Текст книги "Порочные желания (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

46.Женева

Сначала я хмурюсь, не понимая, в чём дело. Затем воспоминание, скрывавшееся за пятном крови, внезапно оживает, и мне снова семь лет. Я изнываю от жары в Уганде. Цепляюсь за этого слона в импровизированном медицинском лагере, где работала мама.

Кто-то приближается.

Слышится хруст веток и волочащиеся шаги, а затем он врывается в палатку, зажимая живот руками. Кровь хлещет сквозь его пальцы, как вода из разбитой чаши.

Мама не кричит. Она вообще никогда не кричит.

Ее голос становится резким:

– Несите аптечку. Живо.

Медсестры бросаются врассыпную. Словно по волшебству появляются носилки. Руки отца ложатся мне на плечи – мягко, но твердо.

– Милая, пойдем со мной. Тебе не нужно на это смотреть.

Но я не хочу уходить. Я хочу остаться с мамой. Хочу увидеть, как она его починит. Как и всех остальных.

Я киваю, делая вид, что послушалась. Но когда папа отворачивается, чтобы помочь, я ускользаю, забираюсь за коробки и вжимаюсь спиной в брезентовую стену, подтянув колени под платье. Слон крепко зажат в моих руках, его мех влажный от жары и пота на ладонях.

Раненый мужчина стонет, и мама говорит с ним на его языке. К сожалению, я могу разобрать лишь пару слов. Я подглядываю в щель между ящиками и вижу, как она стоит перед ним на коленях, прижимая что-то к ране. Края ее рукавов уже пропитались красным.

Мужчина смотрит в мою сторону. Я задерживаю дыхание и замираю, как будто от этого стану меньше. Его глаза остекленели и широко раскрыты. Он смотрит прямо сквозь ящики, словно знает, что я там.

Голос мамы остается спокойным. Она говорит что-то медсестре, что-то про марлю и физраствор. Ее руки двигаются быстро и уверенно, даже когда кровь продолжает идти.

Я думаю, что он умрет. Но потом мама наклоняется близко, что-то ему говорит, и он перестает сопротивляться. Паника в его глазах исчезает. И постепенно кровь тоже останавливается.

– Давление держится, – говорит мама, переходя на английский. – Ставьте капельницу. Он наш.

Они продолжают с ним работать. Бинтуют торс. Приклеивают пластырем трубки к руке. Его глаза закрываются, и мама, наконец, встает, потирая лоб тыльной стороной запястья. Она выглядит уставшей, но как-то непонятно для меня. Не сонной. А просто… измотанной.

Она выходит из палатки, наверное, чтобы вымыть руки или найти папу. Остальные тянутся за ней. Мужчина не один, но на него больше никто не обращает внимания.

Я выползаю из-за ящиков, стараясь не издать ни звука. Слон болтается на одной руке, задевая лапой мою голую икру. Я медленно подхожу к койке. Мужчина кажется спящим, но я понимаю, что это не так. Его веки подрагивают. Дыхание слишком идеальное.

Я останавливаюсь у края койки.

– Мне жаль, что Вам больно, – шепчу я.

Его глаза приоткрываются, совсем чуть-чуть. Уголок рта приподнимается, словно он хочет улыбнуться, но ему слишком больно. Он молчит.

Я прижимаю слона крепче.

– Моя мама Вам поможет. Она очень хорошо чинит людей.

Он медленно кивает один раз.

Я протягиваю руку и кладу слона на койку рядом с его плечом.

– Можете подержать его немного, если хотите. Он смелый. И мягкий. Я заберу его, когда Вы совсем поправитесь.

Мужчина не шевелится, но переводит взгляд на игрушку.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – говорю я, радуясь, что знаю, как сказать это на его языке.

Мужчина едва заметно шевелится и медленно выдыхает.

– Ты напоминаешь мне мою дочь.

Я улыбаюсь.

– У Вас есть дочка?

– Была, – бормочет он. – Она тоже была смелой. Маленькой. Доброй.

Я киваю, не зная, что ответить. Смотрю на свои пальцы, всё еще немного липкие от манго, которое я ела раньше, и сжимаю их крепче.

