Текст книги "Оленин, машину! (СИ)"

Автор книги: Дарья Десса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Глава 44

Вскоре двинулись дальше. Майор Сухов, пока сидел рядом со мной в «виллисе», молчал, лишь иногда прикуривая новую сигарету от ещё тлеющей, подрагивающей на губах. Комбат выглядел отрешённым и сосредоточенным – глаза, устремлённые вперёд, изучали каждую мелочь на дороге, каждую неровность и каждый поворот.

Мы двигались за колонной танков – тяжёлых, массивных, покрытых грязью тридцатьчетвёрок, что, словно буря, расчищали путь в этой бесконечной тайге. Капли дождя мелко сыпались на наши лица, смешиваясь с дорожной пылью. Лес окружал дорогу, вздымалась зелёными стенами по обеим сторонам, и мне казалось, что деревья тоже гнутся под весом наших намерений, как люди, склонившие головы перед неумолимой поступью стали.

Танки двигались уверенно, ритмично подминая под собой всё, что встречалось на пути. Звук этот был глухим, давящим, разносился по лесу, отдаваясь эхом в ветвях деревьев, напоминая о тяжести нашей работы, о том, что путь к Муданьцзяну – не лесная прогулка, а очередное испытание на прочность. Конечно, японцы не немцы. У них ни «Тигров», ни «Пантер» или «Леопардов». Ни мощного противотанкового оружия. Мне вообще непонятно, на кой чёрт они ввязались с таким вооружением во Вторую мировую войну. Это в Азии им некому было противостоять. Самая населённая страна – Китай, но та давно погрязла в гражданской войне, а перед этим иностранцы её превратили в свою нищую колонию.

Но кинуться на американцев? Да… это со стороны японских милитаристов было… В общем, напомнило кокер-спаниеля, решившего подраться с сенбернаром. Решили, видать, не отставать от своих германских «партнёров» по «Оси зла». Но тем мы зубы обломали, этим тоже не поздоровится.

Наша колонна шла дальше, а те машины, что оказались подбиты или сломались во время отражения контратаки, теперь ремонтировали прямо в долине. Сухов приказал никого не ждать: неизвестно, где и когда может понадобиться наш батальон. Время шло, и комбат знал, что задержка может всей армии стоить слишком дорого.

Внезапно впереди раздался оглушительный взрыв. Воздух содрогнулся, как будто сама земля вздрогнула от боли. Колонна резко остановилась, и впереди мгновенно поднялся хаос – взлетевшая грязь, крики, рокот танковых моторов, пробивающийся стрёкот пулемётов и автоматов. Казалось, все открыли пальбу во все стороны, как будто враг был повсюду, и каждый стрелял, куда видел.

Майор Сухов прищурился, вытер ладонью мокрое лицо, – хоть я и опустил крышу виллиса, но вода залетала всё равно через боковые двери, лишённые стёкол, – резко обернулся назад.

– Связь со вторым! – коротко бросил он.

Боец, сидевший сзади, нервно разворачивая рацию, быстро нашёл нужную волну и связался с командиром первой роты. Сухов, протянув руку, схватил микрофон и вслушивался в треск помех.

– Что там у тебя? – потребовал он доклада, почти крича в рацию, перекрикивая шум боя и грохот моторов.

Ответ был резким, полным напряжения и едва сдерживаемого гнева:

– Смертники! –голос был чёткий, но, мне показалось, срывающийся на крик.

– Сколько?

– Да штук с полста будет…

Послышалось ещё несколько взрывов, не таких сильных.

Сухов убрал микрофон от лица, на мгновение глядя в одну точку перед собой. В глазах его мелькнуло что-то жёсткое, хищное – тот блеск, который появляется у человека, когда он понимает, что идёт по краю лезвия.

– Смертники, значит, – тихо, словно для себя повторил майор, и затем снова повернулся к бойцу с рацией: – Доложи о потерях!

