чувствовалось что-то тревожное в этом спокойствии. Я понимал – это был момент, когда в Порт-Артуре ещё не знали, какая беда грядёт. Но неясная, тяжёлая тень войны нависала над бухтой, даже несмотря на солнечные лучи, которые, казалось, пытались рассеять это зловещую предчувствие.

Меня вдруг охватило странное чувство. Посмотрел вниз и едва поверил своим глазам – на мне была офицерская форма японской императорской армии начала прошлого века. Плотная, хорошо пошитая, приталенный китель цвета хаки со сверкающими на солнце пуговицами, опоясанный широким чёрным ремнём, галифе с красными лампасами, высокие хромовые сапоги, всё это сидело на мне идеально. Никакого веса шинели, никакого привычного ощущения военного плаща.

Снова почувствовал это. Почувствовал рукоять меча у своего бедра. Катана. Опустил взгляд на ножны и сразу узнал её – древний узор на эфесе (мэнуки – подсказала память) и лакированные ножны (сая) со шнуром (сагэо). Это не могло быть ошибкой. Меч принадлежал мне, будто являлся продолжением моего тела.

Я стоял здесь, на одной из гор, окружающих бухту Порт-Артура, в форме японского офицера, с катаной у бедра, и смотрел на российские корабли. Странное, магическое чувство охватило меня, словно находился одновременно в прошлом и в настоящем.

– Эй! – позвал Сигэру.

Я медленно повернулся к нему, пытаясь вернуть рассудок на место после видения.

– Мы будем биться или ждать, пока ты наслаждаешься последними минутами своей жизни? – спросил он с ядовитой насмешкой на тонких губах.

Его слова выдернули меня из странного транса, и я осознал, что держу катану в руках. В голове ещё плыло воспоминание о бухте, о кораблях и чётко ощущалась прохлада рукояти меча, будто я вдруг оказался частью чего-то большего. Кажется, эта катана и впрямь несёт в себе что-то магическое – стоило её взять в руки, как перед глазами возник другой мир, чужие воспоминания. Будто металл меча помнит больше, чем просто битвы.

Глядя на японца, я поймал себя на мысли: почему вообще решился на эту схватку? Ведь этому меня не учили. Рукопашный бой, каратэ – да, это было в моём прошлом, но фехтование не входит в программу подготовки офицера ВДВ. Это же не навигацкая школа времён Петра, где гардемаринов учили обращаться с клинком. А сейчас стою с катаной в руках, будто всю жизнь готовился к такому поединку. «Уж не дурак ли я?» – подумал, но из подсознания вдруг возникла уверенность: «У меня получится».

Вдруг перед глазами промелькнул образ из детства. Не моего, – настоящего Алексея Оленина. Я увидел себя мальчишкой, который ходит на занятия по фехтованию в Дом пионеров. Вёл кружок пожилой мужчина с аккуратной щёточкой усов и выправкой, сформированной прошлым. Звали его… да, точно Никита Сергеевич. Белогвардейский офицер, штабс-капитан. Он воевал в Первую мировую, имел два «Георгия» за подвиги, но был тяжело ранен и списан. После – революции, Гражданская война, но его, как ветерана и инвалида, суровые годы обошли стороной. Теперь он доживал свои дни, обучая нас, пионеров, искусству владения холодным оружием, передавая знания о фехтовании, как о чём-то утерянном и далёком.

«Так вот откуда моя уверенность», – подумал я.

Теперь все сомнения отпали.

– Ну-с, приступим, ваше благородие! – крикнул я японцу с какой-то залихватской смелостью, вдруг наполнившей меня до краёв.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в яркие, огненные оттенки, когда я встал напротив Сигэру. Оба держали свои мечи, готовые к бою, в воздухе витала напряжённая тишина, как будто сама природа затаила дыхание, ожидая развязки этого поединка.

Яркое лезвие катаны блестело на свету, и, глядя на него, я ощутил притяжение, магическую силу, исходящую от старинного оружия. Сигэру, с ухмылкой на губах, казался полным уверенности, словно он был готов не только сражаться, но и наслаждаться процессом. Я же, напротив, чувствовал волнение, но это только разжигало во мне пламя.

Первый удар раздался внезапно – Сигэру бросился вперёд. Я успел уклониться, чувствуя, как воздух, разрезанный клинком, овеял лицо, когда лезвие прошло в нескольких сантиметрах от меня. Поняв, что в схватке не может быть ни малейшей ошибки, я сделал шаг вбок и атаковал, пытаясь нанести ответный удар.