– Она работала на шахтах, – говорит он так тихо, что мне приходится наклониться, чтобы расслышать. – Ей там было не место. Но они отправили ее туда. Туда, где… забыли о ней.

Я не до конца понимаю, что он имеет в виду, но от грусти в его голосе у меня щемит в груди. Я пододвигаю слона поближе к нему.

– Она любила животных?

Он издает надломленный смешок.

– Она любила сказки. В своих сказках она сделала бы тебя героем.

– Я не герой.

– Ты отдала своего слона, – шепчет он, и его веки снова смыкаются. – Для меня ты – герой.

Воспоминание начинает бледнеть, его края размываются, и когда я моргаю, тепло Уганды исчезает. Брезентовая палатка растворяется. Запах пыли и дезинфицирующего средства испаряется.

Игрушка по-прежнему прижата к моей груди. Годы потрепали ее, но вес остался прежним.

Я рассеянно провожу большим пальцем по животу, машинально очерчивая выцветшее пятно. То же самое проделываю с маленьким хвостиком, как вдруг нащупываю торчащую нитку возле задней лапы. Слегка дергаю за нее, ожидая, что она оторвется, но она не поддается.

Нахмурившись, я подношу слона поближе к свету. То, что я приняла за разошедшийся шов, оказывается… стежками. Небрежными, но сделанными намеренно. И черными. А не серыми, как остальная часть игрушки.

Хирургическая нить.

Я медленно поворачиваю слона в руках, снова проводя пальцами по шву. Стежки не бросаются в глаза, если не присматриваться. Но они там есть.

Смотрю на Призрака. Он молча сидит рядом и наблюдает. Всегда наблюдает.

– Что там, Док?

– Не уверена.

Я кладу мягкую игрушку на колени головой вниз и изучаю шов. Сделано непрофессионально. Расстояние между стежками неровное, натяжение разное. Тот, кто зашивал, не пытался сделать аккуратно – лишь достаточно незаметно, чтобы не привлекать внимание.

– Не помню, чтобы это здесь было, – бормочу я. – Нить хирургическая. Может, я порвала слона в детстве и отдала маме? У нее были такие нитки, но… у нее был и навык. Ее стежки были бы аккуратными и ровными.

Но я не помню, чтобы когда-либо его рвала. Ни разу. Вообще никогда.

– Я бы заметила дырку, – тихо говорю я. – Если бы она тогда там была. Я годами обнимала эту игрушку каждую ночь. Спала с ней. Везде таскала с собой. Единственный раз, когда мы с ней разлучились – это когда я отдала ее одному из маминых пациентов, потому что думала, что он умрет. К сожалению, так и вышло.

Призрак подается вперед, опираясь предплечьями о бедра.

– Думаешь, это он распорол игрушку?

– Не знаю. Не знаю, зачем бы ему это понадобилось. В этом нет смысла. Разве что…

Бросаю взгляд на Призрака. Он смотрит на меня с тем же непроницаемым лицом, с каким обычно продумывает очередной план.

Его взгляд опускается на слона у меня на коленях, затем снова возвращается к моим глазам. Без единого слова он берет нож с тумбочки. И протягивает его мне рукоятью вперед. Его пальцы касаются моих, когда я забираю оружие.

Я смотрю на слона, пульс учащается. Ткань мягкая, истончившаяся за годы от того, что ее слишком сильно сжимали, плакали в нее, перевозили с континента на континент.

Прижимаю кончик лезвия ко шву, прямо под грубой черной ниткой, и делаю надрез. Нить поддается с тихим щелчком, петелька за петелькой. Я продолжаю, пока ткань не расходится настолько, чтобы внутрь пролезли пальцы.

То, что лежит внутри, холодное. Твердое. С острыми краями.

Цепляюсь за край прорехи и раздвигаю ее шире. Что-то блестит на свету. Запускаю руку внутрь и вытаскиваю предмет.

Неограненный, неотшлифованный бриллиант.

Моя рука начинает дрожать. Я снова запускаю её внутрь и нахожу ещё один. И ещё один. И ещё один. Всего пять, завёрнутых в пожелтевший кусок марли, потемневшей от времени.