Треск помех заполнил кабину «виллиса», пока командир первой роты отвечал, но ответ едва можно было различить – стрельба и крики всё заглушали. Сухов снова нахмурился, лицо его стало как каменное, в уголках глаз притаилась решимость.

– Три машины подбиты!.. – начал было докладывать комроты, но тут громыхнул четвёртый взрыв, и его голос прервался.

– Твою мать! – выругался Арсентий Гаврилович и добавил ещё несколько крепких выражений. – Соедини меня с Лисоченко!

Капитан Андрей Мартынович Лисоченко, как я недавно узнал, – точнее, вспомнил, используя память Алексея Оленина, – был перед самым началом наступления назначен на должность заместителя Сухова – начальника штаба батальона. Сработаться как следует они, судя по всему, не сумели. Да и трудно это – комбат воюет с 1943 года, а Лисоченко успел поучаствовать только в Пражской операции на должности командира роты, что действовала в составе 3-й гвардейской танковой армии под командованием генерал-полковника танковых войск Павла Семёновича Рыбалко.

Проявил-то себя Андрей Макарович хорошо, но чтобы заслужить доверие и уважение Сухова, требовалось намного больше. И времени, и событий. А откуда им взяться? Потому и смотрел комбат на начштаба с плохо скрываемым недоверием. Вот и теперь готов был, кажется, всех собак на него повесить.

Вскоре радист протянул микрофон:

– «Десна» на связи, товарищ майор!

– «Десна»? Это первый. На нас напали. Где, где. В гнезде! Ты где вообще есть, капитан? А должен быть тут, рядом со мной! Срочно отправляй сюда мотострелковую роту! Где они там плетутся? Чтоб через десять минут зачистили дорогу по обе стороны. Выполнять!

Я понимал, что ждать подмоги – дело безнадёжное. За десять минут рота мотострелков до нас не доберётся, даже если их командир заставит их бежать сюда сломя голову. «Виллис» и сам с трудом держался за танками, мотаясь на каждом ухабе, как лодка в шторм. А вот «студерам», с их громоздкими кузовами, придётся совсем несладко пробираться по этой разбитой дороге. Земля из-за дождя превратилась в месиво, после танков остались глубокие колеи. На пути – долина, перекопанная гусеницами танков, изрытая воронками. Пробиться по ней будет настоящей мукой.

Они сюда доберутся, но не раньше чем через час, а может и больше. А что за это время смогут сделать камикадзе, внезапно налетевшие на нашу колонну, растянутую на несколько километров? Врагов не так уж много, как доложил комроты, но они фанатично решительны и опасны именно своей безрассудностью. Словно бешеные псы вцепились в колонну, без страха и сомнений, и каждый их взрыв показывал, что с ними не будет ни пощады, ни жалости.

За этот час камикадзе успеют превратить нашу колонну в горящие обломки, одну за другой вырывая из неё машины одну за другой, сжигая, расстреливая, пока те, вцепившись в свои автоматы, будут пытаться отстреливаться, прикрываясь бронёй. Колонну, растянутую и уязвимую, словно змею, можно было расчихвостить за милую душу. Значит, надо было решать что-то и очень быстро.

– Товарищ майор, – повернувшись к Сухову, я постарался говорить спокойно, – предлагаю собрать бойцов охраны и пройтись рейдом по этим смертникам. Быстро, внезапно. Если их тут полсотни, может, сумеем отвлечь их внимание, а при удаче и выбьем большую часть.

Комбат, нахмурившись, медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло напряжение – не страх, а скорее суровая оценка всех рисков. Он смотрел в сторону автоматных очередей, которые летели от колонны в обе стороны дороги, будто пытался взвесить, насколько вообще возможно организовать такой рейд. Времени на рассуждения у нас было не много. Он уже начал обдумывать, как организовать отряд, но вдруг остановился и, посмотрев на меня, твёрдо произнёс:

– Сам поведу.

Я опешил от его решительности. Майор был старше и опытнее меня, и его стремление быть в первых рядах заслуживало уважения. Но я понимал, что его присутствие здесь, с радистом, важно для управления всем батальоном. Без Сухова тут всё пойдёт под откос, потеряется координация, не будет ни команды, ни связи. Решил настаивать, хоть и понимал, что не дело, когда старшина с майором бодается.