Мы крутились вокруг друг друга, как два хищника. Каждый удар, каждое парирование были чёткими и проработанными. Я старался запомнить, как двигается Сигэру, чтобы понять, как действовать дальше. Мышечная память подсказывала что-то давно забытое. Лейтенант был ловок, его движения плавными и грациозными, как у танцора, но в них проскальзывала усталость.

Наша схватка перешла в стадию взаимных выпадов. Я чувствовал, как напряжение нарастает, как мускулы гудят. Сигэру внезапно снова сделал резкий выпад, я успел увернуться, но почувствовал, как лезвие коснулось моей руки, оставляя глубокую царапину. Боль пронзила, но ярость и желание победить гнали вперёд. Я сконцентрировался, собрав всю свою волю. В этот момент меня охватило желание отомстить за каждого, кого погубил этот надменный японский аристократ.

Я шагнул вперёд, поворачивая корпус влево, и выполнил резкий круговой удар мечом, направленный на плечо Сигэру. Он быстро уклонился, при этом опустив катану в позицию для блокировки. Я воспользовался этим моментом и, прижавшись к земле, провёл подкошечный удар, нацеливаясь на его ноги.

Сигэру, почувствовав угрозу, отскочил назад, переводя вес на правую ногу и используя катану для быстрого парирования моего удара. Он оттолкнулся, меняя направление атаки, и провёл горизонтальный рез, направленный на мою шею. Я наклонился вбок, при этом поднимая меч для блокировки, и почувствовал вибрацию от удара, проникающего в мои руки.

Следующим шагом я перешёл в захват: схватил его запястье и пытался вырвать меч из его рук. Сигэру быстро отступил, резко поворачиваясь, чтобы высвободиться, и с размаху провёл вертикальный удар вниз, пытаясь зацепить меня. Я закрутился, отпрыгнув в сторону, и использовал момент, чтобы нанести контратаку.

Сразу после этого я провёл серию быстрых атак – один, два, три удара, быстро меняя высоту и угол, заставляя японца защищаться. Он смог заблокировать два удара, но третий попал в его плечо, оставив на ткани след. Сигэру, зная, что у него нет времени на ошибки, скакнул в бок, чтобы избежать дальнейшего повреждения.

Мы продолжали маневрировать, каждый из нас выжидая момент для контратак. Я применил технику «тати-учи», делая резкий проникающий удар, который заставил его наклониться, чтобы заблокировать. Это дало мне возможность использовать «цукомэ» – быстрый колющий удар, направленный в корпус врага.

Сигэру, почувствовав угрозу, инстинктивно уклонился, проводя своим мечом в сторону, чтобы отвлечь меня от дальнейшего наступления. Я воспользовался этой возможностью и закрутился, нанося боковые удары и заставляя его вновь защищаться.

Ситуация накалялась, и я перешёл к «ката», собирая всю энергию для финального удара. Вложил все силы в резкий и быстрый выпад, обвивая меч вокруг его катаны, пытаясь дестабилизировать его позу. В итоге, резко вонзил меч в грудь офицера, завершая поединок. Сигэру изумлённо замер. Посмотрел на торчащую из его тела сталь. Перевёл взгляд на меня.

– Этого не может… быть… – произнёс он и медленно обмяк на землю.

Глядя на него, я испытал странную смесь чувств. Вроде бы и радоваться надо – одним врагом на свете меньше стало. С другой стороны, ведь нарушил приказ командира. Кого мне теперь везти в спецотдел и как там оправдываться? Подумав, решил, что придётся придумать историю с аварией, в которой погиб пленный. Только труп я не собирался никому предъявлять. Решат ещё, что расправился с безоружным. Никто ведь не видел нашего поединка.

Я достал из разбитого виллиса сапёрную лопатку, вырыл неглубокую, в полметра примерно, ямку, уложил туда Сигэру. Потом засыпал землёй, забросал ветками. «Покойся с миром, потомок самураев», – сказал и, собрав свои вещи, пошёл пешком в расположение наших тылов.

Пока топал, вспомнил о сокровищах. Золото и драгоценности, о которых говорил Сигэру, сияли в моем воображении. Как же хотелось добраться до них! Каждая мысль о богатстве поднимала адреналин, но реальность тут же сталкивала с холодной логикой.