Прошел двадцать один год, если быть точной.

Я смотрю на них, а мысли одна за другой лихорадочно проносятся в голове, все одновременно.

– Это те самые пропавшие бриллианты.

Я держу в руках то, ради чего Стэнтон убил моих родителей.

И всё это время они были у меня.

Призрак подается вперед, не сводя глаз с камней, поблескивающих на моей открытой ладони.

– Думаешь, твои родители знали?

Медленно качаю головой; тяжесть этой правды бьет по мне сильнее, чем я ожидала.

– Нет. Если бы знали, они бы отдали их… чтобы защитить меня.

Призрак коротко кивает, словно и так это знал. Словно просто хотел, чтобы я произнесла это вслух.

Опускаю взгляд на камни в своей руке.

– Думаешь, этот человек – мамин пациент – был контрабандистом? И пострадал в процессе?

Призрак пожимает плечами.

– Смотря как посмотреть.

Я закрываю глаза и пытаюсь вызвать в памяти тот момент, четкий и размытый одновременно. Голос мужчины. То, как он истекал кровью. То, как мама прониклась состраданием, увидев его, но не смогла скрыть растерянность, на мгновение мелькнувшую на ее лице. В детстве я думала, это из-за его ран.

А не из-за его рук.

– У него были грубые ладони, – бормочу я, открывая глаза. – В шрамах. Мозоли на пальцах и ладонях. Но глубокие, не от сельскохозяйственных инструментов. Как будто он работал с камнем.

Призрак склоняет голову набок.

– Вдавленные следы на коже?

– Да. Как от отбойного молотка или дробления камней. – Я тоже склоняю голову. – Ты уже такое видел?

– В местах принудительных работ. У них у всех одинаковые руки. Волдыри на одних и тех же местах. Как почерк. – Его тон мрачнеет. – И такие глубокие мозоли появляются только тогда, когда у тебя нет перчаток. Или выбора.

Обхватываю себя за живот, борясь с подступившей тошнотой.

– Мама говорила что-то о шахтах, где добывают кровавые алмазы. Она знала, что они поблизости. Но думала, мы достаточно далеко, чтобы избежать опасности.

Призрак с шумом выдыхает.

– Она ошибалась.

Киваю, сердце гулко стучит.

– Тот человек не просто пострадал. Он сбежал. Скорее всего, от людей Стэнтона.

– И спрятал бриллианты в твоей игрушке, – заканчивает Призрак, – потому что знал: они найдут его быстрее, чем он успеет поправиться.

– Он сказал мне, что его дочь работала на шахтах перед смертью. – Сглатываю, во рту пересохло. – Ему больше незачем было жить, и он понимал, что не выкарабкается. Может, он посчитал эти бриллианты платой за мамину доброту.

Призрак снова замолкает, но его рука находит мою, обхватывая пальцы, всё еще сжимающие завернутые в марлю камни.

– Стэнтон, должно быть, понял, что они пропали, – шепчу я. – Отследил их до того района. До моих родителей. И до меня.

– Значит, мы их используем.

Я хмурюсь.

– Что?

Призрак подается ближе, его глаза хищно блестят от стратегических замыслов.

– Мы используем бриллианты, чтобы уничтожить его.

– Как?

– Дадим Стэнтону понять, что они не потеряны. И не забыты. Такие, как он, боятся потери контроля и разоблачения. Так что пока мы не будем его убивать. Мы ударим по иллюзии. По имиджу, который он выстраивал десятилетиями. И сожжем его дотла. Публично.

Тяжело сглатываю, сердце бешено колотится.

– А потом?

– А потом завершим то, на что у твоих родителей так и не появилось шанса.

47.Призрак

Женева не проронила ни слова с тех пор, как проснулась.

Не потому, что ей нечего сказать. Просто она пытается разобраться в том, что осталось от прошлого.

Она прокручивает все воспоминания. Спокойствие матери. Надежность отца. И доброту, из-за которой их убили.

Я вижу, что с ней происходит: медленное, мучительное переосмысление прошлого в свете того, что она узнала сейчас. Я знаю это чувство предательства. Это такое предательство, когда прошлое у тебя не отняли, потому что на самом деле оно никогда тебе не принадлежало.

