Текст книги "Порочные желания (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Ему страшно. Я вижу это. Он боится не смерти, а того, что оставит меня.

– Этот риск стоит того, чтобы его принять, – говорит он.

Бенедетто прочищает горло, прерывая меня прежде, чем я успеваю выпалить очередной аргумент.

Бенедетто прочищает горло, прерывая меня прежде, чем я успеваю выпалить очередной аргумент.

– Призрак, после того как эта дрянь попадёт в твою систему, у тебя максимум десять минут. И это я ещё щедро даю тебе время.

Призрак поворачивается к нему, сжав челюсть.

– Знаю.

– Я просто говорю: если ты отключишься слишком рано, я не потащу твой труп по всем этим ступенькам, молясь, чтобы никто не заметил, что он всё еще дышит.

Призрак коротко кивает.

– Я справлюсь. Что бы ни случилось, она должна сесть в лодку. Мне плевать, что она будет говорить. – Затем он поворачивается ко мне. – Я люблю тебя, Женева Линн Эндрюс. И всегда буду любить.

Горло сдавливает, я разрываюсь между яростью и душевной болью.

– Тогда не делай этого.

Он подходит вплотную, прижимаясь губами к моему лбу.

– Это единственный выход.

В отчаянии вцепляюсь в его рубашку.

– Пожалуйста, не...

Призрак целует меня жадно и быстро, словно это всё, на что у него ещё остались силы. Затем отстраняется, и в его глазах блестит что-то, что я едва не принимаю за страх. Но это вина. Потому что этот поцелуй не просто проявление чувств.

Это отвлекающий манёвр.

Бенедетто уже вводит иглу ему под кожу. Призрак никак не реагирует. Даже не морщится. Просто снова целует меня. Даже когда я пытаюсь оттолкнуть его.

– Отсчёт пошёл, – говорит Бенедетто, вытаскивая иглу.

Призрак отрывается от моих губ.

– Уведи её отсюда.

Бенедетто кивает и хватает меня за предплечье.

Я пытаюсь вырваться, но безуспешно.

– Не смей меня трогать.

– Женева...

– Нет! – я отдёргиваю руку, пытаясь сбросить ладонь с моего плеча. – Ты знал. Ты помог Призраку всё спланировать. Ты помог ему лгать мне.

– Я уже сказал: это был не мой секрет, – цедит сквозь зубы Бенедетто. – И прямо сейчас твои крики его не остановят.

Мой взгляд резко устремляется к Призраку, который уже поднялся на несколько ступеней.

– Призрак! – кричу я ему вслед. – Если ты это сделаешь, клянусь… клянусь, я никогда тебя не прощу!

Он останавливается. Всего на секунду. Его рука сжимает перила, костяшки пальцев белеют, плечи вздымаются и опускаются, словно он заставляет себя дышать.

Он не оборачивается. Не произносит ни слова. Просто продолжает подниматься.

Навстречу смерти.

– Нет, – шепчу я сорвавшимся голосом.

Бенедетто подходит ближе, не ослабляя хватки.

– Он делает это не потому, что хочет тебя оставить. Он делает это, чтобы остаться с тобой.

– Мне плевать, – выдавливаю я сквозь рыдания. – Я хочу, чтобы он вернулся.

– Женева, – мягко произносит Бенедетто. – Он доверил мне довести дело до конца. И доверился тому, что ты поймешь.

Я закрываю глаза. А затем отворачиваюсь, и мое сердце разлетается вдребезги с каждым шагом, отдаляющим меня от единственного мужчины, которого я когда-либо любила.

Это было не прощание. Это была игра ва-банк.

И если он не выиграет... видит Бог, я никогда его не прощу.

Или себя за то, что не предвидела этого.

56.Женева

Я не могу сидеть на месте.

Поэтому я мечусь по квартире, как зверь в клетке, каждые несколько шагов нервно смахивая слезы, которые никак не перестают течь. Ноги гудят, я в одном мгновении от того, чтобы отключиться от изнеможения, но мне плевать. В моей голове до сих пор звучит его голос:

Ты не можешь прожить свою жизнь с призраком, Женева.

