Текст книги "Оленин, машину! (СИ)"

Автор книги: Дарья Десса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Глава 36

Я осторожно крался по лестнице, каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом здании. Здесь никого не было – административное строение пустовало, только пыль да обломки старых бумаг валялись повсюду. Поднимаясь на второй этаж, я старался двигаться как можно тише. Помещения, которые осматривал одно за другим, были пустыми. Наконец, приоткрыв дверь в самое дальнее, я заметил снайпера. Он стоял у окна, сосредоточенно вглядываясь вдаль. Захотелось взять его живым – возможно, удастся выудить информацию о расположении ДРГ.

Я затаился у двери, оценивая противника. Он был сосредоточен, не заметил меня – казалось, шанс сделать всё быстро и тихо был идеальным. Собравшись с мыслями, я выдохнул и сделал рывок, бросившись на него сзади. Руки уже были готовы сомкнуться на его шее, но в последний момент японец резко развернулся. Удар пришёлся мне в грудь – неожиданно, точно и болезненно. Я понял, что снайпер непрост.

Он двигался быстро, его движения были чёткими и отточенными. Я попытался нанести удар в корпус, но он блокировал атаку, разворачивая тело и перехватывая мою руку. Резким движением попытался сбить меня с ног, но я удержался на месте, ответив захватом. Мы сцепились, как звери, каждый пытался найти уязвимость в противнике.

Снайпер быстро пытался освободиться из моего захвата, резко вывернувшись и ударив меня по ноге. Я почувствовал боль, но продолжал держать, стараясь подавить его. Резким движением выкрутил его руку за спину, но он внезапно вывернулся, нанёс мне удар в челюсть и попытался вырваться. Это была настоящая схватка на выживание.

Мы вскочили.

Я отступил на пару шагов, пытаясь восстановить равновесие. Снайпер использовал момент, чтобы нарастить атакующее преимущество. Сразу же бросился в атаку, нанося серию быстрых ударов, которые я едва успевал блокировать. Его движения были лёгкими и плавными, словно он танцевал, но каждый удар заставлял меня чувствовать его силу.

Я собрался, анализируя его стиль. Он полагался на скорость и технику, а я мог использовать свою массу и силу. Когда он снова попытался нанести мне удар в лицо, я поймал его руку и резко повернул, заставляя его податься вперёд. Воспользовавшись его неуверенностью, врезал локтем в его подбородок. Снайпер отшатнулся, но быстро вернулся в бой, выполнив круговой удар ногой.

Упав на пол, я смог увернуться, и его нога прошла над головой. В этот момент я схватил его ступню и, используя его же инерцию, потянул на себя, заставив упасть. Но он не сдался. Перекатился на бок, освободил свою ногу и, вставая, быстро выполнил прыжок, пытаясь ударить меня с разворота.

Я едва успел увернуться, и наш бой продолжался, как хоровод: мы наносили удары и уклонялись, стараясь предугадать действия друг друга. Я знал, что так продолжаться не может. Нужно было быстрее завершить эту схватку. Решил применить свой последний приём. Собравшись, сделал резкий шаг вперёд, словно хотел напасть, но затем резко остановился, отвлекая его внимание.

В этот миг, когда он был в замешательстве, нанёс удар в солнечное сплетение. Снайпер не выдержал, его тело наклонилось вперёд, и я быстро подхватил его, не давая упасть на пол. Схватив его за запястье, резко повернул. Раздался хруст, враг застонал от сильной боли.

Я встал над ним, уверенно удерживая захват, и произнёс по-японски:

– Сдавайся или умрёшь!

Я тяжело дышал, держа японца на полу, его запястье было в моём захвате, но он больше не пытался вырваться. Его взгляд поднялся на меня – не было в нём ни страха, ни боли, только твёрдая решимость.

– Убей меня, – произнёс он неожиданно на ломаном русском. Я замер, не сразу понимая, что он сказал.

– Что?

– Убей меня, – повторил он, взгляд его оставался таким же спокойным, как и голос. – Это… позор. Проиграть… сдаться. Я – воин. Хочу умереть как воин. Ты должен убить меня.

Я ослабил хватку, чувствуя, как ледяное понимание прокатывается по позвоночнику. Он говорил это совершенно серьёзно. Видел это в его глазах. Не хотел жить, даже если был пленён.