– Арсентий Гаврилович, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, – если с вами что-то случится, то кто будет командовать? Вам нельзя рисковать. Оставайтесь с радистом, а я поведу бойцов. Мы справимся.

Сухов взглянул на меня, прищурив глаза, а затем медленно перевёл взгляд на дорогу впереди. Было видно, что он взвешивает мои слова, понимает логику, но ему трудно отказаться от своего решения. Наконец, после короткой, почти незаметной паузы, кивнул и тихо произнёс:

– Хорошо. Делай, как говоришь. Я останусь. А вы действуйте аккуратно, не геройствуйте напрасно. Жилин, ко мне!

Антон подбежал, замер перед комбатом.

– Со своими людьми поступаешь под командование старшины Оленина. Знакомы? Хорошо. Задача: прочесать обе стороны дороги вдоль колонны. Всех японцев, – он рубанул рукой воздух. – Пленных не брать!

– Есть!

Взгляд комбата задержался на мне ещё на несколько секунд, а потом он повернулся к радисту, принявшись отдавать короткие приказы, чтобы сохранить контроль над колонной, пока мы будем пробираться вперёд.

Я быстро собрал бойцов охраны – крепких мужиков с автоматами во главе с сержантом Жилиным. Насчитал вместе с ним пятнадцать человек. Полвзвода, значит. Что ж, неплохо. В студере, на котором они ехали за нами, остался только Пивченко. Солдаты смотрели на меня без вопросов – все были готовы.

Мы свернули в сторону, углубившись в тайгу, уходя от дороги на полсотни метров. Лес здесь был густой, но земля между деревьями позволяла двигаться быстро и почти бесшумно. Лишь редкие ветки трещали под ногами, да листья шуршали на ветру. Мы продвигались вперёд, стараясь не терять друг друга из виду и поддерживать контакт жестами.

Впереди, едва мы успели углубиться в лес, я заметил движение. Мы тут же пригнулись, замерев на месте. Первая группа японцев была на удивление близко. Их оказалось пятеро. Они находились в глубокой и узкой ячейке, вырытой между корнями больших деревьев. В бою пока не участвовали, готовились.

Двое солдат, державших винтовки, пялились в сторону дороги, следя за подходами к позиции. Остальные трое готовились к чему-то другому. Я быстро понял к чему – они обвязывали себя тротиловыми шашками. Верёвки уже туго обвили их тела, а один из них, наклонившись, что-то делал с проводами, готовя связку к мгновенному использованию.

Я почувствовал, как в груди застучало сильнее. Эти люди были смертниками, готовыми броситься на наши танки, чтобы их подорвать. Момент для атаки был, возможно, самым удачным, который нам мог представиться: японцы ещё не были готовы, они явно рассчитывали дождаться, когда шум боя впереди пойдёт на спад, и наши решат, что нападение отбито. Времени на размышления не было.

Я поднял руку и дал знак бойцам – приготовиться. Мы обменялись взглядами. На их лицах не было страха, только сосредоточенность. В этом лесу, среди деревьев, в затхлом воздухе с примесью дыма и гари, мы все понимали: эта схватка должна быть быстрой и безжалостной. Любая задержка или ошибка могла стоить жизни не только нам, но и всей колонне.

Глава 45

Я быстро понял, что нападать на камикадзе в лоб – это верная смерть. Они только и ждут, чтобы броситься на колонну с тротиловыми шашками. Один взрыв – и мы все погибнем. Нужно действовать тихо, незаметно, лишить их шанса на последний рывок. Резко принял решение.

– Жилин, ножами. Никакой стрельбы, – прошептал я, повернувшись к сержанту.

Он кивнул, понимая, что шумная атака будет самоубийством. Показал жестом своим бойцам убрать автоматы. Те хмурились, переглядывались, явно недовольные тем, что придётся бросить привычное оружие в пользу холодного, но спорить не стали. В этой ситуации лишние звуки могли решить всё.