– Он сказал, что это был единственный выход, – бормочет Сара, сидя на диване со скрещенными ногами и обнимая диванную подушку, словно та способна впитать исходящее от меня напряжение.

Я резко разворачиваюсь, грудь тяжело вздымается.

– Не защищай Призрака. Не смей, блядь.

– Я не защищаю, – быстро говорит она, поднимая руки. – Я просто… пытаюсь понять.

– Вот и не пытайся. – Голос ломается, и я ненавижу то, как жалко это звучит. – Ты не сможешь понять, пока человек, которого ты любишь, не инсценирует собственную смерть и не оставит тебя на чертовом пляже, а между вами не останется ничего, кроме лжи и шприца.

Она морщится, но молчит.

– Я сказала ему, – шепчу я, сжимая кулаки. – Я сказала ему, что не смогу потерять его так же, как потеряла родителей. А он всё равно это сделал. Всё равно, блядь, сделал.

Сара медленно поднимается и подходит ко мне осторожно, словно к бешеному животному, готовому ее цапнуть.

– Но ведь он не умрет?

– Он мог умереть! – Горло жжет от слез. – Я смотрела, как он поднимался по той лестнице, зная, что он может не вернуться.

Я опускаюсь на колени – слишком устала, чтобы стоять, слишком разбита, чтобы перестать дрожать.

– Я даже не смогла быть рядом с ним, подержать его за руку, когда это случилось.

Сара опускается рядом и обнимает меня за плеча.

– Тебе не обязательно прощать его прямо сейчас. Тебе нужно просто дышать.

Но я не могу.

Потому что каждый вдох ощущается как предательство. Каждый удар сердца кажется ложью.

Он сказал, что вернется.

Так почему же кажется, что он все равно умер?

Руки Сары сжимаются крепче – надежные и теплые, но от этого холод внутри становится только острее. Словно ее утешение делает всё реальным.

– Он всё спланировал, – шепчу я, уткнувшись ей в плечо. – Всё до последней детали. Шприц. Расчёт времени. Вывоз. Он знал, что это со мной сделает.

– Он сделал это, потому что любит тебя, – мягко говорит она.

Я резко вырываюсь из её объятий и сажусь на пятки, чувствуя, как глаза всё ещё жжёт от слёз.

– Нет. Он принял решение за нас обоих.

Сара внимательно смотрит на меня.

– И что бы ты сделала, Жен? Если бы он сказал тебе заранее?

– Не знаю. – Признание слетает с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить. – Умоляла бы этого не делать. Пыталась бы его остановить.

– Но ты бы отпустила его?

– Ни за что, блядь.

Сара медленно выдыхает, словно именно этого она от меня и ждала. Признания.

– Вот почему он тебе не сказал, – мягко произносит она. – Потому что знал: ты никогда его не отпустишь, даже если это единственный способ обрести совместное будущее.

Я резко встаю, подхожу к кухонному гарнитуру и прижимаю ладони к холодному мрамору.

– Это несправедливо. Он принимает решение, идёт на риск, а мне остаётся разбираться с последствиями. Жить дальше, даже если он умрёт.

– Жен…

Я разворачиваюсь.

– И теперь я должна просто сидеть здесь и ждать? И делать вид, будто он меня не обманул, хотя правда – это всё, чего я от него хотела?

Сара медленно поднимается.

– Никто не просит тебя притворяться. Меньше всего – он сам.

– И что, черт возьми, я должна делать, Сара? Вязать? Печь печенье? Писать в дневнике, пока Призрак лежит в каком-то подвале с остановившимся сердцем и свидетельством о смерти на его имя?

Она подходит ближе, голос звучит тихо:

– Ты должна выстоять. Так же, как и он. Даже если ты не была согласна с тем, как всё это должно произойти.

Я сжимаю челюсть, глаза щиплет от слёз.

– Он должен был мне довериться.

– Думаю, он доверился, – тихо говорит она. – Но иногда любовь выглядит не как доверие. Иногда она выглядит как отчаяние.

Разговор прерывает стук. Звук не панический и не громкий, но его достаточно, чтобы пробрать меня до костей.