– Откуда русский знаешь? – спросил его по-японски.

– Пленный моряк научил. С крейсера. Он участвовал в Цусимском сражении. Когда всех отправили домой, остался. Жил рядом.

Я качнул головой. Надо же! Эх, поговорить бы об этом. Да не судьба.

– Сдавайся, – сказал ему твёрдо, хоть и понимал, что такие слова для него – оскорбление. – Ты больше не можешь сопротивляться. Это война, и ты проиграл.

Он стиснул зубы и, казалось, ещё крепче напряг свои мышцы.

– Нет, – проговорил хрипло. – Лучше смерть, чем позор. Ты не понимаешь. Жизнь… бессмысленна, если я потеряю честь. Я не могу вернуться домой. Там меня уже нет.

Я не мог избавиться от странного ощущения. Всё это казалось мне совершенно нелепым и абсурдным, но в то же время – каким-то правильным для него. Японец был готов умереть здесь, в этой чужой деревне, просто чтобы не пережить момент своего позора. Мне с такой дилеммой прежде встречаться не доводилось. Слышал об этом, читал в книжках и в кино смотрел. Но вот так, лицом к лицу столкнуться с настоящим самураем…

– Ты должен… уважать это, – добавил он, его голос стал тише, почти умоляющим. – Ты – воин. Ты понимаешь.

Мой разум сопротивлялся его словам. Неужели действительно было настолько важно, чтобы смерть стала избавлением от его собственного чувства поражения?

Я посмотрел на его изнурённое лицо и тихо спросил:

– И ты хочешь, чтобы я это сделал?

Он закрыл глаза и слегка кивнул, словно приняв свою судьбу.

– Да. Это… моя последняя просьба.

Тишина давила. Я держал его, зная, что в следующем движении моих рук можно было бы либо подарить ему жизнь, либо лишить её.

Я всё ещё держал его, ощущая напряжение в его теле. Его просьба висела в воздухе, как туман, обволакивая нас двоих. Японец хотел умереть с честью. Но просто так отпустить его – это было бы слишком просто.

– Ты хочешь умереть, как воин? – медленно произнёс я, ослабляя захват, но не отпуская окончательно. Со сломанной рукой он всё равно представляет опасность. Японец посмотрел на меня, кивнув. В его глазах мелькнула надежда – странная и отчаянная. – Хорошо. Я дам тебе умереть. Но только если ты скажешь мне, где находится ваша диверсионная группа.

Его взгляд резко изменился. В тусклом свете я увидел, как в его глазах мелькнула растерянность. Он не ожидал такого предложения.

– Ты хочешь смерти, как воин? – повторил я. – Тогда скажи, где ваши, и выполню твою просьбу.

Он замолчал на мгновение, его дыхание стало ещё более тяжёлым. Понимал, что я предлагаю, и одновременно это противоречило всему, что он считал честью. Его собственные принципы вели в тупик – он мог бы уйти с достоинством, но ценой предательства.

– Это… это не по-честному, – прошептал он, его голос дрогнул.

– Китайцам это расскажи, которых вы тут несколько веков уже убиваете, как животных, – прорычал я. – Могу оставить тебя здесь подыхать, мучительно и медленно. Или могу исполнить твою просьбу, но сначала ты скажешь мне то, что нужно.

Его глаза метались, словно он боролся с самим собой. Тишина длилась несколько секунд, хотя показалось, что прошла вечность. Наконец, он сдался, его плечи поникли.

– Хорошо… – прошептал он, словно это стоило ему последних сил. – Они… в лесу, на западе от деревни. Два километра. Возле холма с тремя соснами. Их… пятеро. Они ждут… сигнал.

Я сжал его запястье ещё сильнее, подтверждая серьёзность ситуации.

– И это всё? – уточнил я.

Он кивнул.

Я посмотрел в его глаза, которые были полны усталости, но не страха. Он ждал, что сдержу своё обещание, но я ещё не закончил.

– Какой сигнал? – спросил, не ослабляя хватки. – Для чего они ждут?

Японец закрыл глаза, на мгновение показав, что борется с последними остатками гордости. Затем, тихо, словно сопротивляясь собственной воле, заговорил:

– Они ждут ракету, – выдавил он. – Световую ракету. Когда она взлетит в воздух, они начнут своё движение.