Мы тихо двинулись вперёд, стараясь держаться низко, шаг за шагом сокращая расстояние до японцев. Каждое движение казалось отточенным, словно все мы действовали на автомате, каждый из нас знал своё место в этой картине маслом. Лес вокруг словно замер, казалось, что даже ветер перестал шуметь в кронах деревьев. Всё сосредоточилось на этих нескольких метрах, на этой маленькой полянке, где сидели наши враги.

Двое японцев продолжали озираться, держали винтовки наготове и всматриваясь в сторону дороги, но они явно не ожидали, что опасность может прийти со спины, из леса. Остальные трое, уже почти полностью обвязанные тротилом, были слишком погружены в свою подготовку, чтобы заметить приближение смерти.

Мы ползли, шаг за шагом, буквально в нескольких метрах от них, когда я почувствовал, как напряглось тело. Все рефлексы обострились до предела. Легко ли это – убивать с ножом? Нет, не легко, но сейчас, в этой ситуации, ничего другого не оставалось. Один неверный шаг – и вся операция может провалиться. Жилин стиснул нож в руке, коротко кивнул мне – готов.

Я подал знак, и мы двинулись вперёд в последний рывок.

Первого японца я достал в мгновение ока. Он даже не успел повернуть голову, как нож вошёл ему под лопатку, и он рухнул на землю без звука. Лёгкий, быстрый толчок – и враг мёртв. Я даже не успел осознать, что сделал. Всё произошло слишком быстро. Как и учили, в общем. Жилин в это время уже расправлялся с другим. С точностью хищника вонзил нож в горло японца, и тот захрипел, выпуская из рук винтовку. Упал на землю, корчась в судорогах. Всё произошло за считаные секунды, и ни одного выстрела, ни одного звука, кроме редкого тихого вздоха.

Я взглянул на троих камикадзе, которые остались. Они были полностью заняты своими тротиловыми связками и, кажется, не подозревали, что происходит всего в паре метров от них. Это был последний момент для решающего удара. Когда эти психи нас заметили, было слишком поздно. Первого я уложил точно в шею. Лезвие ножа вошло, как в масло, и он даже не вскрикнул. Я чувствовал, как его тело обмякло подо мной, и солдат повалился мешком на землю, ещё не понимая, что произошло. Второй был мишенью Жилина – тот тоже сработал быстро и эффективно.

Оставался последний, тот, что ковырялся с проводами, ещё не до конца готовый к бою. Увидев, что происходит, метнулся было за винтовкой, но нож нашего бойца догнал его прежде, чем он успел что-либо предпринять. Последний камикадзе упал на землю с коротким криком, и в лесу снова воцарилась тишина.

Я стоял, тяжело дыша, оглядываясь на наших. Все были целы, никто не пострадал. Я почувствовал, как сжимается грудь от напряжения, но это было хорошее напряжение. Мы справились. Никто не ранен. Идём дальше. Жилин тщательно вытер нож о рукав мертвеца, и мы переглянулись.

– Ловко сработали, – сказал я, стараясь успокоить дыхание.

– Факт, – коротко подтвердил Жилин, бросив взгляд на тела японцев. – Хорошо, что так вышло. Если бы они успели с этими шашками…

Я кивнул. Мы оба понимали, насколько близко всё было к катастрофе. Один неверный шаг – и смертники похоронили бы нас с собой. Мы ещё раз осмотрелись, убедившись, что всё сделано, что никто не остался в живых. Затем двинулись дальше, оставив позади первую ячейку. Пробирались через лес, внимательно вслушиваясь в каждый шорох. Воздух был тяжёлым, словно наэлектризованным от напряжения. К счастью больше взрывы не гремели. Танкисты постреливали в нашу сторону, но неприцельно. Скорее, давали понять: ещё одного нападения не позволят. Да камикадзе и не спешили больше.