Я наблюдаю за ней со вчерашнего вечера. С того момента, как всё встало на свои места за этими затравленными, израненными глазами. Бриллианты. Мужчина в палатке. Правда о том, что Стэнтон сделал с ее родителями. Это что-то сломало в ней. Навсегда.

Женева не замечает, как каждое движение её пальцев, каждый сбившийся вдох выдаёт её с головой. Внутри она рассыпается, но изо всех сил держится, полагаясь на инстинкт и упрямство.

Боже, как же я это понимаю.

Бенедетто сидит в кресле рядом с нами и пьёт виски в девять утра. Он о чём-то напряжённо думает. Ритмичный стук его пальца по стакану не просто нервная привычка. Это звук человека, который мысленно репетирует убийство.

– Вы говорите о психологической войне, – произносит он. – Не просто об убийстве.

Я не смотрю на него. Мой взгляд прикован к Женеве. К мягкой линии ее профиля. К тому, как ее руки сжаты на коленях, словно она что-то держит. Воображаемые бриллианты. Прошлой ночью, когда у нее начался шок, мне пришлось силой разжать ее пальцы, чтобы забрать настоящие.

– Убийство – это просто. Быстро, – говорю я. – А еще это акт милосердия.

Взгляд Женевы скользит ко мне и тут же уходит в сторону.

– То, что он сделал с ее родителями… то, что он сделал с ней… за это он заслуживает худшего, – добавляю я.

Бенедетто хмыкает в знак согласия, но меня волнует только Женева. Чего хочет она. С чем сможет жить дальше. Как бы сильно я ни хотел сделать это ради нее, я не могу.

Это ее битва. Ей ее и выигрывать.

Она выдыхает, медленно и неровно:

– Тогда мы заставим его потерять всё. Не только свободу. Имя. Наследие.

– Нам нужны доказательства, – говорит Бенедетто. – Что-то, что свяжет его с шахтами. Одних бриллиантов недостаточно, сладкая.

Свирепо смотрю на него:

– Выбери другое прозвище, мудак.

Бенедетто поднимает руку, притворно сдаваясь.

– Бриллианты – это напоминание, – говорю я. – Кстати, припоминаю, что твоя семья вела дела со Стэнтоном.

Женева напрягается рядом со мной на диване. Я протягиваю руку и беру ее ладонь, проводя большим пальцем по костяшкам. Она не отстраняется, но на Бенедетто теперь не смотрит.

– Стэнтон перестал использовать каналы Мэлоунов еще несколько десятилетий назад, – говорит Бенедетто, покачивая виски в стакане. – Проложил собственные маршруты. Открыл свои порты. Оборзел и кинул нас. Bastardo.

– И Мэлоуны спустили это на тормозах? – спрашиваю я, прекрасно зная, что это не так.

Он безрадостно улыбается:

– Мы не гоняемся за призраками.

Указываю на себя:

– Смею не согласиться.

– Мы не гоняемся за призраками, которых нельзя поймать.

– Справедливо.

Женева не поднимает головы.

– И что для тебя значит Стэнтон?

– Для меня? – Бенедетто смотрит на неё. – Не так уж много. Но для семьи он соперник. А значит, угроза.

– А от угроз избавляются, – вставляю я.

– В конечном итоге.

Выгибаю бровь:

– Пытаешься мне что-то сказать?

Силовик улыбается, но в этой улыбке нет ничего доброго.

– Отдайте моей семье Стэнтона, и, возможно, они перестанут думать, как бы использовать тебя в своих интересах.

– Я думал, мы разобрались с этим в прошлый раз, когда они попытались. – Я пожимаю плечами. – Но я всегда готов к новым испытаниям.

Бенедетто качает головой.

– Если ты выдашь Стэнтона, это во многом поможет унять гордость Джулио. И заодно напомнит Мэлоунам, что ты не наш враг.

– Но и не ваш союзник.

– Нет, – соглашается Бенедетто. – Но мог бы им стать. Враг моего врага – всё равно мудак. Или как там говорится.