Я замираю. Лёгкие будто перестают работать, тело отказывается двигаться. Потому что часть меня боится, что это он. Но ещё сильнее я боюсь, что это не он.

Сара смотрит на меня, ожидая, что я что-нибудь сделаю. Но я не могу. Ноги не слушаются. Сердце колотится так громко, что, уверена, тот, кто стоит за дверью, слышит его.

Поэтому она идет сама. Тихо. Осторожно. Выглядывает в глазок, а затем издает короткий, ошеломленный выдох.

– Жен, это Бенедетто.

Горло сжимается. Я по-прежнему не двигаюсь.

Дрожащими руками она отпирает замки и открывает дверь. Бенедетто заполняет собой дверной проём, лицо бесстрастное, взгляд жёстче, чем я когда-либо видела. А на нём, едва стоящий на ногах и тяжело дышащий, почти висит Призрак.

Он выглядит как труп. Бледный, покрытый потом, губы все еще сохраняют слабый синеватый оттенок. Но его глаза полны жизни. И они устремлены на меня.

– Ему нужно было увидеть тебя, – голос Бенедетто звучит отрывисто, напряжённый от тяжести Призрака, который почти висит на нём. – Он не стал ждать.

Разумеется, не стал. В этом весь он.

Призрак не знает, что такое терпение, когда дело касается меня. Не тогда, когда считает, что даже секунда врозь – это слишком долго. Он мог бы отлежаться в укрытии. Мог дать своему телу время, необходимое для восстановления. Но нет.

Потому что ждать означало бы гадать, не ускользнула ли я у него из рук. Ждать означало бы представлять меня одну, сломленную и ненавидящую его за то, что он сделал. И он скорее разорвал бы себя на части, лишь бы снова встать передо мной, чем рискнул бы этим.

Ему нужно было увидеть меня. Вдохнуть мой запах. Убедиться, что я по-прежнему принадлежу ему.

– Охренеть, – выдыхает Сара, отступая в сторону, пока Бенедетто тащит Призрака к дивану.

– Сядь ты уже, пока я тебя не уронил, – бормочет Бенедетто. Его тёмный взгляд скользит ко мне. – Пациент из него хреновый.

Призрак обессиленно опускается на диван, грудь вздымается короткими, рваными вдохами. Он запрокидывает голову и ненадолго закрывает глаза, и усталость проступает в каждой черте его лица. Даже на грани смерти он чертовски красив.

– Женева…

Моё имя звучит как тысяча извинений, заключённых в одном-единственном слове.

Я уже бегу к нему. Не помню, как пересекла комнату. Колени ударяются о пол перед ним, а мои ладони уже на его лице, на шее, везде, где только могу прикоснуться, везде, где могу убедиться, что он настоящий. Кожа у него влажная и холодная от пота, но тёплая. Под кончиками моих пальцев пульс едва заметно трепещет, слабый, но ровный.

– Сукин сын, – шепчу я, и слёзы катятся по щекам, на этот раз от облегчения и ярости, так тесно переплетённых, что я не могу их разделить. – Гребаный ублюдок. Как ты мог…

– Я здесь. – Он поднимает дрожащие руки и обхватывает мои запястья. Хватка слабая, но всё ещё достаточно крепкая, чтобы заставить меня замереть. – Я вернулся.

Бенедетто прочищает горло.

– Я увидел достаточно. Почему бы нам не оставить их на минуту, а? – Он кивает Саре и указывает головой на дверь. – Пошли. Оставим Дока наедине с ее планами по убийству. После того, что он пережил, я не сомневаюсь, что он выкарабкается.

Сара мешкает, оглядываясь на меня, словно боится, что я развалюсь на части в ту же секунду, как она уйдет. Но Бенедетто уже мягко направляет ее к выходу.

– Ты уверен… – начинает она, но он прерывает ее тихим смешком.

– Поверь мне. Если бы она хотела его смерти, я бы уже смывал кровь.

Дверь за ними закрывается со щелчком.

Призрак поднимает на меня взгляд, тяжело дыша. Лицо бледное, но взгляд всё такой же яростный.

– Скажи всё, что должна сказать, прежде чем я тебя трахну.