В течение часа нам удалось обнаружить ещё две группы японцев, каждая из которых также насчитывала по пять человек. Они оказались не такими осторожными, как первая пятёрка, и с ними справились быстро. Ещё десять трупов остались лежать в тени деревьев. Но это был, как вскоре оказалось, не конец.

Мы продолжали двигаться, как тени, поглощённые густым таёжным лесом. Тщательно осматривали окрестности, чтобы не пропустить никаких неожиданностей. Прекрасно понимали, что даже один оставшийся смертник, если притащит с собой несколько килограммов взрывчатки, может много бед наделать.

Вскоре наткнулись на последнюю яму. Она была хорошо укрыта среди кустарников и деревьев. Я засёк её лишь потому, что один из японцев выглянул на секунду и ударился каской об ветку. Она покачнулась. Солдат быстро схватил её рукой и придержал, чтобы не вибрировала. Мы залегли, стали наблюдать. Вскоре стало понятно: в ячейке двое. Двое рядовых. Третий оказался чуть поодаль, в трёх-четырёх метрах, в отдельном окопчике. «Ишь, брезгует с подчинёнными в одной яме торчать», – насмешливо подумал я, всматриваясь в бинокль.

Судя по знакам отличия, лейтенант. Рожа, как и у большинства офицеров императорской армии, надменная. Но больше всего не физиономия его меня заинтересовала, а катана, которую японец бережно положил рядом с окопом на кусок ткани. «Бережёт, как фамильную реликвию», – я решил, что непременно заберу себе этот трофей. Вдруг и в самом деле окажется не штамповкой какой-нибудь, а раритетом?

Когда настал удобный момент, мы пошли в атаку. Первых убрали быстро, без лишнего шума – ножи сверкнули в темноте, и смертники рухнули, даже не успев вякнуть. Но третий, офицер, оказался не таким простым. Как только его подчинённые испустили дух, он мгновенно выскочил из ямы, ловко, словно зверь, отбежал на несколько метров, зарычал диким зверем, оскалившись, и выхватил катану.

Мы все застыли, когда он, встав на краю небольшого пригорка, поднял над головой длинное лезвие. Его лицо было напряжено, в глазах горел фанатичный огонь. Он заорал что-то неразборчивое на своём языке, что-то яростное и безумное. Кажется, обещал всем смерть, если подойдём. Кричал так громко, что даже слюна изо рта полетела.

– Кажется, псих нам попался, – задумчиво проговорил Жилин, кашлянув. – Может, кончить его и дело с концом? – он даже вытащил из-за спины ППС.

Я видел, как солдаты напряглись. Некоторые уже тоже потянулись к автоматам, но я поднял руку, останавливая их. Стрелять в него сейчас – значило поднять шум. Мало ли, вдруг другие смертники есть? Да и не хотелось так просто убивать офицера. Может, из него что-то получится выжать. Хотя бы информацию о том, сколько их ещё здесь прячется.

Я сделал шаг вперёд, сжимая автомат в руках, но офицер тут же отреагировал, размахнувшись катаной в воздухе. Остриё сверкнуло, словно предостерегая меня от дальнейших шагов.

– Что, убьёшь нас всех? – спросил я по-японски.

Он снова заорал, угрожая всем и каждому. Я видел, что это был не просто отчаянный крик, а готовность драться до последнего, искреннее желание умереть с оружием в руках, увлекая нас за собой. Это был тоже, по сути, смертник, который решил, что его последний бой должен быть кровавым.

Я обменялся взглядами с Жилиным. Оба понимали, что просто так он не сдастся. Этот офицер был опасен, фанатичен и до безумия предан своему делу. В руках он держал свою смерть, и если броситься на него – шансы остаться в живых будут минимальны. Тем более свою катану я оставил в виллисе.

– Ладно, попробую кое-что, – сказал я сержанту, потом сделал шаг вперёд и поднял руку, призывая японца к тишине. – Сдавайся, – сказал я громко на его языке, не отпуская автомат. – Япония капитулировала.