Женева закусывает нижнюю губу. В этом странном коротком затишье между военными стратегиями и виски проскальзывает искра веселья и привычная доля раздражения по отношению к Бенедетто. Я с облегчением это подмечаю.

– Осторожнее, Док, а то я подумаю, что ты с ним согласна.

– Уверен, что согласна. – Бенедетто подается вперед, ставя пустой стакан на стол. – Ваши бриллианты – это рычаг давления. Но нам нужно больше. Имена. Порты. Логистика. Всё, что раскроет его операции.

Женева наконец смотрит на него:

– Ты нам поможешь?

– Я дам вам то, за что меня не убьют, – отвечает Бенедетто. – Остальное? Мы возьмем сами. Но ты должна кое-что понять, сладкая…

Я демонстративно громко кашляю.

– Э-э… сладкая картошечка, – бормочет Бенедетто. – Женева, если ты поднесёшь спичку к пороховой бочке, то уже не сможешь просто уйти, когда всё вспыхнет.

– Не уйду. Я хочу смотреть, как он горит.

Он ухмыляется:

– Ты такая же безжалостная, как Призрак. Просто не выставляешь это напоказ.

Она не отрицает. Её молчание говорит больше любых слов. Это связь. И, блядь, я чувствую её до самых костей.

Да, она сильная. Безжалостная, несомненно. Мстительная, абсолютно. Но под всем этим всё ещё та самая женщина, которая держала меня за руку в темноте. А в ответ я назвал ей своё настоящее имя, надеясь когда-нибудь услышать от неё признание в любви.

Однажды…

Сидя напротив нее в мягком утреннем свете, я чувствую то, чего не испытывал с тех пор, как убили Эбби: надежду. Не ту, что живет в солнечном свете и сказках. А ту, что рождается из тьмы, выковывается болью и оттачивается целью. Такую надежду, в которую не просто верят.

За нее сражаются.

Ради нее убивают.

Ради нее умирают.

Бенедетто хватает свой стакан со стола и поднимается на ноги.

– Я закину удочки. Но будьте готовы. Как только пронесется слух, что вы копаете под Стэнтона, часики затикают.

– Тогда тебе стоит шевелить задницей, – говорю я.

Он фыркает, направляясь на кухню. Звон льда о хрусталь кажется оглушительным в тишине, когда он снова наполняет стакан.

– Кстати, ты мне должен за то, что я нянчился с Телфордом.

Пренебрежительно отмахиваюсь:

– Не делай вид, будто тебе не нравится пытать людей.

Бенедетто посмеивается:

– Ну да, только этот был дерганым и вонял мочой. Мелкий ублюдок постоянно спрашивал, вернешься ли ты, чтобы закончить начатое.

– Ему следовало назвать имя, пока был шанс, – пожимаю плечами. – А тебе что-то сказал?

– Нет. Даже когда я проявил креативность.

Женева вздыхает:

– Наверное, он и правда не знал, кто его нанял.

– Виновен за компанию. – Я подмигиваю ей. – Примерно как мы с тобой.

Нас прерывает стук. Три быстрых удара в дверь квартиры. Женева вздрагивает. Мы с силовиком одновременно тянемся к оружию.

Бенедетто медленно отлипает от стола.

– Ждешь кого-то?

Женева качает головой.

Стук повторяется. Я подхожу к двери и смотрю в глазок.

– Ну, приехали.

Женева тут же вскакивает.

– Кто там?

– Твоя лучшая подруга. С осуждающим видом. И кофеином в руках.

С её лица мгновенно сходит краска.

– Чёрт. Сара.

Выгибаю бровь.

– Впустишь её или мне изобразить захват заложника?

Женева бросает на меня испепеляющий взгляд и несется к двери. Перед тем как отпереть замок, она мешкает, после чего шепчет:

– Только не говори ничего странного.

– А что именно считается странным? – шепчу в ответ.

Она приоткрывает дверь с натянутой улыбкой, больше похожей на гримасу.

– Привет!

Глядя в глазок, я наблюдаю, как Сара разражается тирадой, способной поднять мертвых.