Господи, у меня до сих пор дрожат руки, сердце колотится. Я больше не хочу просто ударить его. Я хочу его трахнуть. И это проблема.

– Держись от меня подальше. – Я резко поднимаюсь на ноги и смотрю на него сверху вниз. – Я ненавижу тебя за то, что ты сделал.

Грудь Призрака тяжело вздымается, словно он держится на одной силе воли, его глаза прикованы к моим – яркие, безумные.

– Повтори. Скажи, что ненавидишь меня. Скажи, что хочешь моей смерти. Выплесни всё. Потому что, когда я прикоснусь к тебе, ты больше не сможешь говорить.

Я смотрю на него в упор.

– Не смей, блядь, ко мне прикасаться. Я не собираюсь прощать тебе это дерьмо.

Призрак с трудом втягивает воздух, словно один лишь взгляд на меня причиняет ему такую же боль, как и исцеление.

– Ты простишь меня. Даже если мне придётся трахать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь злиться.

Он принимает сидячее положение и упирается руками в колени, пальцы сжимаются, будто он проверяет оставшиеся силы. Дыхание все еще дается ему с трудом, но я слышу, как оно выравнивается, словно Призрак заставляет свое тело снова подчиниться его контролю.

Он смещает вес, твердо упираясь ботинками в пол. Когда Призрак поднимается, это происходит медленно и плавно, словно гравитация ему больше не указ. Дюйм за дюймом он расправляется во весь рост, возвращая себе высоту, пространство, силу. Его кожа бледная, но в глазах пылает такой жар, что он способен меня обжечь.

Я смотрю, как вздымается его грудь от вдоха, который заставляет дрожать всё его тело, словно даже просто стоять на ногах ему стоит огромных усилий. И когда он наконец выпрямляется во весь рост, в нём не остаётся ни тени сомнения. Только решимость.

Он делает шаг.

И ещё один.

Каждый следующий шаг увереннее предыдущего. Словно желание обладать мной возвращает его к жизни. Словно нужда во мне сильнее токсина, который едва его не убил.

Моё желание к нему разгорается всё сильнее, но вместе с ним во мне пылает и всё остальное: боль, ярость, облегчение, которые не дают мне покоя с той самой секунды, как он вошёл в эту дверь.

– Тебе нужно отдыхать, а не расхаживать тут, – говорю я, но он делает ещё один шаг. – Серьёзно, сядь. Ты сошел с ума.

– Из-за любви к тебе.

Я подавляю желание отступить. Выказать перед ним свою слабость. Когда он оказывается прямо передо мной, я приподнимаю подбородок и смотрю на него снизу вверх.

– Я сказала: не смей, блядь, ко мне прикасаться.

Призрак не отводит глаз, словно видит насквозь ту ложь, которую я пытаюсь внушить ему. И самой себе.

Его голос становится ещё тише, превращаясь в хриплый шёпот, который царапает мне сердце.

– Я тебе не верю. Не верю, что ты не изнываешь по мне так же, как я по тебе.

– Думаешь, это всё исправляет? – огрызаюсь я. – Думаешь, ты можешь почти умереть, лгать мне, сломать меня – и я просто позволю тебе прикоснуться ко мне?

Губы Призрака криво изгибаются в подобии улыбки.

– Нет, – говорит он. – Но я всё равно к тебе прикоснусь.

И он делает это. Он запускает пальцы мне в волосы, притягивая мои губы к своим, и поцелуй выходит жестоким. В нём есть наказание. Отчаяние. Он вгрызается в остатки моей решимости, разрывая их на части, пока не остаётся одна лишь правда.

Я так сильно его ненавижу.

Но люблю ещё сильнее.

Я резко толкаю его, и он отступает на шаг, тяжело дыша, воздух вырывается со свистом не только из-за яда, который чуть его не убил. Его взгляд прожигает меня насквозь, одновременно голодный и полный боли.

Он не колеблется. Ему совершенно плевать, что я его оттолкнула, что мой взгляд способен резать стекло. Он лишь выпрямляется, грудь тяжело и часто вздымается, словно ему физически больно оставаться без меня.

И он снова идёт ко мне.