Как можно оставить всё это ради блеска и богатства? Служба – это долг, а оставить своих товарищей на произвол судьбы в разгар войны было бы предательством. Трибунал за это станет только началом моих проблем. Вся эта затея могла обернуться большими неприятностями.

Но сокровища! Как же заманчиво было бы заполучить их и использовать для восстановления страны, когда война окончится. Однако сейчас это только мечты. Я понимал, что в первую очередь должен думать о своих обязанностях, о том, как защитить тех, кто рядом. Долг и соблазн постоянно тянули в разные стороны, и я старался оставить эту мысль в стороне. Сокровища подождут, а моя настоящая работа – это сражаться за свою страну.

Глава 49

Как только вошёл в расположение части, сразу направился в штаб, чтобы доложить обо всём капитану Лисоченко. Шёл быстро, несмотря на усталость. Перед штабной палаткой остановился, отряхнулся, как смог. Хотя видок у меня тот ещё – на бомжа похож. Грязный, в некоторых местах рваный, да ещё порез зудит, надо бы обработать от греха подальше. Хорошо бы, прежде чем пред светлые очи командования показываться, привести себя в порядок. Но медлить было нельзя. Капитану нужно было узнать всё, что произошло за последние часы. По рации много не наговоришь, это не XXI век со смартфонами.

Зайдя в штабную палатку, я кивнул дежурному у входа:

– Здорово. У себя? – кивнул на вход, закрытый плащ-палаткой.

– Так точно… – изумлённо проговорил старший сержант.

Я, не спрашивая разрешения, сразу направился к Лисоченко. Внутри было привычно темно и прохладно. Андрей Мартынович сидел за столом, склонившись над картой, но, заметив меня, тут же поднял взгляд.

– Оленин? Что стряслось? – капитан отложил карандаш и сел ровнее, внимательно разглядывая меня. – Докладывай.

Я выпрямился и коротко начал пересказ:

– Здравия желаю! По дороге к городу нас атаковали камикадзе. Силами охраны комбата, – про своё участие скромно умолчал, – угроза была устранена. – Ну, об этом вам уже докладывали. Мы взяли в плен японского офицера, лейтенанта. Я получил приказ доставить его в штаб для допроса. Попали в аварию, виллис перевернулся, нам удалось выбраться. Оба остались живы, но техника была сильно повреждена. Пришлось идти пешком.

Лисоченко молча слушал, кивнув пару раз, когда я говорил про атаку смертников. Но я знал, что самое важное ещё впереди. Продолжил, стараясь кратко, но чётко передать события:

– В дороге пленный японский офицер сумел развязать себе руки. Подкараулил момент, когда я не смотрел на него. Напал, ранил меня. Хотел убить, – я показал на порез на гимнастёрке, который подтверждал мои слова. – Мне пришлось ответить.

Капитан прищурился недоверчиво.

– Где он? – его голос был холоден и строг.

– Мёртв, товарищ капитан, – твёрдо ответил я. – Выбора не было. Офицер оказался хорошо подготовлен, действовал умело. Ещё чуть-чуть, и он бы меня прикончил.

Лисоченко нахмурился.

– Мог бы и подождать с ликвидацией, – сказал медленно. – Хотелось бы его допросить. Но ладно, раз ситуация была безвыходной… Сам как?

– Нормально, – ответил я, хотя боль давала о себе знать.

– Иди в санчасть. Пусть тебе первую помощь окажут. И приведи себя в порядок. Да, машина твоя как? Восстановить можно?

– Если Кузьмич постарается… – улыбнулся я, но тут же осёкся. – Уверен, что ремонтный взвод справится, товарищ капитан!

– Да уж, они умельцы. Ладно, у тебя два часа. Потом мы передислоцируемся вот сюда, – и он ткнул карандашом в карту. Я заглянул мельком – Муданьцзян. – Свободен.

Выйдя из штабной палатки, я сразу решил, что в санчасть не пойду. Ранение не критичное, незачем докторов от серьёзных дел отвлекать. Вместо них надумал довериться более знакомым, пусть и не таким профессиональным, но уж точно заботливым и нежным рукам Зиночки. Заодно она поможет с обмундированием, поможет привести себя в порядок. Неприятно всё-таки ходить по расположению, как оборванец.

Я направился к её палатке. Лёгкий вечерний ветерок чуть остудил разгорячённое лицо, и пока шёл, вспоминал, как Зиночка всегда с добрым сердцем принимала меня. Конечно, я знал, что её забота порой граничит с чрезмерной тревожностью, но это и придавало ей особый шарм. Даше на душе потеплело от таких мыслей.