– У тебя должна быть чертовски веская причина так игнорировать меня, Женева Линн Эндрюс, потому что мне оставалась всего одна документалка про маньяков до того, как заявить в полицию о пропаже человека…

– Я в порядке. Всё нормально. – Женева встает в дверном проеме, словно живая баррикада. – Тебе не обязательно было ехать в такую даль.

Сара в шоке смотрит на нее:

– Ты была в Новом Орлеане и на три дня пропала с радаров, чтобы погулять на Марди Гра, хотя ты ни разу в жизни даже на день рождения ни к кому не ходила. Я решила, что у тебя случился срыв.

Ну… в каком-то смысле случился.

– Прости, что заставила волноваться, – быстро говорит Женева. – Мне просто нужно было ненадолго сбежать.

Сара наклоняется в сторону и хмурится, когда Женева выходит в коридор, пытаясь закрыть за собой дверь.

– Пойдем позавтракаем. Я всё объясню…

Сара подныривает под ее руку и уверенным шагом заходит в гостиную.

И застывает.

Её взгляд скользит по комнате и останавливается на Бенедетто, который непринуждённо прислонился к кухонной стойке со стаканом виски в руке, а затем на мне, стоящем за дверью. На столе вперемешку лежат документы, карты и фотографии с камер наблюдения в высоком разрешении.

Я ухмыляюсь, ожидая, как Женева будет объяснять этот пиздец.

Сара скрещивает руки на груди:

– Не хочешь объяснить, почему здесь находится серийный убийца, а также беспринципного вида субъект, распивающий алкоголь на твоей кухне?

Бенедетто поднимает стакан:

– Мы планируем вечеринку.

– Тематика – шикарная месть, – произношу я.

Женева бросает на меня взгляд, способный уничтожать планеты.

– Проходи и заткнись, – шипит она Саре сквозь стиснутые зубы, хватая ее за локоть и втаскивая внутрь, после чего захлопывает дверь.

Сара моргает.

– Ладно, полегче. И вообще-то, больно.

Женева разворачивается и марширует в гостиную, словно готовясь к битве.

– Тебе не следовало вот так врываться!

– Я принесла кофе! – кричит Сара, поднимая два стаканчика, как щит.

Женева хватает один и выпивает половину залпом, будто это сильнейшее успокоительное.

– Сара, я тебя люблю. Правда. Но пожалуйста, просто… сядь и не паникуй.

– Слишком поздно, – говорит Сара, плюхаясь в кресло. – Я уже мысленно набрасываю твой некролог.

48.Женева

Сара в моей квартире.

С ними.

Я не могу дышать.

Моя лучшая подруга сидит в гостиной со скрещенными на груди руками и вскинутой бровью, переводя взгляд с Призрака на Бенедетто. А затем на хаос, творящийся на столе, словно пытается решить: мне промыли мозги, взяли в заложники или я окончательно спятила.

Справедливости ради, скорее всего, всё сразу.

Призрак не шевелится. И это почему-то пугает сильнее, чем если бы он двигался. Он просто наблюдает за ней с этой своей нервирующей невозмутимостью. Бенедетто выглядит позабавленным, но его и чужая смерть забавляет.

Сара – моя лучшая подруга. Из тех людей, кто бросит работу посреди смены, стоит мне только сказать, что это срочно. Она преданная. Умная. Я доверяю ей безоговорочно. А теперь из-за неё мы уязвимы.

Черт.

Я сижу на диване между Сарой и Призраком, улыбаясь и стараясь не выглядеть так, будто в уме просчитываю варианты, как сохранить ей жизнь.

– Всё не так, как кажется.

– Кажется, что ты замышляешь что-то незаконное с самым настоящим психопатом и парнем… – Сара поворачивается к Бенедетто. – Ты вообще кто такой?

– Бенедетто, – отвечает он. – Друг Дока. Точно не замешан ни в чём противозаконном. Я занимаюсь логистикой.

Призрак закатывает глаза.

– Ты забыл, что сделал с «решалой»?

– Это всё ещё логистика, – парирует Бенедетто, потягивая виски.

Я прочищаю горло.

– Мы… работаем над одним деликатным делом. Мы можем поговорить позже?

Сара качает головой.