Сначала медленно. Словно хочет, чтобы я видела, как он приближается. Словно хочет, чтобы я поняла: от этого не убежать. От него не убежать.

Я прижимаюсь спиной к стене, словно она может меня спасти. Не может.

Призрак сокращает последние сантиметры между нами. Его взгляд пылает безумием, челюсть напряжена, а самообладание висит на волоске. Он резко поднимает руку, обхватывает меня за челюсть, большим пальцем проводит по щеке, запрокидывая мне голову. Не сильно. Не жестоко. Ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь всё контролирует.

А затем прижимает меня к стене, нависая надо мной всем телом. Его губы снова обрушиваются на мои, на этот раз ещё яростнее. В этом поцелуе смешалось всё: зубы, языки и грязные обещания, которые он не произносит вслух, но я чувствую в каждом жадном движении его губ по моим. Никакой нежности. Только любовь, слишком огромная, чтобы её сдержать, и слишком опасная, чтобы дать ей имя.

Я резко отрываюсь от его губ и снова пытаюсь оттолкнуть его.

– Я тебя ненавижу.

– Ты, блядь, меня ненавидишь? – рычит он мне в губы, горячо и хрипло дыша. – Тогда ненавидь меня, пока я внутри тебя. Ненавидь меня, пока я не заставлю тебя кончить так сильно, что ты забудешь, почему злилась.

– Иди в задницу, – шиплю я, но это звучит как мольба.

– С удовольствием. Ненавидь меня. Только не переставай ко мне прикасаться.

Я резко втягиваю воздух, но звук тонет в его поцелуе, пока его руки скользят по мне, грубо, жадно, повсюду одновременно. Он обхватывает меня за ягодицы и поднимает. Его тело дрожит от усилия, но это его не останавливает. Его желание сильнее слабости.

– Ты моя, – хрипит он, дыхание дрожит у моего горла, когда он спускается губами по шее, прикусывая достаточно больно, чтобы оставить след. – Позже можешь кричать на меня. Завтра можешь меня ненавидеть. Но сегодня ночью? Я напомню тебе, кому, блядь, ты принадлежишь.

Я впиваюсь ногтями ему в спину, царапая кожу сквозь рубашку, желая прижать его ещё ближе, глубже, желая, чтобы он чувствовал ту же боль, что и я. Ту, что я чувствовала, когда думала, что потеряла его.

– Я никогда не прощу тебя за то, что ты чуть не умер, – говорю я, даже когда мои ноги обвиваются вокруг его талии.

– Я всё ещё умираю, – тяжело дышит он, двигая бёдрами навстречу мне, член напряжён и упирается в брюки. – Каждую грёбаную секунду, пока я не внутри тебя, я умираю.

Наша одежда летит на пол. Его тело всё ещё восстанавливается, но там, где нужно, силы ему хватает. В каждом его движении, в том, как он держит меня, чувствуется желание заставить меня прожить каждую секунду, которую мы потеряли, каждое слово, которое так и не сказали.

Мы сплетаемся в клубок из тел и ярости, стонов и судорожных вдохов, царапающих ногтей и отчаянных поцелуев. Он приспускает брюки ровно настолько, чтобы освободиться, руки дрожат от нетерпения, и вот он уже рядом – твёрдый и горячий, скользит по мне, позволяя почувствовать, насколько близок к потере контроля. Воздух с шумом вырывается из его груди, когда он обхватывает меня за бёдра и прижимается ко мне.

Он вбивается в меня, заполняя меня одним долгим, жестоким толчком, который вышибает воздух из моих легких.

– Призрак, – выдыхаю я, и голос срывается, а вместе с ним будто разрывается сердце.

– Я здесь, – тяжело дышит он мне в ухо, двигаясь резко и задавая беспощадный ритм. – Я, блядь, здесь.

Его зубы царапают мое горло, пальцы оставляют синяки на бедрах, и я принимаю всё, потому что хочу этого. Потому что мне это нужно. Потому что каждый толчок, каждый звук, каждый вдох между нами говорит то единственное, что ни один из нас не может произнести вслух.

Я думала, что потеряла тебя.