– Для чего? – переспросил я, чувствуя, что он вот-вот раскроет самое важное.

– Чтобы ударить по штабу, – сказал он с трудом, словно эти слова стоили ему ещё больше чести. – Главному штабу фронта. Они хотят уничтожить командование. В группе двое камикадзе, они это сделают.

Я задержал дыхание, осознавая серьёзность услышанного. Если диверсия удастся, это может стоить многих жизней и разрушить всю координацию наступающих войск.

– Штаб фронта? – уточнил я, убедившись, что услышал правильно.

Он кивнул.

– Да. Их цель – сорвать командование, посеять хаос. Они считают, что это может дать нам преимущество, чтобы произвести перегруппировку, а им –умереть с честью, если всё пойдёт не так.

Слушая его слова, я понимал, что времени мало.

– Теперь ты… сделаешь то, что обещал? – снова спросил японец.

Я посмотрел в его глаза. Он ждал конца с достоинством, готовый принять свою участь. Я чувствовал напряжение в воздухе, каждый мой мускул был напряжён. В голове вихрем проносились мысли: мог бы его взять в плен, заставить говорить больше, но этот человек уже всё сказал. Он выбрал гибель. Но с этим можно погодить, меня тут мысль посетила.

Я присел на корточки напротив него и спросил:

– В каком ты звании?

Японец посмотрел на меня настороженно, затем выдохнул.

– Лейтенант.

Я кивнул, осматривая его грязную форму.

– Ты что-нибудь слышал про Хиросиму и Нагасаки?

Его лицо напряглось, но видно было, что он не понял, о чём речь.

– Хиросима? Нагасаки? – переспросил он, нахмурившись. – Нет, не слышал. Что с ними?

Я посмотрел на него, словно изучая его реакцию. В глазах не было и намёка на осведомлённость.

– Об американской бомбардировке что-то слышал? – продолжил я, пристально следя за его лицом.

Он замотал головой, и я заметил искреннее удивление в его глазах.

– Ничего. Последнюю радиопередачу из Токио я слушал два дня назад. Ни слова об этом.

Я нахмурился. Выходит, они ничего не знали о катастрофе, которая уже случилась с их страной. Или… её просто не было?

Ладно, пора заканчивать.

Я тихо вздохнул, отпуская его руку. Подошёл к винтовке. Самурай не сопротивлялся, только наблюдал, как снимаю оружие с предохранителя. Чувствовалась его покорность – не как проявление слабости, а как воля, сознательный выбор. Подняв винтовку, я навёл ствол на его грудь. Японец закрыл глаза, выражение лица было спокойным.

Выстрел прозвучал глухо, почти без эха в полупустом здании. Снайпер пошатнулся назад, рухнул на пол. Смерть наступила мгновенно. Я опустил винтовку, глядя на его тело. Потом взял его документы, снайперку тоже прихватил с собой – пригодится. Быстро спустился вниз, подошёл к забору и позвал:

– Марченко! Обойди дом с фронта. Всё кончено.

Разведчик быстро сделал, как сказано. Мы прошли через площадь, сделав знак своим – «Всё в порядке!» – чтобы не пристрелили ненароком.

Когда подошли, увидели, что бойцы стоят хмурые. Не выжил Семченко. Пуля самурая разворотила ему грудь, у парня не было ни единого шанса. Будь мы даже в моём времени, ни один бы хирург, хоть с золотыми руками, хоть с бриллиантовыми, не сумел бы спасти. На душе было горько, одно лишь успокаивало: я отомстил за смерть нашего товарища.

Подошёл к лейтенанту, доложил о том, что узнал от снайпера. Добролюбов тут же полез в планшет, раскрыл его, стал изучать карту.

– Чёрт, тут этих тропинок видимо-невидимо, – проворчал, водя пальцем по прозрачному пластику.

Я кивнул и посмотрел в сторону, услышав шум.

– Товарищ лейтенант! – громко позвал сержант Жилин, обращая внимание командира.

Мы изрядно напряглись: со всех сторон начали появляться местные жители. Они вылезали из каких-то щелей, дыр, выходили из-за полуразрушенных стен, из руин – кто откуда. Шли к нам медленно, подняв руки, тараторили что-то на своём языке. Бойцы, увидев это, ощетинились оружием, но люди явно не были вооружены или агрессивны.