– Если ты в опасности, я никуда не уйду.

– Женева, – тихо произносит Призрак, не отрывая от неё взгляда. Всего лишь моё имя, но я слышу в нём скрытое предупреждение. Он позволяет мне разобраться самой. И это пугает до чертиков, потому что я знаю, что будет, если я не справлюсь.

Я беру подругу за руки, нежно сжимаю их, а затем отпускаю.

– Сара, послушай меня. Я знаю, ты волнуешься. И знаю, ты думаешь, что я спятила, но это не так.

Она хмурится.

– Тогда объясни, что происходит. Потому что с моего ракурса ты сидишь рядом с осужденным серийным…

– Он спас мне жизнь. Помнишь?

Она вздыхает.

– Помню.

– Буду с тобой честна. Я поехала в Новый Орлеан не просто для того, чтобы отдохнуть. Я шла по следу, связанному с убийством моих родителей. И Призрак мне помогает.

Взгляд Сары скользит к Бенедетто.

– А он?

– Он независимый консультант по стратегическому убеждению, – выдаю я с максимальным достоинством, на которое способна.

Бенедетто подмигивает поверх стакана.

– С радостью предоставлю рекомендации.

– Не надо, – бормочу я.

Сара выдыхает.

– То есть ты утверждаешь, что тебе ничего не угрожает?

– Нет. Призрак по-прежнему меня защищает.

Она окидывает изучающим взглядом меня, затем Призрака. Мои мышцы напрягаются. Чтобы скрыть неловкость, я тянусь за стаканом с виски, который Бенедетто налил мне ранее, и делаю большой глоток.

Призрак ко мне не прикасается, но его глаза следят за каждым моим движением. Этот взгляд почти осязаем – призрачное прикосновение, которое неизменно оставляет на мне клеймо.

– О боже мой, – выдыхает Сара. – Ты спишь с ним, да?

Призрак пожимает плечами.

– Ну, прямо сейчас нет.

Я стону, игнорируя то, как горят щеки.

– Заткнись. Призрак.

Сара выглядит так, будто переосмысливает все свои жизненные решения.

– Мне позвонить твоему психотерапевту? Или в ФБР?

– Они мои друзья.

Она фыркает.

– Друзья, которые распивают алкоголь на твоей кухне и выглядят так, словно ради веселья закапывают трупы?

– Веселье – понятие субъективное, – замечает Бенедетто.

Сара смотрит на него в упор.

– Звучит не очень утешительно.

Бенедетто улыбается и делает еще один глоток, с таким видом, будто находится на бранче в загородном клубе.

Я отмахиваюсь.

– Не обращай на него внимания. Он просто обожает моральную неоднозначность.

– И виски, – добавляет Бенедетто. – Но в основном неоднозначность.

Призрак вытягивает руку вдоль спинки дивана, кончиками пальцев задевая мое плечо.

– Ты ведь всё ещё жива, правда? Это должно хоть что-то значить.

Сара зажимает переносицу.

– Значит. Но я хочу и дальше оставаться в живых.

– Тогда доверься мне, – говорю я. – Всё под контролем.

– В это верится с трудом, когда ты сидишь рядом с парнем, который попал в национальные новости за то, что заменил чужой инсулин отбеливателем.

Призрак пожимает плечами.

– Надо было читать этикетку. Там сказано: «Уничтожает девяносто девять и девять десятых процента всех проблем».

Сара поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза.

– Женева.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

– Мы работаем над чем-то крупным, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Виктор Стэнтон – спонсор университета, лощеный миллиардер с безупречной репутацией – именно он организовал убийство моих родителей.

Выражение лица Сары меняется, но она молчит. И на том спасибо.

– Но это еще не всё, – продолжаю я. – Стэнтон не просто убийца. Он построил целую империю на коррупции, включая нелегальную добычу ископаемых, кровавые алмазы и торговлю людьми. И всё это скрыто за благотворительными фондами и академическими грантами.

– Как всё это связано с твоими родителями? – спрашивает она.