Добравшись до места, я приоткрыл дверцу палатки и тихо постучал по деревянной перекладине.

– Зиночка? Ты здесь? – позвал негромко.

Девушка, услышав голос, вышла из-за громадья ящиков и коробок, и её глаза мгновенно расширились от ужаса. Она ахнула, прикрыв ладонью рот, когда заметила кровь на моей гимнастёрке и грязь, покрывающую меня с ног до головы. Её лицо, освещённое свисающей из-под матерчатого потолка автомобильной фарой, подключённой к аккумулятору, выражало искреннее беспокойство.

– Алёша! Что с тобой? – она буквально подлетела ко мне, в её голосе звучала смесь страха и облегчения. – Ты ранен?

Я попытался улыбнуться, чтобы успокоить её, но гримаса получилась скорее усталой.

– Да не переживай ты так, Зиночка, пустяк. Просто немного порезало и в грязи пришлось поваляться, – ответил я, протягивая руку, чтобы успокоить её ещё больше.

Но она не слушала, её нежные ладони уже были заняты: она осторожно ощупала порез на моей гимнастёрке, видимо, пытаясь понять, насколько глубока рана, затем, будто сама не веря, обвела взглядом всё моё обмундирование, измятое, порванное в нескольких местах.

– Ты не шутишь? Никаких шуток с ранами, понятно? Садись, я сейчас воды нагрею, будем тебя очищать, – в её глазах снова блеснуло волнение, но на этот раз с явным оттенком заботы.

Я сел, чувствуя, как усталость начинает накатывать, а Зиночка тут же начала суетиться, доставая тазик для воды и хозяйственное мыло. Затем достала аптечку, извлекла оттуда бинты и стрептоцид. Занятая своими хлопотами, в какой-то момент она вдруг замерла, повернувшись ко мне с озабоченным видом.

– Алёша, что же это мы… Так нельзя, – тихо, но уверенно сказала она. – Тебе нужно умыться и переодеться. Здесь сейчас неудобно… Пойдём, я знаю, где.

Я кивнул, не став спорить. Она вывела меня из палатки, и мы обошли её с тыльной стороны. Оказалось, там между трёх сосен обнаружилась ещё одна маленькая палатка, куда редко кто заглядывал. Насколько я мог догадаться – её Зиночка для себя соорудила персонально, да ещё обложила хвойными ветками – маскировка. Не от японцев, скорее от мужских досужих взглядов. Она огляделась, будто проверяя, что нас никто не видит, и, уверенно открыв полог, жестом пригласила меня внутрь.

– Здесь будет лучше. Раздевайся полностью, – велела строгим, но заботливым голосом.

Я повиновался, осознавая, что сопротивляться ей бесполезно. Стоило только начать стягивать одежду, как почувствовал лёгкий холодок на коже от вечернего воздуха, смешанного с влажностью, и понял, насколько сильно грязь и пот въелись в меня. Зиночка принесла тёплую воду в тазике, потом ещё ведро воды. Достала откуда-то мочалку и начала помогать мне омывать руки, спину и грудь. Её прикосновения были мягкими, но уверенными, чувствовалась опытная рука.

– Зиночка, а может, нам потратить время на что-то поинтереснее? – попытался шутливо протянуть руку, чтобы приобнять её за талию, но она моментально остановила меня серьёзным взглядом.

– Товарищ старшина, на глупости сейчас времени нет, – отрезала строго. – Ты ранен, а я должна сделать свою работу. Да и пахнет от тебя…

С её тоном было не поспорить. Она продолжала сосредоточенно омывать меня, не давая поводов для дальнейших попыток флирта. Я лишь усмехнулся и послушно дал ей закончить. Правда, особо интимные места всё-таки не доверил. Во избежание, так сказать, физиологических случайностей, которые происходят с мужчинами, когда их касаются нежные женские ладони.

Мы вернулись в складскую палатку. Там, среди ящиков и коробок, быстро перекусили. Пищу никто не жевал долго, настроение было тревожное – издалека уже доносились звуки передислокации: двигатели заводились, технику готовили к отправке.

– Переезжаем, – негромко проговорила Зиночка, откусив и прожёвывая кусочек хлеба. Я кивнул, чувствуя, что времени у нас совсем мало.

– Рану давай обработаем, – велела она. Осторожно ещё раз промыла порез тёплой водой, посыпала стрептоцидом, затем наложила чистый бинт.