Я посмотрел на Добролюбова.

– Явление, твою мать… – выругался Жилин.

Лейтенант замер, прищурившись, всматриваясь в приближающуюся толпу.

– Спокойно, – сказал он тихо. – Держим дистанцию, но не стреляем, пока не увидим угрозу.

Толпа подступала ближе, голоса сливались в сплошной поток, из которого я не понимал ни слова. Вскоре мы оказались окружены толпой китайцев, которые выглядели ужасно: голодные, чумазые, грязные оборванцы. Они смотрели на нас со страхом и надеждой.

Глава 37

Старики, женщины с детьми на руках, подростки (мужчин призывного возраста практически не было, разве парочка инвалидов) – они стояли вразброс, переглядывались и что-то пытались объяснить. Но кому? Мы не понимали их, они нас. Что делать с ними – непонятно. Деревня вроде освобождена, японцев больше не видно, а дальше что?

Я посмотрел на Добролюбова, тот просто пожал плечами. Неясность разливалась по рядам – мы не знали, куда их девать и что с ними делать. Может, это ловушка? Может, разведка? Все эти вопросы проносились в голове, но ответов не было.

– Что с ними делать? – тихо спросил я лейтенанта.

Тот лишь покачал головой:

– Вот и я думаю…

Добролюбов быстро сориентировался в ситуации и громко обратился к бойцам:

– Кто китайский знает?

Все молчали. Никто не знал. Стояла неловкая тишина, слышались только перешёптывания местных, которые сбились в кучку, осторожно переглядываясь. После того, как наш командир громко спросил бойцов, местные притихли немного. Лейтенант нахмурился, обвёл нас взглядом, а потом решительно крикнул в сторону сельчан:

– Русский язык кто-нибудь из вас понимает?

Сначала китайцы перешёптывались. То ли боялись ответить, то ли решали. Наконец, из толпы робко вышел старичок лет 80-ти. Маленький, тощий, с измождённым лицом, босой, в грязных штанах и рубашке, из-под которой виднелись сморщенная кожа и ребра – видно было, что голодает. Он с трудом держался на ногах, опираясь на бамбуковую палку. Но, тем не менее, шагнул вперёд и, склонив голову, сказал хриплым голосом:

– Я… мало-мало говорю… русский.

Мы с лейтенантом переглянулись. Кажется, наконец-то появился шанс хоть что-то узнать.

Лейтенант, нахмурившись, подошёл к старичку и, глядя ему в глаза, заговорил громко и чётко:

– Японцы ушли? Сколько их было?

Старичок, немного прищурившись, подумал и ответил дрожащим голосом:

– Ушли… Много было. Может, сто. Может, меньше. Мы не считать.

Добролюбов кивнул и задал следующий вопрос:

– Где прячутся люди? Почему деревня пустая? Это все жители? – он показал на толпу, которая только с первого взгляда нам показалась большой, а как прикинули – человек с полсотни, не больше. Здесь должно быть намного больше – деревня не маленькая.

– Все в тайна… боятся. Японцы не щадят.

– А лагерь у них рядом есть? – продолжил Добролюбов, не спуская глаз со старика. Мне показалось, что командир ненароком включил режим «строгого следователя», коим и был совсем недавно. Подумалось: «Только бы не перегнул палку. Не то замкнётся старик, и всё, ничего не узнаем больше».

– Был лагерь в горах. Может, ушли. Может, нет, – вздохнул старик, опустив взгляд.

– Бои неподалёку были? – спросил лейтенант, настороженно оглядываясь.

– Далеко… слышали взрывы, но сюда не дошли.

– Дорогу к японскому лагерю знаешь? – подался вперёд Добролюбов.

Старичок на мгновение замер, затем неуверенно ответил:

– Знаю, но там опасно…

Лейтенант, прищурившись, продолжил:

– Нам нужна помощь. Кто-то из ваших сможет провести нас? – спросил он, но заметил, как старичок забеспокоился, нервно теребя край рубашки.

– Опасно… – протянул китаец, покачав седой головой. – Люди боятся. Японцы – звери.