Я отвечаю ему всем телом, отчаянно, дико, отвечая на его ярость своей. За моей спиной стена, а он повсюду вокруг, заполняет собой всё пространство, подчиняет, ломает меня именно так, как мне хочется.

И когда меня накрывает оргазм – когда я кончаю, дрожа, плача, разлетаясь на куски в его руках, – он следует за мной с гортанным проклятием, погружаясь так глубоко, как только может, удерживая меня так, словно способен сплавить нас воедино и растянуть этот момент навечно.

Прямо сейчас существует только это. Ненависть. Любовь. То, как мы разрываем друг друга на части только для того, чтобы снова почувствовать себя целыми.

57.Призрак

Я всё ещё внутри неё.

Пульс Женевы бьётся у моих губ, прижатых к её шее, горячий и частый, как мой. Её кожа влажная, грудь вздымается и опускается подо мной, и я клянусь, что чувствую, как её сердце стучит в такт моему.

Ни один из нас не говорит. Ни один не двигается. Я не хочу. Потому что стоит мне пошевелиться, и этот момент закончится. А я ещё не готов к этому.

Её руки у меня в волосах, дрожат, удерживают меня так, словно она боится, что я снова исчезну, стоит ей отпустить. Возможно, я тоже боюсь.

Вдыхаю ее запах. Пот, соленые слезы и тот неповторимый аромат, который, как я думал, мне больше не доведется почувствовать на вкус.

– Женева. – Мой голос звучит хрипло, сорванный после всего пережитого. – Посмотри на меня.

Она не смотрит.

Ее взгляд устремлен в потолок – стеклянный, расфокусированный. Словно встретившись со мной глазами, она окончательно сломается. Словно взглянув на меня, ей придется осознать то, что мы только что сделали. То, что мы едва не потеряли.

Я слегка смещаю вес, чтобы не наваливаться на нее всем телом, и провожу ладонью по ее щеке, смахивая слезу большим пальцем.

– Детка. – Теперь мой голос звучит тише, вкрадчиво. Почти умоляюще. – Посмотри на меня.

Ее нижняя губа дрожит, но она по-прежнему не смотрит на меня.

Прижимаюсь лбом к ее лбу; она закрывает глаза, и наше дыхание смешивается. Я держусь близко, так близко, чтобы ей негде было от меня спрятаться.

– Пожалуйста, Женева. Не надо. Я здесь, – произношу совсем тихо, так тихо, что становится больно. – Я больше никогда тебя не оставлю.

Она судорожно вдыхает. Очередная слеза скатывается по щеке. И наконец-то – наконец-то – ее глаза встречаются с моими.

То, что я вижу в них, уничтожает меня. Вся боль, которую она не может отпустить. Весь страх. Вся любовь, которую она слишком сильно злится, чтобы признать.

Я обхватываю её лицо ладонями, большим пальцем провожу по линии челюсти и клянусь, что это ощущается так, будто я прикасаюсь к ней впервые в жизни.

– Умница, – бормочу я; грудь ноет от отчаянной потребности в том, чтобы она мне поверила. – Вот так. Просто смотри на меня. На нас. Мы вместе.

Её дыхание дрожит, сбивается, словно она тонет в буре, которую мы создали вместе. Но теперь она не отводит взгляда, и это разрывает меня изнутри: опустошение, огонь, отчаянная потребность, пылающая в её глазах.

Я не двигаюсь. Не решаюсь. Лишь медленно поглаживаю ее щеку в надежде, что если буду достаточно нежен, то смогу исцелить рану, которую сам же и вскрыл.

– Я вижу тебя, – шепчу надломленным голосом. – Вижу тебя целиком. И я никуда не уйду.

Ее губы приоткрываются, но она молчит. Слезы говорят за нее. Они катятся одна за другой, а я ловлю их большими пальцами, губами – как только могу.

– Я тебя ненавижу, – выдыхает она, но в ее словах нет яда. Только разбитое сердце.

Киваю, по-прежнему прижимаясь к ее лбу и успокаивая нас обоих.

– Я бы тоже себя ненавидел.

– Я не могу потерять тебя.

– Не потеряешь.

