Текст книги "Оленин, машину! (СИ)"

Автор книги: Дарья Десса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

– Старшина Оленин, СМЕРШ, – представился я коротко и вдруг осознав, какая жуткая усталость на меня навалилась. Показал удостоверение.

– Здравия желаю, товарищ старшина! – немного испуганно отдаёт офицер воинское приветствие. – А что вы тут…

– Мы с сапёром, ефрейтором Колесником, выполнили приказ – захватить ДОТ на вершине высоты. Точнее, это сделал он, Василий Колесник, – подтвердил я.

– А где он? – лейтенант осмотрелся.

– Вот, видите амбразуру? Там лежит. Погиб смертью героя, – сказал ему. – Закрыл грудью. Ясно⁈

– Так точно! – снова чуть испугался молоденький лейтенант.

– Сообщите по команде. Мне ехать пора. Если надо будет показания – найдите. Старшина Оленин, 13 ОТБ УКР «СМЕРШ».

– Товарищ лейтена-а-а-ант! – послышался вдруг нервный зов.

– Что⁈

– Тут японец. Живой, раненый.

– Это Асахи Шимбун, – заметил я. – Приведите сюда. Забираю с собой.

Глава 27

Когда прибыл командир сапёрной роты, в которой служил ефрейтор Колесник, я всё подробно ему рассказал, как дело было. Да офицер и сам увидел: тело Василя ещё оставалось на амбразуре ДОТа. Я попросил пока не убирать, а то ещё не поверят. Ведь вблизи видел я один, и мне очень не хотелось, чтобы подвиг бойца остался неизвестен.

Потом забрал с собой японца и повёл вниз с высоты, к машине. Асахи не упирался, брёл покорно, как телок на убой, смирившись со своей участью. Допрашивать я его не стал. На кой чёрт он мне сдался, простой пулемётчик? Но японец, видимо решив, что в плен его взял большой русский начальник, залопотал о том, кто он такой и как сюда попал.

Подробности выяснились небогатые. В Нагасаки работал рыбаком в мелкой фирме. Поставляли свежий товар на рынок, и всё, о чём он мечтал, – когда-нибудь скопить на маленький домик, поскольку хижина, в которой они живут, давно стала очень ветхой. То крыша протечёт, то стена завалится. Надо всё время латать, а где время взять? Жена дома с детьми, старшему из которых шесть лет, младшему всего четыре месяца.

Японец порывался мне фотографию своей семьи показать, я помотал отрицательно головой. Не могу смотреть. Все четверо наверняка сгорели в яростном пламени ядерного взрыва. Или сейчас корчатся в страшных муках. Если буду смотреть на снимок, Асахи может догадаться по моему взгляду, что мне всё известно о печальной судьбе его города. Бывает такое: у человека есть шестое чувство, по себе знаю.

Во время пути японец, когда я скользил по мокрой земле, поддерживал, помогал. Правда, мне больше с ним возиться пришлось: руки ему спереди стянул верёвкой. Можно было бы и за спиной, так надёжнее. Но тогда трудностей стало бы ещё больше. И так шагаем по земляной жиже, скользим и падаем, а дождь всё не прекращается. Когда добрались наконец до виллиса, я устало вздохнул. Думал, придётся долго ждать Гогадзе, но тот показался из-за деревьев минут через десять. Подбежал, сказал, задыхаясь:

– Срочно, генацвале! Обратно! Надо доложить… ой… – Николоз заметил японца и от неожиданности схватился за автомат. Я цапнул за ствол и опустил вниз.

– Тише ты! Всё нормально, это пленный.

– Откуда он тут взялся? – изумился грузин. Посмотрел на меня внимательнее. – И почему ты такой грязный? Ползал? Зачем?

– Поехали, по дороге всё расскажу.