Добролюбов хмыкнул и перешёл на более жёсткий тон:

– Поможем вам. Продуктов дадим. Но нужно, чтобы кто-то пошёл с нами. Проводник нужен. Или сам пойдёшь?

Старик замер, его глаза вспыхнули страхом и сомнением. Он промолчал, опустив голову, а затем тихо выдохнул:

– Я стар… не дойду. Но… может, сын моего соседа…

Добролюбов нахмурился, глядя на старика:

– Кто у вас тут старший? Есть староста в деревне? Кто главный?

Старик опустил глаза, словно бы вспоминая, затем тяжело вздохнул и тихо ответил:

– Теперь я… Прежнего японцы расстреляли… его и всю семью. Подумали, что он собирает разведданные для ваших… для красных.

Командир бросил короткий взгляд на меня, прежде чем вернуться к старику:

– Как зовут тебя?

– Чжао Цзябао, – ответил старик, тихо, словно с каким-то горьким сожалением. Мне даже показалось, что он нас боится почти так же, как японцев. Может, чуть меньше.

– Лейтенант кивнул, явно стараясь смягчить обстановку. Он сделал шаг вперёд и спокойно сказал старику:

– Не бойся, товарищ Цзябао. Советская армия пришла навсегда освободить ваш народ от японских оккупантов. Мы здесь, чтобы помочь вам, китайским товарищам, выгнать захватчиков с вашей земли.

Старик посмотрел на него с явным недоверием, но промолчал, а лейтенант продолжил:

– Нам нужна помощь, чтобы поскорее выполнить эту задачу. Мы отомстим японцам за миллионы погибших китайцев. Выведем врагов с вашей земли. Но без проводника будет сложно.

Китаец молчал, обдумывая услышанное, а я наблюдал, как его взгляд блуждал по лицам наших солдат, словно пытался решить, можно ли нам доверять.

– Передай это сельчанам, – потребовал лейтенант.

Старик обернулся к своим и пересказал. Те начали переглядываться активнее, более оживлённо. Кажется, не спешили верить в услышанное, но уж очень им хотелось. Цзябао переговорил с несколькими, потом повернулся к нам:

– Мы дадим проводника. Вот, – и вытянул за рукав из толпы паренька лет 15–16. – Зовут Кэцян. Сын моего соседа. Его отца угнали японцы.

– Он по-русски говорит?

– Мало-мало понимать, – бодрым голосом ответил паренёк.

– Так. Хорошо, – сказал Добролюбов и приказал мне привести в деревню нашу колонну, которая ещё оставалась на окраине под охраной наших бойцов. Я взял с собой Марченко, поскольку уже успел узнать, на что способен этот крепкий разведчик. Мы быстро прошли деревню, объяснили нашим, как всё прошло, и вскоре виллис уже стоял на главной площади рядом со студебекером.

Командир приказал нам поделиться продуктами с местными, что мы с охотой и сделали. Старик Цзябао забрал вещмешок, заполненный тушёнкой, хлебом и пшённой крупой, стал было низко кланяться, но лейтенант его остановил:

– Не нужно этого.

Китаец кивнул и потащил мешок в то самое административное здание, где заседал снайпер. За ним потянулись местные, и только ребятишки остались, осматривая нашу технику. Облепили её со всех сторон и разглядывали, а вот руками трогать ни я, ни Пивченко не позволили. Открутят ещё что-нибудь важное, ищи потом замену. Но зато детям дали ещё сухарей, у кого кусочек сахара был или старая конфета – всё сгодилось для маленьких подарков.

Добролюбов взял меня, сержанта Жилина и Кэцяна, отвёл в сторонку. Стали обсуждать, как будем двигаться. Сначала парень показал на карте, – довольно смышлёный оказался, – в каком направлении нужно ехать и сколько. Предположительно, отсюда до места, где японская ДРГ устроила лежбище, было, как и сообщил снайпер, чуть более двух километров. Значит, нам туда ехать смысла нет – в таёжной тишине звуки далеко разносятся, и диверсанты нас вычислят прежде, чем даже успеем к ним приблизиться.

Придётся топать пешком.

– Есть какая-нибудь тропинка или через бурелом идти? – спросил я Кэцяна.

– Бур… е… лом? – переспросил он.