Касаюсь ее губ своими – на этот раз мягче. Никакой ярости. Никакого наказания. Только обещание.

– Призрак мёртв. – Слова звучат твердо, но внутри меня колотит от всего того, кем я был и кем больше не являюсь. – Я похоронил его, чтобы получить это. Чтобы получить тебя.

Её глаза блестят, расширенные и потерянные, словно она пытается найти Призрака. Но от него ничего не осталось.

– Теперь есть только я. Только Лиам. Если ты примешь его.

Женева вглядывается в моё лицо, словно пытается разглядеть мужчину под маской, которую я слишком долго носил. Мужчину, который едва не погиб, пытаясь вернуться к ней.

Её дрожащая рука медленно поднимается и ложится мне на щеку. Я едва сдерживаю вздох облегчения. Женева проводит большим пальцем по моему шраму – тому самому, который она когда-то очерчивала в темноте, когда мы еще притворялись, будто можем всё это контролировать.

И я задерживаю дыхание в ожидании ответа.

– Мне не нужен Призрак, – шепчет она, не сводя с меня глаз; ее пальцы по-прежнему лежат на моем шраме. – Мне нужен ты. Кем бы ты ни был. И что бы от тебя ни осталось.

Грудь сжимается до боли, перекрывая кислород, потому что она произносит это искренне. Каждое слово. Ей нужен лишь я. Без всяких условий. Без требований.

Лиам Сент-Джеймс.

Поворачиваюсь лицом к ее ладони, целую в самый центр и закрываю глаза, впервые ощутив настоящий покой с тех пор, как всё началось.

– Я твой. Всегда был. И всегда буду.

Она целует меня. Сначала мягко, робко, словно проверяя мои слова на правдивость. Но я отвечаю жестче, глубже, пока она не растворяется во мне, пока между нами не остается вообще никаких преград.

Женева обвивает меня ногами, притягивая ближе, и я снова начинаю двигаться, отключив мысли. Мои руки блуждают по ее телу, заново изучая каждый изгиб, каждый шрам, каждый дюйм, до которого я мог больше никогда не дотронуться. Вбиваюсь в нее, упиваясь ее прерывистыми вздохами и тем, как ногти впиваются мне в спину.

– Лиам, – выдыхает она.

То, как она произносит моё настоящее имя, лишает меня контроля.

Я толкаюсь глубже, задавая безжалостный темп, пока нас обоих не начинает трясти, пока в воздухе между нами не остается ничего, кроме рваных вздохов и прошептанных обещаний. Мои губы находят ее горло, подбородок, рот – я целую ее так, словно это последнее, что я делаю в жизни, словно могу стереть тот ад, через который мы прошли.

– Я люблю тебя, – шепчу ей прямо в кожу, пока она выгибается подо мной, и ее тело туго сжимает меня. – Я так чертовски сильно тебя люблю.

Она отвечает мне тем, что обнимает еще крепче, выкрикивая мое имя, когда рассыпается на части, утягивая меня в бездну вместе с собой. Я кончаю в нее, и каждый мой толчок, каждый выдох, каждый удар сердца – это обещание, что я больше никогда ее не покину.

Когда всё заканчивается, мы остаемся стоять, вцепившись друг в друга. Я убираю волосы с ее лица, целую мокрые дорожки от слез под глазами и прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Я хочу счастливый финал. Белый заборчик, двух с половиной детей и собаку, – говорю я. – И не однажды. Сегодня.

Её дыхание сбивается, в глазах блестят слёзы, но на этот раз они не от горя. Они от тяжести всего, через что мы прошли. Всего, чего, как нам казалось, у нас никогда не будет.

Она смотрит на меня так, будто я предлагаю невозможное. Возможно, так оно и есть. Но впервые мне на это плевать. Я должен убедить ее – пока я все еще внутри, пока мы абсолютно обнажены друг перед другом во всех смыслах.

Пока у меня ещё хватает сил, чтобы уйти, если она скажет «нет».

Губы Женевы приоткрываются, и на секунду я вижу в ней страх: годы крови и потерь, призраков, которых мы так и не смогли похоронить. Но затем она улыбается.