На обратном пути я не стал вдаваться в подробности. Всё-таки воинский проступок совершил. Захотелось в войне поучаствовать. За такое можно и в трибунал угодить. Потому сказал лишь, что японец случайно на меня вышел. Потерялся. Испугался, сдался в плен. Этой версии Гогадзе поверил. Но заявил, цокая языком:

– Вах, везучий ты, Алёха! Зиночка, такая женщина тебя полюбила! И ещё штык-нож японский ты в бою добыл, и вот этого, – он кивнул на пленного. – А я всё при штабе сижу. Эх! – и горестно махнул рукой.

Я хотел было сказать ему что-то утешительное, да не успел: передней осью виллис ухнул в широкую промоину. Сверху она казалась обычной лужей, потому даже тормозить не стал – думал, проскочим. И на тебе! От удара машина подпрыгнула, я ударился лбом об руль, Гогадзе влепился в стекло, и оба мы наблюдали в этот момент периферическим зрением, как Асахи совершает сальто-мортале, пролетая над нашими головами вместе с крышей, которую выдрало с мест креплений.

Перекувырнувшись в воздухе, он плюхнулся в следующую лужу. Тут же стал барахтаться и быстро поднялся на ноги, отпихнув прорезиненный брезент. Стоял, отплёвываясь и ощупывая себя. На удивление, полёт прошёл нормально, я пленный ничего не сломал.

Нам с грузином досталось крепче. У Николоза оказалась рассечена щека, у меня на лбу выступила шишка. Японец подошёл, притащил крышу. Поклонился мне, протянул находку. Я потёр ушибленное место. Осмотрел рану Николоза. Пришлось достать перевязочный пакет и заставить грузина, – отнекивался ещё, гордец! – прижать к ране.

– Если не зашить, шрам останется, – пригрозил я ему.

– Шрамы украшают лицо горца! – с вызовом ответил он.

– Ну, тогда, пока едем, кровью истечёшь, – соврал я, чтобы припугнуть грузина. Тогда он послушался. Я оставил его в машине, сам с Асахи приладили крышу обратно. Получилось вкривь да вкось, но куда деваться? Потом стали думать, как вытащить виллис из водяной западни. Не сообразили ничего лучше, как привязать трос к заднему крюку и начали тащить. Ноги скользили, мы падали, а не получалось. Хоть и весит внедорожник немного, чуть больше тонны, но попробуй в таких условиях.

Пришлось Гогадзе к нам присоединиться. Только сперва я перебинтовал ему щеку. Теперь грузин выглядел, как нерадивый студент из «Операции „Ы“ и Другие приключения Шурика». Помнится, Виктор Павлов прекрасно его сыграл. Я даже не удержался и пошутил:

– Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нём, при нём, – и шутливо постучал по перевязочному пакету. Гогадзе посмотрел на меня непонимающе.

– Ладно, потом узнаешь, – махнул я рукой.

Ох, нелёгкая это работа – виллис тащить из болота! Пусть даже простая лужа, но глубокая, около метра.

Но внедорожник всё-таки удалось вытянуть. Когда я сел за руль, взялся за ключ зажигания, то подумал: «Ничего не получится. Удар, да воды сколько в салон залилось. Хана тачке». Но, к моему большому удивлению, мотор почихал, покряхтел и ожил! Мои спутники быстро залезли внутрь, и поехали мы дальше, но теперь я уже старательно объезжал все лужи. По возможности, конечно.

К вечеру добрались до штаба полка. Гогадзе сразу рванул докладывать, я повёл пленного в особый отдел. Мне подсказали, как найти туда дорогу. Пока шёл, думал: интересно, каким особист далёкого прошлого окажется? Представления о них в отечественном искусстве очень разнообразные. Начиная с Симонова и его «Живых и мёртвых», особисты – это такая погань, готовая в каждом, кто попал в плен или совершил даже самый маленький проступок, врага народа.

С тех пор и пошло-поехало. Что ни особист – то выдающаяся мразь. Редко когда их показывали достойными офицерами, честно выполняющими воинский долг. И я так полагаю, тут сама профессия на человека накладывает отпечаток. Трудно удержаться от проявления власти, когда тебе почти всё дозволено. Тяжело не ощутить себя «богом», в чьих руках жизнь и смерть. Вот у некоторых крышу и сносит.