– Один из рабочих сбежал с алмазной шахты неподалеку лагеря. Моя мама пыталась спасти ему жизнь, но он был слишком тяжело ранен и в итоге умер. Без ведома моих родителей он спрятал среди их вещей неограненные бриллианты на миллионы долларов. Стэнтон решил, что они в курсе, и послал за ними убийц. Когда они не отдали камни, их убили.

– Ох, Жен, мне так жаль.

Я сжимаю кулаки, борясь с волной эмоций, вызванной сочувствием подруги.

– У нас есть доказательства. Пока не все, но скоро мы это исправим. Я хочу уничтожить его имидж вместе с его наследием, чтобы единственное, с чем ассоциировалось его имя – это убийства.

Я встречаюсь с ней взглядом, несмотря на то, как сжимается грудь.

– Вот почему здесь Призрак. Почему здесь Бенедетто. И почему я не рассказала тебе, что происходит. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Ты единственная семья, которая у меня осталась.

– Ну уж блядь нет, – Призрак хватает меня за шею сзади и резко притягивает к себе. – Не хочешь повторить, Док?

Я поднимаю на него взгляд, вдыхая его запах, ощущая исходящую от него силу и напряжение.

– Ты знаешь, что я имела в виду.

Он прищуривается и сильнее сжимает руку у основания моей шеи, проводя большим пальцем по пульсу, словно напоминая мне, что именно благодаря ему он бьётся.

– Скажи это, – тихо произносит он, так, чтобы услышала только я. – Ты моя, Женева. И это не временно и не зависит от обстоятельств. Мы оба это знаем.

Мир исчезает, и остаёмся только мы вдвоём и жар, который всякий раз разливается по моим венам, когда он говорит со мной таким тоном.

– Ты не моя семья, – шепчу я. – Ты – моё всё.

Он едва касается моих губ своими. Это даже не поцелуй, а лишь дыхание, напряжение и обещание того, что ждёт нас после всего, через что нам ещё предстоит пройти. Он отстраняется прежде, чем я успеваю потянуться к нему. Маленькое наказание.

Сара прочищает горло. Громко.

Я отстраняюсь, щёки горят, пульс бешено колотится, но теперь совсем по другой причине.

Она смотрит на нас широко раскрытыми глазами.

– Ладно. Так. Это отвечает на все вопросы.

– Сара…

– Нет-нет. Я поняла. – Она отмахивается, но голос становится мягче. – Теперь я понимаю, что происходит между вами… почему ты мне ничего не рассказала. Почему не могла.

Она снова смотрит на Призрака, но на этот раз с чем-то похожим на понимание. Не с доверием, конечно. Но уже и не со страхом.

– Ты не просто её защищаешь, – говорит она ему. – Ты бы сжёг человека заживо, чтобы согреть её.

Призрак коротко кивает. А затем не мигая смотрит на неё.

Она потирает руки.

– Возможно, из психопатов действительно получаются лучшие парни. А ты, – добавляет она, поворачиваясь ко мне, – не сбилась с пути. Ты просто добиваешься справедливости.

– И мести.

– Если вы собираетесь уничтожить ублюдка Стэнтона, вам нужна стратегия, – говорит она. – Публичная. Контролируемые сливы информации, спланированные циклы в прессе, формирование нужного нарратива. И начинать нужно прямо сейчас, пока он вас не опередил.

Призрак склоняет голову набок, изучая мою подругу.

– Хочешь раскрутить эту историю?

Она поджимает губы.

– Я директор по коммуникациям, а не волшебница. Но если у тебя есть на него компромат, я могу похоронить его под ним.

Бенедетто тихо присвистывает.

– Она мне нравится.

Я выдыхаю.

– Значит, ты поможешь?

– Разумеется, – отвечает Сара. – Но нам понадобятся одноразовые телефоны, чистые электронные почтовые ящики и список всех скелетов, которые этот тип прячет в своём шкафу.

Призрак ухмыляется так широко, словно наступило Рождество.

– Добро пожаловать в команду.

Сара бросает на него свирепый взгляд.

– Спасибо, но мне нужен шлем. И дежурный адвокат. И, возможно, экзорцист, потому что в меня точно вселился бес, раз я в это ввязываюсь.

Бенедетто ей подмигивает.

– Ты отлично впишешься.