– Ну, где очень трудно. Деревьев много. Не пройти.

– А! – паренёк улыбнулся. – Есть тропинка. Пройти можно.

– Ну да, если очень осторожно, – буркнул Жилин. – Или если кто из местных уже не помчался их предупредить.

– Предатель нет! – воскликнул Кэцян, гневно посмотрев на сержанта. – Японцы много людей у нас убивать! Очень много! Каждая семья хоронить свой родственник!

– Ты где так по-русски намастрячился? – усмехнулся Жилин.

Кэцян поднял непонимающе брови.

– Научился где.

– У старик Цзябао. Он говорить: когда-нибудь японцы уйти. Русские прийти. Учи, пригодится.

– Правильно старикан говорил тебе, – поддержал я и добавил лозунг, который станет известен совсем скоро: – Русский и китаец братья навек!

Кэцян покивал.

– Кого возьмём? – спросил Добролюбов, обращаясь к Жилину.

– Разве не все двинемся? – удивился сержант.

– Неизвестно, сколько там сил противника. Может, будет проще навести на них сначала авиацию, а потом уже добить, кто останется. Если, как старик сказал, их там сотня или даже две, придётся нам туго, – ответил Добролюбов.

В самом деле. Мы как-то не подумали, что ДРГ может быть частью большого отряда, укрывающегося в нашем тылу. Значит, следак прав. Сначала нужна разведка.

– Я сам пойду, – вызвался Жилин. – Возьму Марченко и Прокопова.

– И меня, – добавил я.

Сержант глянул недовольно. Мол, ты водила, чего лезешь вообще?

– Я знаю японский, – выдал аргумент.

С этим Жилину было не поспорить.

– Значит, ставлю задачу: обнаружить лагерь противника. Выяснить численность, вернуться и доложить. Дальше решим по обстановке.

Перед выходом началась привычная неторопливая возня: каждый готовился по-своему. Бойцы осматривали оружие, перезаряжали автоматы, проверяли патроны. Кто-то менял магазины, кто-то проверял одежду, чтобы ничего не бряцало и не гремело. Воздух наполнился щелчками затворов и приглушённым шёпотом. Я тоже занялся делом – проверил магазин и затвор ППШ. В боевых условиях нельзя полагаться на удачу.

Увидел рядом оставленную японскую винтовку с оптическим прицелом. Решил взять с собой. Пригодится. В прошлой жизни у меня в отряде был снайпер с «Сумраком». Шикарная вещь – сверхдальнобойная снайперская винтовка из семейства винтовок Лобаева. Максимальная убойная дальность – до трёх километров. Здесь вокруг тайга, она бы едва пригодилась. Но вот японская вполне.

Жаль, патронов немного. Когда осмотрел подсумок самурая, нашёл всего десять патронов, а наши не подходят по калибру.

– Маловато будет, – проворчал про себя, но решил взять винтовку с собой. Лучше хоть что-то, чем ничего.

Вскоре мы выдвинулись. Кэцян шёл впереди, за ним Жилкин, Марченко, я. Замыкал отряд Прокопов. Я шёл и радовался тому, что лейтенант Добролюбов не стал интересоваться, почему обычный водитель отправился в разведку, причём не в первый раз. Он заметил, на что я способен, потому и доверяет. Это хорошо.

Одна только мысль не давала мне теперь покоя: почему самурай сказал, что не было сообщений о Хиросиме и Нагасаки? Возможно, японские власти просто запретили об этом распространяться. Но это вряд ли. Такое не утаишь: два крупных города сметены с лица земли, и чтобы ни одна газета или радиостанция ни слова? В СССР такое бы запросто прокатило. Когда рванул четвёртый блок Чернобыльской АЭС, в советских СМИ сообщение появилось только 27 апреля, через 36 часов после катастрофы. Диктор припятской радиотрансляционной сети сообщил о сборе и временной эвакуации жителей города. А вся страна узнала лишь 28 апреля, в 21:00, когда ТАСС передало коротенькое сообщение про аварию, во время которой «повреждён один из атомных реакторов».

Или японские власти, как и любые другие на свете, пытаются не допустить паники?

Всё-таки у меня ощущение, что здешняя история идёт иным путём. Уж не моё ли появление тут сработало, как эффект бабочки?