Я нашёл блиндаж, постучался. Вошёл. В нос ударил тяжёлый запах: помещение оказалось маленьким, внутри на столе коптила «Летучая мышь». Вот и надымила, а фитиль не догадался никто прикрутить. Ну, или может оставил так, чтобы посветлее было. Генератор ещё не успели подключить.

За столом над документами склонился сухощавый офицер с погонами капитана.

Я вошёл, затащив за собой японца, представился. Особист поднял голову при нашем появлении. Лицо его мне показалось умным, интеллигентным даже. Но ведь первое впечатление, как правило, обманчиво.

– При каких обстоятельствах взяли языка, товарищ старшина? – заинтересовался капитан.

Я рассказал свою версию событий. О Василе Колеснике не стал упоминать. Всё-таки и во мне осталось это недоверие к особистам, внушённое многими годами той грязи, которой их обильно поливали, невзирая на чины и заслуги. Вдруг начнёт капитан выяснять, да и нароет что-нибудь на геройски погибшего ефрейтора? Не хочу. Я видел, как он погиб. Александру Матросову за такой подвиг дали Звезду Героя. Уверен: Колесник тоже такой достоин. Жаль, что посмертно.

– Хорошо, оставляйте пленного. Сами можете возвращаться к своим обязанностям, – неожиданно просто сказал капитан и позвал бойца, чтобы тот увёл Асахи.

Я опешил немного. Вот так всё и закончилось? Ни допроса, ни лампой в лицо? Ни подозрений? Помотал головой, прогоняя дурные мысли. Что за чушь! Сам же всегда был за объективный подход, а не огульное охаивание кого-либо. Особистов, прежде всего. Я козырнул и покинул блиндаж. Вернулся к виллису. Настала пора осмотреть мою рабочую лошадку. Она достойно справилась, но передний бампер с капотом пострадали. Первый сильнее, второй просто помялся. Неужели снова придётся идти на поклон к Кузьмичу? Ох, не хотелось бы. Ещё скажет, что нарочно машину гроблю, чтобы на время ремонта заниматься личными делами.

Однако надо бы медикам показаться. Голова немного кружится. Понимаю: мелочь, лёгкое сотрясение мозга. Не тошнит даже. И всё-таки пусть глянут. Но прежде переодеться бы, в порядок себя привести. В самом деле на чёрта похож, как из преисподней вылез. Грязный от макушки до пяток. В таком виде стыдно медикам показываться.

Я стал спрашивать, где тут блиндаж водителей. Мне сказали, что такого нет, вместо него – палатка. Показали направление, туда и отправился, прихватив вещмешок из машины и хлюпая ступнями на каждом шагу. Когда дошёл, остановился и, держась одной рукой за ствол осины, один за другим опустошил сапоги. Из каждого по поллитра воды вылилось вместе с портянками. Кожа на ногах припухла от влажности. Да, надо срочно меры принимать. Не то заболею ещё. Полдня под дождём проторчал.

Босиком вошёл в палатку, сразу увидел Серёгу Лопухина и ещё двоих из нашей «артели извозчиков», как я прозвал её в шутку, вспомнив фильм «Женя, Женечка и „Катюша“». Парни, как увидели меня, приветствовали радостно:

– Оленин! А мы думали, схарчили тебя местные медведи!

– Не дождётесь, – улыбнулся я устало. – Мужики, дайте чего пожрать а? И ещё баньку бы.

– Дяденька, дайте поесть, а то так пить хочется, что переночевать негде, – пошутил один из водителей, подражая голосу беспризорника.

Снова грохнули смехом, но в помощи не отказали.

– Ты, Лёха, сначала сходи, помойся, а то похож на трубочиста.

– Не-е-е, – протянул усатый водитель, кажется Фомой его зовут, он ещё окает сильно, видать из горьковских мест. – Он ассенизатором на полставки.