– Не хватало, чтобы заражение началось, – проговорила озабоченно, торопливо и аккуратно завершая свою работу.

«Ей бы медиком работать, и тогда бы все пациенты говорили, что у неё лёгкая рука», – подумал я, представив Зиночку в белоснежном халатике. Стоило так подумать, как внизу шевельнулось. Отвёл взгляд от девушки. Жаль, на нежности времени и в самом деле нет.

Я оделся, достав сменный комплект одежды из своего вещмешка. Вокруг слышалось движение. Раздавались приказы, палатки сворачивали, грузовики выстраивались в колонну. Когда всё было готово, я крепко, по-хозяйски поцеловал Зиночку, взяв её лицо и ладони и ощущая тёплую кожу. Она ответила коротко, но крепко, зная, что разговоры сейчас ни к чему.

– Держись там, Алёша. Не геройствуй, – прошептала она, отпуская мою руку.

Я вышел из палатки и направился обратно к штабу. Везде суетились бойцы и командиры, слышались гулкие шаги и звуки перемещаемой техники. Замер на месте, вдруг осознав, что сам-то безлошадным оказался.

– Без машины, как без рук, – пробормотал себе под нос, прислушиваясь к шуму колонны.

Теперь встала другая проблема. Без виллиса дальнейшие передвижения усложнялись. Нужен транспорт, и срочно. А мне куда теперь, сапожнику без сапог? Неподалёку стоял студер, из его кузова вдруг донёсся знакомый голос:

– Эй, генацвале! – это оказался Гогадзе. – Ты что пешком-то? Залезай!

Николоз стоял на ногах в кузове, протянув мне руку. Я быстро схватился за неё и с его помощью забрался внутрь. Там оказались ещё четверо бойцов. Точнее, бойцами их можно было назвать с натяжкой, поскольку форма не всех делает воинами. А эти были два писаря и две связистки. В грузовике было просторно, но лица усталые, напряжённые. На меня посмотрели недоверчиво. Я ж для них малознакомый водитель, который к тому же, как они услышали, отчего-то без машины остался. Вдруг воинскую дисциплину нарушил?

Но я сделал вид, что не замечаю этих взглядов. Уселся, рядом положил вещмешок, из которого торчал эфес катаны. Это была та самая, доставшаяся мне по праву победителя в поединке с Сигэру. Другую, штамповку, оставил начштаба в доказательство, что не соврал насчёт японского офицера.

Гогадзе быстро оглядел меня с ног до головы, прищурив свои чёрные, цепкие глаза. Он сразу заметил рукоять меча и уставился на него.

– Что это у тебя? – Николоз слегка кивнул на меч, его глаза вспыхнули любопытством и жадным блеском.

Я коротко пояснил:

– Меч. Японский.

Взгляд грузина буквально прожигал мой трофей, интерес и желание обладать ей овладели им полностью.

– Послушай, дорогой, – начал он вкрадчиво, не сводя взгляда с эфеса, словно сканировал, – а где взял-то такую красоту?

– В бою, – коротко ответил я, давая понять, что разговор не стоит развивать дальше. Никакого впечатления на грузина это не произвело.

Николоз ещё раз окинул меня взглядом, а потом прочистил горло, явно готовясь к тому, чтобы рассказать нечто важное. Он хотел произвести впечатление. «Его любимое занятие», – подумал я с иронией.

– Ты знаешь, кем был мой прапрадед? – спросил грузин, склонив голову набок и внимательно глядя на меня.

– Просвети, – ответил я, ощущая, что сейчас последует что-то интересное.

Николоз слегка приподнял бровь, словно удивляясь моему невежеству.

– Он был князем Константином Гогадзе, – произнёс он с явной гордостью в голосе. – Не слышал?

Я отрицательно покачал головой.

– Вах! Мой прапрадед воевал вместе с Багратионом в Отечественной войне 1812 года, – продолжил Николоз, его глаза блестели при воспоминании о героическом предке. – Ему сам Кутузов после Бородинского сражения в награду преподнёс саблю. Сабля, понимаешь? – повторил он, акцентируя внимание на этом слове.

Лицо собеседника светилось гордостью за родовые корни, а я молча кивнул, понимая, что для Гогадзе эти рассказы о прошлом – не просто истории. Для него это прямая связь с предками, с их победами и славой. То, чем он гордиться будет и детям, если заведёт их, передаст по наследству. «А мне и передавать теперь некому, – вдруг подумал я. – Семья моя осталась там, в другом времени».