– Хорошо. Сегодня.

Меня накрывает оглушительное облегчение. Я целую ее – на этот раз нежно. Словно она мое спасение. Потому что так оно и есть.

Я заставляю себя отстраниться, медленно выходя из неё, и каждый сантиметр даётся с трудом, потому что я не хочу покидать её тепло, её тело, даже на секунду. Она издаёт тихий стон, который едва не заставляет меня снова трахнуть её.

– Подожди, – бормочу я.

Делаю глубокий вдох, силой воли унимая дрожь в руках, и отхожу ровно настолько, чтобы привести в порядок одежду. Брюки низко висят на бедрах, но я застегиваю молнию и пуговицу, пока сердце продолжает бешено колотиться от одного взгляда на нее. Женева приглаживает волосы, одергивает футболку на бедрах и вытирает щеки, стараясь выглядеть собранной. Она такая же растрепанная и вымотанная, как и я.

Но это… это важно. И я должен сделать всё правильно.

Смотрю на неё и понимаю. Вот оно. Я сделаю это только один раз. Второго шанса не будет. Больше я не попрошу.

Я лезу в карман, пальцы смыкаются на коробочке, которую Бенедетто передал мне по дороге сюда. Затем опускаюсь на одно колено, и, мать его, никогда ещё я не чувствовал себя настолько беззащитным.

– Я говорил тебе, что встану на колени только по двум причинам, – произношу я. – Первая – чтобы ублажить тебя. А вторая… вот эта.

Открываю бархатную коробочку, внутри которой лежат обручальные кольца ее родителей. Женева судорожно вдыхает и заливается слезами; все ее тело бьет крупная дрожь.

Как бы сильно мне ни хотелось прикоснуться к ней, успокоить, я заставляю себя продолжить.

– Я попросил Бенедетто забрать их у твоей тети. С ней всё хорошо, хотя он наверняка отнял у нее лет десять жизни, когда колотил в дверь, как чертов мафиози.

Женева смеется сквозь слезы – звук получается надломленным и прекрасным одновременно.

– Лиам.

– Я всегда принадлежал тебе, с той самой секунды, как впервые увидел. А теперь я прошу тебя стать моей… чтобы любить и беречь тебя, в радости, потому что горе мы уже пережили. Я прошу о вечности и обо всём, что находится за ее пределами. Выходи за меня или убей меня, Женева Линн Эндрюс, потому что я никуда не уйду.

Слезы текут по ее щекам еще быстрее, но теперь она улыбается – сломленная и исцеленная одновременно. Словно я предлагаю ей то, чего она не осмеливалась хотеть. Словно она боится сказать «да» и ещё сильнее боится сказать «нет».

Она опускается на колени прямо передо мной, дрожащими руками обхватывая мое лицо. Я чувствую жар ее ладоней, дрожь на кончиках пальцев, и меня пробирает до глубины души.

– Ты сумасшедший, – задыхаясь, шепчет она сквозь слёзы. – Ты абсолютно сумасшедший, Лиам.

Я киваю, потому что это правда.

– Когда дело касается тебя? Всегда, блядь.

– Ты не должен был спрашивать.

Должен был. И она это знает. Потому что это единственное, о чем я когда-либо ее попрошу. Единственное, что мне от нее понадобится, и что я не смогу просто забрать силой.

– Скажи это, – хрипло бормочу я, а сердце колотится так, будто пытается проломить грудную клетку.

– Да. Да, я выйду за тебя.

Облегчение бьет наотмашь так сильно, что начинает жечь глаза. Я надеваю кольцо ей на палец, не в силах унять дрожь в руках. И когда кольцо оказывается на месте, я не могу отвести от него взгляд. Не могу поверить в то, что это значит.

В горле встает ком, но я всё же заставляю себя заговорить:

– Твоя очередь, Док. Сделай меня своим.

Ее глаза блестят, на ресницах всё еще висят капли слез, когда она берет кольцо дрожащими пальцами. Замирает, словно пытаясь выжечь этот момент в памяти, а затем надевает его мне на палец.

– Вот, – шепчет она. – Теперь ты мой.

– Только этого я всегда и хотел.