Опять погоготали надо мной, как кони. Молодые, настроение хорошее, вот и забавляются. Я не стал обижаться. Самому смешно стало.

Выяснилось: бани пока нет. Но воды – хоть залейся. Потому отошли мы с Серёгой за палатку, и он помог мне, поливая из ведра. Я с удовольствием скинул всё, оставшись в чём мать родила, намылился, потом Лопухин мне полил. Повторили. Благо, к вечеру дождь прекратил, иначе бы и друг мой промок. Потом я вернулся, прикрываясь полотенцем (мало ли кто мимо пойдёт), переоделся в сухое и лишь тогда снова ощутил себя полноценным человеком.

– Прошу к столу, – показал Фома рукой на маленький складной деревянный стол. Мы вчетвером принялись вечерять.

Глава 28

Я проснулся рано утром из-за того, что замёрз. Ночью резко похолодало, и моё купание тоже даром не прошло. Кажется, простудился. Даже удивительно: за ленточкой сколько раз по несколько суток сидел по самое не балуй в ледяном крошеве, думал всё себе отморожу на хрен, и хоть бы что! Даже простатит не заработал. А тут, в тылу, освежился немного и всё, температура, что ли?

Решил, что не стану обращать на эту ерунду внимания. Не хочу, чтобы меня сочли слабаком или… ну, не дезертиром, конечно, а халявщиком. Мол, как жрать и спать – так это всегда пожалуйста, а как вдоль линии фронта начальство возить и даже на передовую, так у него сопли и кашель. Но стоило мне одеться потеплее, – пришлось из скатки шинель доставать, – как обнаружилась новая проблема.

Подойдя к виллису, я увидел, что все четыре колеса спущены. Обошёл, осматриваясь. Вроде ничего остального не сломано. Но скаты без воздуха, в покрышках резаные дыры сантиметра по три-четыре. Кто-то пропорол их острым ножом, судя по тому, что края ровные. Я скрипнул зубами.

– Генацвале! – вскоре послышался топот ног и голос Гогадзе. Он вынырнул из-за сосен. – Тебя срочно в штаб! Говорят, ехать надо!

Я выругался втихомолку.

– Николоз, будь другом. Скажи, через полчаса. Объясни, какая у меня ситуация, – я расстроенно махнул рукой на машину. Грузин глянул, ахнул и побежал обратно.

В любом другом месте такое называется подстава. Или подляна. Но здесь, на войне, – это уже диверсия. Тот, кто мне шины пропорол, видимо, об этом не задумался. Из чего можно было сделать вывод: он ни черта в технике не разбирается. Колёса другие поставить – минут тридцать надо или даже меньше, если крепко поторопиться. То есть вытворил такое не свой брат, водитель. Какая-то другая скотина.

Но кто? Точно не японец, тут если они поблизости если и есть, то исключительно пленные. И уж тот, сбежавший, Кейдзо Такеми, не стал бы подобной ерундой заниматься. Значит, кто-то из своих. «Вот же дебил!» – прорычал я и бегом помчался к Кузьмичу. Быстро объяснил ситуацию. Мастер не стал привычно ворчать, а быстро приказал ещё двоим подчинённым взять с собой по колесу. Мне сунул четвёртое, и вместе мы рванули обратно.

Не прошло и получаса, как я уже стоял возле штабной палатки. Из неё минуту спустя вышел комполка вместе с охраной. Капитан Севрюгин бросил на меня недовольный взгляд. Мол, ты соображаешь вообще, старшина, кого ждать заставил⁈

– Простите за задержку, товарищ полковник, – сказал я виноватым голосом, хотя особенной вины за собой, понятное дело, не ощущал. Во мне горело желание найти и наказать того мудака, который вздумал шины портить, видимо из желания меня подставить. Хотел бы убить – испортил тормоза. Но побоялся – не один ведь езжу. А если пострадает кто из командования, – диверсанту доморощенному светит трибунал.