– К чему ты это мне говоришь, не пойму? – спросил я, слегка нахмурившись.

Николоз скривил губы, словно знал, что я не сразу уловлю суть.

– Для грузина сабля – это не просто холодное оружие, – начал он, его голос стал глубже, серьёзнее. – Это символ чести, рода, наследия. Сабля в моём роду всегда передавалась от отца к сыну. Она как часть меня. Как ты вот сейчас держишь катану и чувствуешь её силу. Я чувствую то же самое, когда беру в руки саблю моего прапрадеда.

Он на мгновение замолчал, внимательно глядя на меня, словно искал понимания.

– А теперь, – продолжил он, – ты представляешь, что для меня значит эта катана? Это не просто трофей или кусок металла. Это символ другой великой традиции, другого народа, который тоже чтит своё оружие, как и мы, грузины. Если я привезу её домой… да вся Грузия обо мне говорить станет!

Я посмотрел на него с интересом. Ну до чего ж тщеславный!

– Прости, но я добыл её в бою. Едва не погиб. Она мой трофей.

– Не можешь подарить? Продай. Что хочешь? Всё отдам! – страстно заговорил Николоз, его голос дрожал от желания. Остальные пассажиры посмотрели на него с интересом. Девушки стали шушукаться, посмеиваясь. Гордый грузин не удостоил их даже взглядом.

Я мог понять его. Но эта катана… она уже стала частью чего-то большего, частью меня самого. И тот момент, когда меня буквально унесло в 1904 год, на гору в окрестностях Порт-Артура… было в этом что-то мистическое, неподдающееся разумному объяснению. А главное – когда я держу в руках меч, то ощущение, словно он наполняет меня силами и знаниями, которых раньше не было. Чудеса, да и только!

– Николоз, – медленно сказал я, чувствуя, как напряжение возрастает, – эта вещь не на продажу.

Грузин замер, взгляд его стал жёстче, но быстро сменился на что-то более смиренное. Видимо, он понял, что этот разговор не приведёт к результату.

– Нет, всё-таки скажи, что ты хочешь? – спросил он, в глазах его читалось настойчивое любопытство.

– А что у тебя есть? – ответил я, иронично поднимая брови. Думал, что после этого он отстанет. Какое там!

Грузин крепко задумался, его лицо изменилось, когда он начал перебирать в уме свои «сокровища» и трофеи.

– У меня есть некоторые вещи, которые могут пригодиться, – начал он, как будто сам не веря в свою удачу. – Слышал про Sturmgewehr 44?

Я слегка усмехнулся.

– Слышал, – ответил сразу. Не буду же рассказывать, что буквально в этом году оружейник Михаил Калашников, опираясь в том числе на Sturmgewehr 44, уже разрабатывает свой образец, который войдёт в мировую историю под названием «АК-47». Интересно, у Гогадзе откуда эта «машинка»? Видимо, привёз с западного фронта, хитрец. Или здесь уже выменял на что-нибудь.

– Это не то, что мне нужно, – сказал я. – Говорю о чём-то более ценном.

Грузин на мгновение замер, затем выдохнул, словно собрался с силами.

– Я могу предложить тебе помощь, – наконец произнёс он. – У меня есть связи. Я знаю несколько людей, которые могут помочь с решением некоторых вопросов. Тебе это не пригодится?

«Вот она, грузинская мафия в действии», – шутливо подумал я.

– Прости, дружище. Но это всё меня совсем не интересует.

– А что же тогда тебе нужно⁈ – вскричал Гогадзе так громко, что даже писали, задремавшие под шум мотора, вздрогнули и посмотрели на него.

– Николоз, – сказал я, твёрдо глядя ему в глаза. – Если ты хочешь остаться моим другом, давай договоримся: эта катана – моя. И точка.

Грузин поник. Опустил глаза.

– Как скажешь, генацвале, – произнёс с тоской.

Мы продолжили путь. Студер трясло на ухабах, приходилось крепко держаться за жёсткую лавку, что то и дело норовила крепко долбануть по пятой точке. Никакого комфорта. Но зато едем, уже хорошо. Память подсказала когда-то увиденное настоящим Алексеем Олениным – многокилометровые маршевые колонны советской пехоты, уныло бредущие по бескрайним степям Украины в сторону Днепра. Лил дождь, было холодно. Под ногами – грязное месиво. Но надо идти, и тысячи людей шагали, с трудом выдирая ноги из жижи, чтобы сделать ещё шаг к Победе.