Офицер, застыв, уставился на меня. Его глаза сузились, в них мелькнуло недоверие, но ярость и фанатизм не исчезли. Он сжал рукоять катаны ещё крепче и медленно шагнул в сторону, словно готовясь к атаке. Молчал, но по его лицу было видно, что мои слова до его ослеплённых бешенством мозгов не доходят. Он не верил. Или не хотел верить.

– Ты лжёшь! – выкрикнул он, его голос дрожал от ярости. Катана слегка опустилась, но он всё ещё держал оружие наготове.

– Я не лгу, – продолжил я, всё ещё наблюдая за его каждым движением. – 10 августа Япония официально заявила представителям США о готовности принять Потсдамские условия капитуляции. Правда, с оговоркой – сохранение структуры императорской власти и личная неприкосновенность императора.

Японец замер, его глаза округлились, и я заметил в них тень сомнения. Он будто не знал, что сказать на услышанное. Я сделал ещё один едва заметный шаг вперёд, стараясь говорить спокойно, уверенно.

– Твоя страна проиграла, – сказал я твёрдо. – Война закончена.

Офицер стоял неподвижно, катана в его руках медленно опустилась. Он продолжал смотреть на меня, но теперь в его взгляде не было прежней ярости. Только сомнение и растерянность.

– Ты врёшь, – повторил он уже тише, но в его голосе не было прежней уверенности.

– Это правда, – ответил я, не сводя с него глаз. – И чем раньше ты это примешь, тем больше жизней будет спасено.

Лейтенант долго молчал, глядя куда-то в сторону, словно пытался осознать услышанное. Я видел, как его тело слегка расслабилось, а взгляд утратил прежнюю остроту.

– Кто… – он прочистил горло, сильно нервничая. – Когда была подписана капитуляция?

– Вчера в 9:02 по токийскому времени на борту американского линкора «Миссури» в Токийском заливе, – солгал я. На самом деле это случится лишь 2 сентября, до этого же момента война будет продолжаться.

– И кто… подписал с японской стороны? – не унимался офицер.

Стало понятно: не простачок какой-нибудь, образованный попался. «Тем ценнее будет для нашей разведки», – решил я и продолжил напрягать свою память (память настоящего Алексея Оленина, понятное дело, с этим мне никак помочь не могла):

– От вашего правительства это сделал министр иностранных дел Сигэмицу Мамору. От вооружённых сил начальник генерального штаба Умэдзу Ёсидзиро.

Меня самого удивило, насколько я точно всё помню. Каким образом это происходит, интересно? Стоит напрячь мозг, как нужная информация обнаруживается, словно в интернет зашёл и прочитал. В прежней жизни такого со мной не было. «Наверное, перемещение в другое тело, а также во времени и пространстве повлияло на появление новой способности», – подумал я.

– А как же… наш император? – спросил офицер, и в его голосе надежда тухла, как последний уголёк под заливаемым ливнем костром.

Я снова попытался вспомнить, и ведь получилось:

– «Мы приказали нашему правительству сообщить правительствам Соединённых Штатов, Великобритании, Китая и Советского Союза о том, что наша империя принимает условия их совместной декларации. Борьба за общее процветание и счастье всех наций, а также за безопасность и благосостояние наших подданных – это важная обязанность, завещанная нам нашими императорскими предками, которую мы принимаем близко к сердцу», – вот что сказал Хирохито. – Тебе всю его речь привести или этого хватит?

– Достаточно, – сказал офицер. Потом убрал катану в ножны, опустил печально голову и тихо произнёс: – Я признаю вас победителями и сдаюсь.

– Наконец-то! – проворчал Жилин и пошёл было к лейтенанту.

– Антон, меч ему оставь, – тихо сказал я.

– С хрена ли? А ну как нападёт?

– Не нападёт. Этот, судя по всему, из рода самураев. Человек чести. Если дал слово, будет держать.

– Смотри, Лёха, под твою ответственность, – сказал Жилин. – Но руки я ему свяжу. На всякий случай.

Мы стянули кисти японского офицера верёвкой и повели к своим.