– Что случилось? – буркнул Грушевой, крепко держась за ручку. Нас изрядно трясло на мокрой просёлочной дороге, пока ехали в сторону городка с трудным названием Эрженбай. Севрюгин мне показал направление на карте, потом подсказывал, сверяясь с ней, куда свернуть. Следом за нами двигался другой виллис. Я увидел, что за рулём Никифор Пивченко – он возит начштаба, но сегодня вместе с ним сидели бойцы под командованием незнакомого лейтенанта.

Получилась короткая колонна.

– Техническая неполадка в машине была. Исправили, – ответил я уклончиво. Если расскажу комполка, что у моей – а по сути его, раз уж к нему прикомандирован, – машины колеса попортили, устроит разбирательство. Нет, лучше я сам, по-тихому. Найду и накажу.

Грушевой приказал остановиться, когда впереди послышалась частая стрельба. Комполка замер, прислушиваясь. Впереди, в полукилометре, трещали выстрелы, гремели взрывы. Там шёл бой, и среди шума отчётливее всего звучали японские пулемёты. Было понятно: самураи снова рогами упёрлись в китайскую землю и сдаваться просто так не собираются.

– Вперёд! – приказал комполка.

– Товарищ командир, опасно, – подал реплику Севрюгин.

– Быстрее! – проигнорировал его слова Грушевой.

Я втопил педаль в пол. «Что такое опасность? – подумал, ощущая, как в крови начинает бурлить адреналин. – Это моё второе „я“!» Почему-то в такие моменты порой внутри словно моложе становлюсь лет на двадцать. Возникает залихватский пацан, готовый броситься в самое пекло. Эдакий гасконец Д’Артаньян, которому сам чёрт не брат. Но это, к счастью, быстро проходит, иначе давно бы сгинул ещё там, в своём времени.

Виллис промчался мимо сгоревших домишек – вспомнил, что здесь их называют фанза, а по сути та же избушка, что у нас в России. Видать, какая-то деревенька, брошенная местными жителями. Скорее всего, японцы угнали их, пытаясь создать на пути нашего наступления «выжженную землю». Так же фашисты делали в Великую Отечественную, особенно лютовали под Москвой, отступая. Чувствовали, твари, что обратно им не вернуться, вот и мстили.

Пришлось резко затормозить около небольшого домика, поскольку впереди на дороге землю перечеркнула пулемётная очередь – вдалеке стал виден японский ДЗОТ. Я завёл виллис за стену фанзы, все разом покинули машину. Проехать дальше всё равно было нельзя – дорогу перерезал широкий противотанковый ров, который тянулся далеко в обе стороны и терялся между домами. Мы оказались на окраине Эрженбая. Никифор припарковался рядом, побежал за нами вместе с теми, кого привёз.

– Товарищ полковник! Сюда! – из окопа метрах в десяти левее показалась чья-то голова в офицерской фуражке. Грушевой, пригибаясь к земле, побежал туда. Давалось это ему с трудом – сказывалось недавнее ранение. Охрана, взяв полковника в полукольцо и поводя автоматами во все стороны, сопроводила.

Я тоже побежал за ними. Охранять машину можно, не нарываясь на пули, а обзор хороший – тачка как на ладони.

Офицер, который подзывал Грушевого, оказался командиром 409-й пулемётного батальона капитаном Сергеем Антоновичем Бульбой. Так он представился полковнику. Доложил, что его подразделение пробилось между флангами Дадинцзыского и Цзомутайского узлов сопротивления, начало штурм городка Эрженбай.

– У японцев тут опорный пункт в составе одиннадцати дотов и дзотов. Большинство встроены в фанзы. Хитрые, заразы: замазали бетон слоем глины, поэтому отличить дом жилой от такого, в котором есть огневая точка, трудно даже с близкого расстояния, – рассказал капитан. – Город окружает сплошной противотанковый ров и проволочные заграждения. Пулемётные роты капитана Облезина и старшего лейтенанта Трошкина ворвались в Эрженбай с севера и юга. При поддержке миномётчиков завязали уличный бой. Нам очень нужна помощь артиллерии, товарищ полковник, – закончил капитан. – Одними гранатами этих сволочей не выбить.

– Принял, – коротко ответил Грушевой. – Лейтенант! Связь! – скомандовал он. Тот офицер, которого привёз Никифор, быстро приблизился. За ним шёл крупный боец с тяжёлой коробкой рации на спине. Они установили аппаратуру на ящик, наладили её за несколько минут. Полковник связался с одним из командиров батарей и стал отдавать приказы.

Мы с Пивченко отошли в сторонку, чтобы не мешать. Никифор сел, разгладил свои густые пшеничные усы. Достал кисет с махоркой, принялся неспешно сворачивать самокрутку. Потом закурил, пуская густые клубы – мне стоило один раз дыхнуть, как закашлялся.

– Что ты такое куришь, Никифор? – спросил, утирая слёзы от едкого дыма.

– Самосад, – усмехнулся казак. – Жинка прислала. Наш, кубанский. Такого нигде больше нет.

«Вот же невозмутимая личность, – подумал я. – Рядом бой идёт, все на нервах, а этому хоть бы хны».

– Видал я, кто шины тебе попортил, – вдруг сказал Никифор.

– Говори!

– Да ясно всё, как божий день, – усмехнулся он.

– Неужто Лепёхин? – изумился я.

– Ну станет он сам-то руки марать, – ответил казак. – Женька это, ординарец его.

– Невелика птица лейтенант, чтобы ординарцем обзаводиться. Откуда у него такая роскошь?

– Так при штабе Женька ошивается. Числится там писарем. Вот Лепёхин его под своё крыло и взял. Шестерит на него рядовой Садым.

– Садым? Что за фамилия такая странная.

– Так он наш, с Кубани.

– Тоже казак?

Прежде чем ответить, Никифор смачно сплюнул на дно окопа, потом медленно вытер усы платочком, сложил его в галифе.

– Какой он казак? Кизяк! Пакость… – и добавил ещё парочку матерных прилагательных.

– То есть ты сам видел, как он на моем виллисе шины пропорол?

Пивченко коротко кивнул. Не любитель он много говорить, больше молчать предпочитает. Мне же стало вдруг понятно другое: Лепёхин, гад такой, чистеньким решил остаться. Подставил своего ординарца, и мне теперь с кого спросить? С лейтёхи не могу – устав не позволяет, чтобы старшина офицеру морду чистил. А Садыма трогать смысла нет – он лишь исполнял приказ. «Вот же паскудство какое!» – подумал в расстроенных чувствах.

Ясно, из-за чего Лепёхин мне пакостит. Зиночку забыть не может, вот и бесится, что не его выбрала. Ну, и как теперь на этого упыря хитрожопого управу найти? Клин клином вышибают? Подляну ему устроить? Не так я воспитан, к тому же прекрасно знаю, что такое честь офицера. Десантник руки марать не станет, ударяя в спину.

«Ладно, придумаю что-нибудь», – решил и поблагодарил Никифора за информацию. Тот кивнул коротко и продолжил дымить своим кубанским самосадом.

Обстановка между тем на передовой лучше не становилась. Штурмовые отряды застопорились перед японскими укреплениями. Неподалёку от нас расположились миномётчики и били по врагу, но что такое мина, даже выпущенная из батальонного миномёта калибра 82 миллиметра, против толстых бетонных стен? К тому же арматуры противник тоже не пожалел. Есть и другая особенность, – вспомнилось из времени учёбы. Города в Китае исстари обносились толстыми глинобитными стенами, а это – дополнительное усиление.

Нет, тут явно нужен калибр побольше.

Вскоре мы узнали, что следом за нами прибыли три батареи 76-мм орудий. Они заняли позиции и открыли по выявленным опорникам огонь. Сразу стало веселее: мы издалека наблюдали, осколочно-фугасные снаряды начали прошибать укрепления. Правда, для этого пушкарям приходилось стараться бить кучно. Но дело пошло намного быстрее.